Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

Ребята переглядывались, взгляды скользили по кругу, задерживаясь на мне. Я молчал, не спешил ничего говорить, и в этой тишине повисло что-то важное.

Мартын скривился, потом вздохнул и нехотя буркнул:

– Ну, начинай уже, командир.

Слово «командир» далось ему нелегко. Он отвёл глаза, сжал губы. И всё же признал наконец моё главенство. И это дорогого стоило.

Я кивнул, взял ложку, зачерпнул обжигающей похлёбки, поднёс ко рту. Вкус мгновенно разлился по языку.

– Вкусно, – сказал я и протянул ложку Акиму: – Налетайте, товарищи бойцы боевого отряда «неуловимые мстители», пока не остыло!

Нина взяла вторую ложку, зачерпнула, поднесла к губам, подставляя ладошку, чтобы ничего не капнуло. Глотнула, прикрыла глаза.

– Ох, хорош суп, – выдохнула она и передала ложку Мартыну.

– А хорошее название! – сказал Аким, глотая слюну и вытягивая шею, когда это его очередь суп хлебать подойдёт.

Я смотрел на них и думал, что, может быть, именно такие минуты и держат людей на плаву. Не подвиги и не битвы, а всего-то общий котелок, горячая похлёбка, тихий вечер в лесу и живые, которые рядом.

Котелок быстро опустел. Мы выскребли остатки, потом Аким собрался было дно вылизывать, за что получил от Нины лёгкий шлепок по затылку. В ответ безобразник только ухмыльнулся, вытирая рот рукавом.

– Теперь мыть, – сказал я, собирая ложки.

Нина вдруг замерла, подняла голову и окинула нас перепуганным, растерянным взглядом:

– А какой сегодня день? – тихо спросила она.

Мартын пожал худыми плечами, Аким шмыгнул носом.

– Я уже и не знаю, – с досадой протянул Мартын. – Сбился со счёту.

– Мы же считали с самого начала, – голос у Нины дрогнул. – Как же так… неужели всё зря?

– Да погоди ты паниковать, – деловито осадил её Аким и, отставив котелок, принялся загибать грязные пальцы. – Когда мы бежать хотели, помнишь? Шестое мая было. А седьмого, в ночь, мы сбежали. А сегодня… выходит…

Он замолчал, растерянно глядя на свои растопыренные ладони.

– Восьмое, – тихо сказал я. – Сегодня восьмое мая.

Нина с шумом выдохнула, словно сбросив с плеч тяжёлый камень.

– Восьмое, – радостно повторила она. – А я боялась, уже больше. Кажется, будто мы тут целую вечность по лесу бродим.

– А завтра, получается, девятое! – весело воскликнул Аким.

И вся троица со странными, заговорщицкими улыбками уставилась на меня.

– Стёпка, ты чего? У тебя же день рождения завтра! – радостно выпалил Аким, едва не подпрыгнув. – В детском доме же, помнишь, как твои пятнадцать праздновали перед самым распределением…

Пятнадцать? А ведь я был уверен, что мне восемнадцать. Да, точно, вот завтра и совершеннолетие. И детина я рослая, если только кормить вовремя. Тогда почему по бумагам я на два года младше?

Память реципиента услужливо подкинула ответ. Это же дядька мой постарался, когда сдавал меня в приют. Соврал про возраст, чтобы меня оформили как малолетку и гарантированно забрали, а освободившаяся жилплощадь досталась ему. Да уж, меняются времена, а люди не очень. Не только москвичей губит квартирный вопрос, оказывается.

В пятнадцать лет из детдома прямиком гнали в ремесленное училище или ФЗО, а останься я по документам старше – дядьке пришлось бы со мной возиться.

– Фух, не пропустили. Шестнадцать лет не каждый день бывает, – весело поддакнула Нина, и в её глазах блеснуло облегчение.

– Ага, как и семнадцать и восемнадцать… – деловито кивнул Аким.

– Ну, раз день рождения, значит, день рождения, – согласился я, выдавив улыбку. – Только мне восемнадцать. Потом расскажу, как так получилось.

Про себя же горько усмехнулся: как же это символично – день рождения и девятого мая. Прямо в День Победы. Только до этой победы ещё долгих три года большой крови. Но где наша не пропадала, может, нашими усилиями в этом прошлом победа наступит куда раньше.

– Будем праздновать? – с надеждой спросил Аким.

– А то! – твёрдо сказал я. – Почему бы и не отпраздновать.

Нина снова одарила меня взглядом, полным обожания, а Мартын отвёл взгляд, вздохнул и покосился в сторону поляны с цветами. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Ладно, бойцы, давайте спать, – сказал я, поднимаясь. – День был тот ещё. Давайте-ка на боковую.

Аким и Нина полезли в шалаш, а Мартын задержался.

– Ты иди ложись, – сказал я тихо. – Я пока посторожу. Через пару часов разбужу.

Мартын хотел возразить, но сил не было. Он коротко кивнул, отполз в глубину шалаша и через минуту уже дышал ровно и глубоко.

Костёр я аккуратно присыпал сырой землёй, чтобы не дымил. В лагере стало темно и зябко.

Я так просидел несколько часов, прислушиваясь к ночному лесу. Внутренние часы подсказывали, что уже пора.

Я залез в шалаш, осторожно тронул Мартына за плечо. Он мгновенно подорвался.

– Тихо ты, – поспешил я его успокоить.

– Что случилось? – настороженно спросил он спросонья.

– Я ухожу в Денисовку на разведку. Нам нужны одёжка, еда, лекарства. Без этого мы долго не протянем.

– Один? – Мартын сел, вглядываясь в темноту. – Опасно же. Полицаи там, немцы.

– Один, – сказал я. – Ты остаёшься за старшего. Если я не вернусь к утру, как сможешь ходить, уводи их глубже в лес, ищите партизан.

– Понял, – глухо сказал он, а помешкав, добавил: – Но ты лучше вернись.

Я улыбнулся, правда в черноте ночи он мог и не увидеть улыбки, кивнул, взял винтовку и вышел из шалаша. Конечно, вернусь. Ведь мы в ответе за тех… и за этих… Вот сколько в тебе силы быть защитником, за стольких и в ответе.

Глава 7

Жлобинский район. Деревня Денисовка.

9 мая 1942 года.

Майская ночь густой темнотой накрывала лес, лишь на западе едва теплилась узкая багровая полоса заката. Здешние места я неплохо знал, ну насколько это можно было, с учетом стольких лет. Но Ржава русло не поменяла, озерцо, к которому и тянулся наш ручей, было там же. А недалеко от этих мест, как оказалось, на околице ближайшего к лесу огорода, возвышались несколько десятков тысячелетних курганов-захоронений дружинников. Эх… давно я тут не был. С прошлой жизни, поди.

Чтобы скрытно выйти к Денисовке, взял левее: бесшумно перемахнул через ручей, миновал цепкий осинник и по-пластунски вполз на лесистый пригорок. Оттуда обзор на деревню открывался как на ладони.

Двигался я быстро, но оставался на пределе внимания. Ступал по-кошачьи, мягким перекатом с носка на пятку, на ощупь проверяя почву, чтобы не хрустнул сухой сучок. Когда закат окончательно выцвел в пепел и навалилась темень, я выполз на гребень высотки и приник к влажной, остывающей земле.

Денисовка распласталась в лощине. Черные горбы соломенных крыш тяжело сливались с мраком. Оккупация диктовала свои правила: ради светомаскировки окна хат были глухо занавешены рядном или забиты досками, и лишь в паре мест сквозь щели сочился желтушный свет коптилок.

– Зачем? Не бомбят же тут! – одними губами удивился я.

У крайней избы, где начинался выгон, маячила сутулая тень. В скудном свете звезд маслянисто блеснул ствол винтовки. Полицай. Местный «бобик» с белой повязкой на левом рукаве зябко топтался на посту, охраняя покой немецкого гарнизона.

Сука… хуже немца в моем понимании был только тот, кто предал свой народ, кто прислуживал им. Понятное дело, что было разное, и обстоятельства… Но нет. Коллаборанты – враги. Точка. Есть такие моменты в истории, когда нельзя сомневаться. Когда необходимо видеть только белое и черное, но не серое. Иначе, если допускать сомнения, не победить.

Да и в чем сомневаться-то? В том, что полицаи помогали уничтожать свой же народ? Глупо, если факты на лицо.

Я лежал, вжимаясь в землю, и запоминал схему деревни. Подмечал, где плетень повыше, где торчит журавль колодца, где удобнее залечь в засаду, да какими тропами может ходить патруль. Конечно же не в каждой деревне будут даже полицаи.

Минул час, а может, и полтора. Снизу то и дело долетали обрывки чужого гортанного гогота, надрывался цепной пес. В какой-то миг ночную тишь прорезал короткий, захлебывающийся детский плач. Он оборвался страшно и мгновенно, будто ребенку намертво зажали рот ладонью. Я терпеливо ждал, пока пробирающий до костей холод не загонит полицая в сени, а редкие щели света в деревне погаснут.

Наконец улица вымерла. Угомонились собаки, лишь ветер тревожно шуршал прошлогодним сухостоем. Пригнувшись, я бесшумно заскользил вниз.

Двигался по старому, заросшему ивняком оврагу. На дне промоины я был надежно скрыт и от проселочной дороги, и от дворов. Извилистый глинистый желоб вывел на задворки деревни. К тому самому двору, о котором рассказывала Нина.

Узнать дом было не сложно. Девчонка описала его так, что хоть в писательницы ей податься, когда мы победим. Уж больно правильно картинку словами нарисовала. Крайняя хата тонула в разросшемся бурьяне. Крыша крытая старой, потемневшей от дождей соломой, печная труба чуть завалилась набок.

Я замер в зарослях. В глухом оконце, выходившем на задний двор, мерцал тусклый свет лучины.

Парой коротких, рваных перебежек я преодолел открытое пространство, припал к срубу и вжался спиной в шершавые бревна. Из-за толстой стены доносился приглушенный бубнеж голосов.

И вдруг оттуда пробился звонкий, беззаботный детский смех. Эта чистая радость прозвучала дико в задушенной оккупантами деревне, всего в паре километров от немецкого донорского концлагеря, где из таких же детей выкачивали кровь для вермахта.

Из-за бревен глухо донесся усталый, надтреснутый женский голос:

– А ну, бегом спачывать! Каму казала! Инакш бабай учуя и забярэ!

Я осторожно заглянул в мутное, неровное стекло. Занавеска из грубой рябой мешковины оставляла узкую щель. В тесной горнице, на выскобленном добела столе, чадила самодельная коптилка из сплющенной гильзы. Дрожащий язычок пламени выхватывал из мрака беленый бок русской печи и троих русоголовых погодков. В длинных, залатанных рубашонках они жались друг к другу на широкой лавке.

Их мать – по всей видимости, та самая Глаша, – изможденная, рано ссохшаяся женщина с уставшим, потухшим взглядом месила в деревянной квашне серое тесто, готовя его подходить к утренней выпечке на теплой лежанке.

Дети всё шептались на лавке и хихикали, никак не желая угомониться, а Глаша лишь безнадежно вздыхала и цыкала на них.

Меньше всего мне хотелось пугать эту вымотанную страхом семью, свалившись им как снег на голову. Но выбора не оставалось. Костяшкой пальца я коротко дважды стукнул в стекло.

Дети мгновенно оцепенели. Младший испуганно пискнул:

– Мати! Бабайка! – и с головой нырнул под дерюгу.

Глаша вздрогнула всем телом, будто ее ожгли кнутом. Она мучительно медленно повернулась и вперила остановившийся взгляд в черноту окна.

– Кто гэта, матуля? – дрожащим шепотом спросил старший.

– Цыц! Дзед Барадзед прыйшоу да малых дзетак, якия не спять, – одернула она, лихорадочно вытирая руки в муке о старый передник.

Сделала неуверенный шаг, подошла вплотную и приникла бледным, бескровным лицом к холодному стеклу.

Наши взгляды встретились. В ее широко распахнутых глазах не было ни капли удивления, только ужас. Это был обреченный взгляд человека, который каждый вечер ждал неизбежного конца, ждал пьяных полицаев или карателей. И вот сейчас она наверняка решила, что беда сама постучала в дом.

Я прижался губами к самой щели в раме и громким шепотом, чтобы она смогла прочесть по губам, сказал:

– Не бойтесь, Глаша. Свои.

Услышав русскую речь, увидев край винтовки за моей спиной, он на шаг отступила от окна. Что сейчас происходило в ее голове догадаться несложно. Наверняка она приняла меня за партизана. Впустить меня, подвергнуть себя и детей опасности за связь с бандитом. А не пустить, предать свой народ. В мучительных сомнениях она застыла и теперь не знала что делать.

И все же она нашла в себе мужество и решительно кивнула в сторону входной двери.

Я бесшумно обогнул сруб. Тяжелая уличная дверь едва слышно скрипнула. В непроглядной темени сеней Глаша приоткрыла створку ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.

Я скользнул в стылую, пахнущую квашеной капустой и мышами темень, и плотно притворил за собой дверь. Из приоткрытой двери в горницу падал тусклый луч света, Взгляд женщины тут же упал на длинный ствол немецкого карабина за моим плечом.

– Хто ты таки? Што надо? – затравленно выдохнула она, посмотрев исподлобья, инстинктивно загораживая собой проход в хату.

– Я от племянницы вашей. От Нины, – тихо ответил я. – Помните такую?

Глаша распахнула рот в немом крике. Колени ее подогнулись, и она стала оседать по дверному косяку. Я едва успел подхватить ее под локоть. Женщина прижала трясущуюся ладонь к губам и выдавила:

– Ниночка?.. Живая? Царыца нябесная… Она жива⁈

– Жива, – я ободряюще сжал ее плечо и отпустил. – Мы вырвались из Красного Берега. Нам нужна ваша помощь, Глаша. Без вас мы загнемся. Мы босые и голодные. В лесу со мной Нина и еще двое таких же детей.

– Матка Боская… Дзетки ж вы бедныя. Нашто им гэта вайна проклятушчая? За што дитям муки гэтакия? – Глаша запричитав, мелко затряслась, едва сдерживая слезы.

Из-за дощатой перегородки вдруг донесся сонный, капризный голосок:

– Мати, з ким ты там?

Глаша мгновенно прижалась спиной к двери в горницу, словно закрывая амбразуру, и ответила с нарочито ровным, убаюкивающим раздражением:

– Спи, Валюшка. То кот шалудивы у сенцы пробрауся, шуршить тут, ганю яго.

Она постояла, напряженно прислушиваясь к звукам в избе. Убедившись, что дочь засопела, повернулась ко мне и зашептала:

– Пошто ты, голуб сизы, сюды сунууся… Ой, зря. У нас со учэрашняго дня нехристи лютують. Облаву готовять. Усё рыскають па дворам, исшуть тых, што патруль нямецкий у лесе порешили…

Она осеклась. Её взгляд снова притянуло к стволу винтовки. Глаза расширились от ледяного понимания.

– Матка Божья… Так гэто – вы? – она в ужасе зажала рот ладонями. – Уходи! Хрыстом Богом молю, уходи! У мене дзети мал-мала меньш, свекарка няхадячая. Прознають – вас порешать, а нас разом с хатой заживо спалять! Пожалей!

– Я уйду. И больше никогда к вашему двору не приближусь, – чеканя каждое слово, пообещал я. – Клянусь. Но сейчас помоги нам. Там Нина на голой земле стынет. Дай хоть тряпье какое.

Глаша мучительно зажмурилась. Затем резко, где-то даже отчаянно кивнула.

– Стой тутачки. Да шчалей не суйся, – бросила она и беззвучной тенью скользнула обратно в хату.

В сырой темноте сеней повисла тягучая тишина. Слышно было лишь, как она торопливо, стараясь не звенеть, шарит по сундукам.

– Глашка! – скрипнул из-за печи старческий голос, очевидно, свекрови. – Што ты там возишься? Али квашня убежала?

– Спите, матуля! За дровами я у сени выйшла, печ к утру тапить! – с ходу нашлась Глаша, стараясь, чтобы голос звучал повседневно-устало.

Я всё это время стоял, припав правым глазом к широкой рассохшейся щели во входной двери. Сквозь кривой плетень улица просматривалась отменно. В комендантский час деревня была вымершей.

Но вдруг, в бледном свете звезд, от крайней ограды отделилась странная тень. Скрюченный, как древний пень, дед медленно брёл по обочине, ведя в поводу мосластую, истощенную лошаденку.

Мозг сразу выцепил аномалию: почему не цокают копыта? Я присмотрелся. Ноги клячи были густо обмотаны тряпьем. Через её впалую спину были перекинуты два туго набитых мешка.

Крайне подозрительно. Куда это старик попёрся в глухую ночь с грузом, рискуя получить пулю от первого же патруля?

А дедок тем временем миновал зону видимости окон крайней хаты и вдруг кардинально преобразился. Спина резко выпрямилась, старческая сутулость исчезла. Походка стала пружинистой, шаг широким и легким. Этот «дед» дал бы фору любому молодому. Он уверенно, по-хозяйски свернул на неприметную тропу и растворился во мраке оврага. А вот это уже было чертовски интересно.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула. В руки мне тяжело ткнулся увесистый холщовый узел.

– Тут бульба вароная, горстка сухарэй ржаных з лебядой и чэрамшой… Сала старого шматок на дне сундука знашла. Чым богаты, холопец… – Глаша виновато и горько выдохнула. – Сами не пируем. На дне исподнее мужнино, портки да свитка теплая, царствие яму нябесное. Одеялка-коудра вот байковое… у Валюшки стянула, укутаешь Ниночку… А тяпер уходи с Богом.

– А из лекарств есть что? – глухо спросил я, закидывая увесистый узел на плечо.

– Да откуль жа у меня леки? – горько всплеснула она худыми руками. – Ироды усё подчыстую выграбли. Я там на дно бутыль сунула, первач на травах. Рану якую промыть али кого с живота скрутить. И прополиса катышек, пожевать от хвори. Пожди…

Она снова бесшумно нырнула за дверь и тут же вернулась:

– Вось, кателок возьми, да, худой, но я смолой замазала, воду удержит. Да нитка с иглой. Яшчэ лапти Митькины прыхвати, вяликия яны, аднак дитям ноги абмотать сгадзятся.

Она застыла, умоляюще глядя на меня. Ей явно хотелось, чтобы я исчез. Но уходить было рано:

– Партизаны наши где? – шепотом бросил я. – Слухи по дворам ходят?

– Ходють, милый, ходють. Да и ты бы ишоу з Богам, – тревожно забормотала она, пугливо косясь на дверь хаты. Но я ждал ответа чуть более подробного.

Слухи о партизанах – это конечно не оперативная информация. Но собрав воедино выводы делать можно. И, как показывает ситуация, вряд ли получится нам осесть спокойно в какой деревне. Так что только партизаны. Я-то сам пошел бы к лестным народным мстителям, не сомневался. Но Нина, Аким, ну какие они бойцы?

Глаша, наверное, Глафира, посмотрела на меня молящими глазами. Они просили безмолвно, но красноречиво, чтобы быстрее я убирался от сюда. Я ждал ответа.

– В пуще они, где ж еще. Надысь на большаке грузовик немецкий пожгли, мяшки забрали. Германец нынча лютуе. Як з цапи сорвалися, па лесу рыскають… Скорей бы ужо выгнали гэту погань…

Она осеклась, испугавшись собственных смелых слов, и торопливо, размашисто перекрестила меня во тьме.

– Усё, иди з Богом. И не возвряртайся боле, Христом молю не прыходь.

– Не вернусь, – твердо пообещал я.

Удобнее перехватив поклажу и придерживая винтовку, я выскользнул в стылую ночь. Быстро обогнул сруб, крадучись прошел через заросший огород и нырнул на дно оврага. Пригляделся. Деда с лошадью и след простыл, но на влажном, податливом суглинке четко отпечатались широкие, смазанные следы обмотанных тряпьем копыт, ведущие во тьму низины.

И только я было собрался уходить, как через два дома тишину внезапно разорвал женский крик, полный отчаяния, плача, мольба:

– Прошу, не нужно! Не чапай мяне! Не, не смейте! Людзи, дапамажыця!

Этот вопль пробрал до костей, по спине пробежал холодок. Истошные крики женщины то и дело перемежались грубой грязной бранью и пьяным, сальным гоготом.

На миг я застыл как вкопанный. Холодный рассудок кричал, что нужно немедленно уходить. Лезть туда сплошное безумие, ведь неизвестно, сколько в доме этих полицаев. Но и оставить женщину в беде на растерзание этим тварям я тоже не мог. Ноги сами понесли меня к дому.

Заросшими огородами, сливаясь с тенями, я бесшумно пробирался вперед. Когда пересекал соседний участок, меня заприметила дворовая собака. Пес вскочил и настороженно посмотрел в мою сторону.

– Тише, хороший… свои, не выдавай, – едва слышно шепнул я.

И пес словно всё понял: послушно склонил голову набок, тихо звякнул цепью и лег обратно в будку. У меня всегда были отличные отношения с собаками. Люблю я этих животных, а они такое на раз чувствуют.

Вскоре я оказался у бревенчатой стены дома, где заседали фашистские прихвостни. Осторожно прильнул к окну. Сквозь грязное, мутное стекло в тусклом свете предстала мерзкая картина: на засаленном столе валялась начатая бутылка мутного самогона, а рядом двое ублюдков терзали женщину, с животным смехом пытаясь разорвать на ней одежду. Она истошно рыдала и отбивалась из последних сил.

Быстрым взглядом постарался рассмотреть этих… Одеты они были вразнобой, как бандитская банда, коими они и являлись. На одном была выцветшая, грязная советская гимнастерка со споротыми петлицами и красными звездами, на другом – гражданский суконный пиджак или полушубок поверх засаленной рубахи.

Был виден и главный атрибут нелюдей – белая повязка на левом рукаве. У одного на повязке стояла немецкая печать, надпись «Polizei», у других, из тех чьи повязки можно было рассмотреть, криво нарисованный от руки крест. Заметил пятерых. Но не факт, что всех.

От лютой злости я до хруста сжал кулаки. Рука невольно потянулась к затвору винтовки, но я вовремя себя одернул. Нельзя!

Выстрелы разнесутся по всей округе. Непонятно, сколько их еще в других комнатах или в самой деревне. Даже если я сейчас положу этих, что не факт, грохот мгновенно выдаст наше присутствие. Начнется облава, и я выдам местоположение всего партизанского отряда. Действовать нужно тихо.

Вдруг один из полицаев, громко рыгнув, отстранился от жертвы.

– Пачакай, хлопцы, да ветру, – бросил он, на ходу подтягивая штаны. – Не пачынайте без мене.

– Быстрее, а то не вытерплю! – сказал тот, что марал своим телом солдатскую советскую гимнастерку.

Я понял: вот он, мой шанс. С другой стороны дома протяжно скрипнула дверь. Нащупав на земле тяжелый, увесистый булыжник, я начал бесшумно красться вдоль стены. Обогнул угол и замер.

Выглянул. Полицай пошатываясь, с предательской белой повязкой на рукаве, тот самый, у которого она была не самодельной, стоял у стены, что-то пьяно бормоча себе под нос.

Я тенью скользнул к нему со спины. Набрал в грудь воздуха, сжал камень обеими руками и со всего маху обрушил ему на голову. Удар пришелся с ювелирной точностью, прямо в основание черепа, проламывая затылочную кость, чтобы мгновенно отключить центральную нервную систему и не дать издать ни единого звука.

Полицай на какую-то долю секунды застыл с приспущенными штанами, и словно сломанный манекен, без единого стона начал заваливаться. Я успел подхватить и тихо уложил на землю. Тяжелый, гад, отъевшийся. Так что у меня казалось даже громко, захрустели кости, напряглись мышцы и сухожилия, но я не уронил эту неприятную ношу.

Оставлять труп просто так было нельзя. Если остальные догадаются, что его убили, поднимется тревога на всю деревню. А еще и репрессии начнутся. Пострадают люди. Еще и дознаются, что некто навещал Глашу. Так что… умнее нужно быть. Важно обставить всё так, будто эта пьяная собака сама поскользнулась в темноте и раскроила себе башку.

Мой взгляд упал на подходящий валун, выступающий из земли у деревянного, из прогнивших уже досок, крыльца. Я быстро подтащил тяжелое, обмякшее тело и уложил полицая так, чтобы проломленный затылок точно прижимался к острому краю камня. Мол, напоролся на него при падении. Для полной правдоподобности я подкатил под его сапог камень поменьше, имитируя, обо что он споткнулся.

Взгляд скользнул по прислоненной к стене винтовке убитого. Руки так и зачесались забрать её. Но нельзя. Пропажа ствола сразу выдаст убийство. Зато карманы обшарить стоило. В нагрудном нащупал плотную пачку оккупационных марок.

Соратники вряд ли знали, сколько точно денег он таскал при себе, поэтому купюры я без зазрения совести переложил в свой карман. Не все, чтобы еще больше уменьшить риски. Но деньги, пусть и такие особо грязные, пригодятся. В боковом кармане его галифе звякнули патроны. Забирать все неразумно, поэтому я отсыпал себе ровно половину, чтобы так же у осматривающих тело не возникло лишних подозрений.

Внутри дома женщина уже не кричала, а только глухо, затравленно скулила. Смерть одного ублюдка её пока не спасала, нужно было выманить остальных. Я знал наверняка: как только полицаи увидят мертвого собутыльника, животное желание насильничать у них мигом отпадет.

Стоя у трупа, я с силой грохнул кулаком по бревенчатой стене дома, имитируя глухой удар падающего тела.

Тут же метнулся прочь, растворившись в густых тенях сиреневых кустов.

Это сработало. Полицаи внутри мгновенно притихли. Я прижался спиной к стволу дерева, наблюдая, как в грязном окне мелькнули тени.

– Слышь… там вон Василь валяется, – неуверенно пробасил один из них, вглядываясь во двор.

– Пьяны, что ли, в стельку? – хохотнул второй.

– Да як бы не мертвяк!

Скрипнули петли, и оба полицая торопливо вывалились на крыльцо. Спотыкаясь, они подбежали к убитому и, растерянно ругаясь, начали тормошить безвольное тело.

Женщина к счастью, не растерялась. Пока эти мрази в замешательстве суетились над трупом товарища, она, отчаянно придерживая на груди разорванную рубаху, тенью выскользнула из открытой двери, шмыгнула за угол и ломанулась прочь по темной улице. Спаслась.

Я перевел дух. Что ж, пусть я не вырезал всё осиное гнездо, но хотя бы спас ни в чем не повинную душу и отправил в ад одного предателя. Программа-минимум выполнена.

И, стараясь даже громко не дышать, я тенью скользнул через заросший задний двор и вскоре благополучно вышел к неприметной лесной тропе.

Я бесшумно петлял знакомыми тропами. В голове щелкало, складываясь в цельную картину.

Главное – партизаны здесь, рядом, искать их вслепую по гнилым болотам не придется. Чутье кричало: дед с туго набитыми мешками ушел в лес неспроста. Наверняка снабженец или связной. Осталось лишь аккуратно выследить, куда именно вела та тропа с округлыми следами.

Но это потом. А сейчас: бегом в лагерь, к детям.

Добытая ноша приятно оттягивала уставшие руки. Я шел, глотая холодный воздух, и думал: теперь будет полегче.

Вскоре я вышел к ручью, отыскал знакомую неприметную тропу и по ней зашагал к нашему лагерю. Несколько раз останавливался, вслушиваясь в ночные шорохи, убеждался, что хвоста за мной нет, и шел дальше. Поднявшись на пригорок, я обшарил взглядом темнеющий силуэт шалаша. Из его недр тускло поблескивали глаза Мартына. Боец-молодец.

Он сидел, замерев, напряженно вглядывался в темноту, явно пытаясь понять: я это или чужак. Лишь когда я приблизился вплотную и поднял руку, давая знак, он сразу опознал своего.

Мартын выбрался наружу. Его цепкий взгляд мгновенно упал на чугунок и пухлый мешок.

– Добыл? – не веря своим глазам, выдохнул он. И глухо, с затаенной тревогой добавил: – Долго ж тебя не было. Я уж думал – всё.

– Разведка, дело небыстрое, – тихо ответил я, опуская поклажу на мох. – Главное, что всё вышло чисто.

– Хороша добыча, – Мартын жадно, по-взрослому ощупал мешок. – Что там?

– Бульба, сало, сухари. Одежа теплая. Даже лапти раздобыл, чтобы вам босиком не кровянить ноги. А еще лекарства принес. Ногу твою первачом промоем. Жить будешь, боец.

– Да мне и так уже…

– Первач не повредит.

– Ну да… первач не повредит…

– Думать брось выпить его. Это лекарство.

Я затащил увесистый мешок вглубь елового шалаша. Мартын довольным, но ревнивым взглядом еще раз окинул плоды моей ночной вылазки, а затем напряженно спросил:

– А что там в Денисовке? Фашисты?

– Полицаи сидят, – бросил я, снимая оружие. – Но я смог проскользнуть незаметно.

Мартын тяжело вздохнул и покосился на спящих в углу Нину и Акима.

– Ложись, а я посторожу, – сказал он. – Ты сил больше потратил.

– Мы оба вымотались, не мешало бы поспать хоть пару часов, – отрезал я. – Мы теперь отряд, значит, и караул должны нести совместно, соизмеряя нагрузку с силами каждого. Придется будить ребят.

Мартын спорить не стал, он и сам едва держался на ногах. Мы растолкали заспанных Нину и Акима. До рассвета оставалось часа два.

Я строго-настрого велел разбудить нас, как только небо начнет сереть, и немедленно поднимать тревогу при любой опасности. Проваливаясь в густой, тяжелый сон, я вяло подумал, что неплохо бы обзавестись в лагере хотя бы примитивными солнечными часами. Но это задача на потом.

Однако проспал я явно куда дольше. Открыв глаза, я обнаружил, что ребят в шалаше нет. Пропал и добытый ночью мешок с припасами. Снаружи доносился приглушенный, подозрительно беззаботный шепот.

Я мгновенно перехватил оружие и осторожно выглянул из укрытия.

Дети расстелили на траве пустой мешок, соорудив из него подобие скатерти, и деловито накрывали на стол. В углях едва тлеющего костерка источали горьковатый аромат пекущиеся корневища рогоза. Из скудных Глашиных харчей они умудрились собрать настоящий обед.

Сделали всё скромно, явно стараясь не разбазаривать драгоценные запасы. А в самом центре этого лесного пиршества торжественно высилась маленькая баночка с медом – главное блюдо и немыслимый в этих диких условиях деликатес. Надо же, Глаша нам меду не пожалела. Наверняка из припрятанного отдала. Это очень дорогой подарок.

У меня даже совесть начала поедать. Будет возможность чем женщине отплатить, обязательно это сделаю.

Мартын обнаружился неподалеку, он сидел под раскидистой сосной, массируя больную ногу.

Бдительность они все, конечно, потеряли напрочь, расслабившись в мнимой безопасности. А еще прямо нарушили приказ.

– Чем занимаемся, бойцы⁈ – гаркнул я так, что Нина с Акимом вздрогнули и испуганно обернулись.

– Ой, Стёпа, ты проснулся! – вскочил на ноги Аким, расплываясь в радостной улыбке. – А мы тут праздник для тебя готовим. С днем рождения!

Я сурово сдвинул брови и чеканя каждое слово, произнес:

– Приказ вы нарушили, бойцы. Я велел разбудить меня на рассвете. А сейчас какое время?

– Ну не сердись, Стёпочка, – взмолилась Нина, прижав худенькие руки к груди. – Мы же просто хотели тебя порадовать. Праздник устроить!

Я окинул взглядом их импровизированный пир. Глаза ребят были полны такой отчаянной надежды и мольбы, что весь мой напускной командирский гнев моментально улетучился. Злиться на них было решительно невозможно.

– За подарок, конечно, спасибо, – смягчившимся голосом произнес я. – Но нарушать приказы и разлагать мне тут дисциплину я не позволю.

Мой тон должен был звучать строго, но ребята моментально уловили, что я смягчился. Нина радостно взвизгнула, сорвалась с места и крепко меня обняла. Аким тоже подорвался и, не в силах сдержать эмоции, начал азартно выплясывать на траве корявую, но залихватскую присядку, звонко хлопая себя по коленям.

В этот момент к нам подошел Мартын. Он опирался на суковатую палку, а в свободной руке бережно сжимал охапку только что сорванных лесных ландышей. Переминаясь с ноги на ногу, он неуклюже протянул белоснежный букетик Нине. Он явно собирался произнести что-то важное, но не успел.

– Ой! Какой ты молодец, Мартын! – Нина с радостным возгласом выхватила цветы.

Она совершенно не поняла его жеста. Крутнувшись на месте, девчонка сунула ландыши мне в руки, звонко чмокнула в щеку и радостно выпалила:

– С днем рождения, Стёпа!