Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

Глава 4

Рогачевский район

15 −16 мая 1942 года

Тем временем лагерь окончательно ожил. Из темных нор‑землянок, на яркое солнце, выбирались те, кто пришёл с нами ночью. Разгар дня, солнце уже высоко, погода по‑майски теплая, почти по‑летнему жаркая. Но люди, валившиеся с ног после долгого перехода, спали до этого момента. В землянке прохладно, особенно, если открыт вход. Так что было необычно из прелой, но все же прохлады, выйти на знойную жару.

Выползали все бойцы отряда, которые были на выходе и спали после долгих переходах. Они были с серыми, осунувшимися лицами, опухшими после сна и словно бы после бурной пьянки. Но такие нагрузки, в том числе и психологические тяжело даются организму. Оклемаются. Умоются, поедят, немного активности…

Люди брели к казану. Угли под ним ещё теплились, но вот еда… Ее оказалось недостаточно. Бойцы жадно скребли ложками по дну, выгребая остатки каши. Кашевар же, нервничая, уже засыпал крупу из больших мешков в кипящую воду другого котла. В отряде прибыло, несмотря на потери… Или повар сразу учитывал число погибших. Нечеловеческая арифметика. Надеюсь, что это не так, что всего лишь банальная ошибка.

У самодельных рукомойников плескались ледяной водой, сдавленно фыркали, растирая лица до красноты. Под навесом сухо, с лязгом защелкали затворы винтовок, началась обязательная чистка оружия. В нагревающемся воздухе густо поплыл острый запах щелочи, махорки и ружейного масла.

Выбрались наружу и дети, как мои – да, я считал и Нину и Акима, да и Мартына, но в меньшей степени, ребенком, выходили и другие. Тоже спали днем.

Аким, всклокоченный, в перепачканной рубахе, тут же начал стрелять глазами в поисках приключений. Нас он не приметил, зато увидел двоих партизан, свежевавших у крайнего костра добытых ночью зайцев‑русаков. Пацан тут же бочком, как бы невзначай, подобрался поближе. Мужики орудовали трофейными финками споро, привычными движениями снимая пушистые шкурки «чулком».

Аким уставился на это действо, открыв рот от восхищения. А когда понял, что хмурые мужики его не гонят, начал осторожно заваливать их вопросами. А молодец! Общительный малый, не пропадет, и адаптация значит пройдет быстро.

Бойцы не сердились на Акима. Сурово посмеивались в усы, отвечали по делу, а тот, что постарше, даже показал пацану, как правильно вязать охотничьи силки из проволоки. И правильно. Раз уж есть у мальца страсть к лесному промыслу, пусть мотает на ус. В нашем положении любой навык выживания – на вес золота.

Нина тем временем крутилась у санчасти. Кажется, девчонки с Марыськой сработались, и это радовало. Нине после пережитого женское общество точно не повредит, отвлечет от черных мыслей. Там были особые проблемы, от которой девчонка только что не сходила с ума, но стеснялась жутко. А тут – свои – женщина с теми же физиологическими особенностями.

Они сидели на корточках у входа, что‑то перебирая на расстеленной холстине – сушили мох, заменявший партизанам дефицитную вату, и сортировали лесные корешки. Марыська что‑то негромко сказала, махнула рукой вглубь шатра, и Нина послушно нырнула внутрь. Было видно, что Нине нравится, что она готова угодить, сделать работу.

Девчонка правильная. Почувствовала, что полезная и старается. Всем бы на своем месте работать с самоотдачей, так и быстрее погнали бы немца.

Но вот и ладно. Пристроили девку. Сердце у нее доброе, руки заботливые. А покалеченным бойцам порой именно это и нужно, чтобы выкарабкаться, когда медикаментов ноль и надежда только на организм да на сестринский уход.

Скрипнула тяжелая дверь штабной землянки – наружу вышла Лиза. Мрачная, губы сжаты в тонкую линию. Сперва подумал плохое. Все же красавица она, и мало ли.

Лиза повела по лагерю растерянным взглядом, явно кого‑то выискивая. Я же нутром чуял, что меня. Коротко махнул ей из‑за навеса, привлекая внимание. Она тут же вцепилась в меня взглядом и решительно кивнула: мол, давай отойдем.

Мы отошли к краю поляны, подальше от чужих ушей, за ствол разлапистой сосны. Здесь нас не было видно ни с тропы, ни от костров. Только редкий птичий щебет да шелест ветра в кронах.

– Белый назначил меня командиром группы, – сказала она тихо, почти шёпотом. – На эту нашу вылазку, разведку.

– Всё верно, – спокойно кивнул я. – А как иначе? Ты сержант госбезопасности, снайпер, радистка, опыт работы в глубоком тылу…

– Так‑то да… – задумчиво сказала она.

Лиза осеклась. Видимо, ждала другого ответа. Ждала, что я начну возмущаться или качать права. Но дело было не в амбициях. Просто она, несмотря на звание и опыт, внутренне еще не была готова к этой ноше – вести в тыл врага мужиков. Стояла сейчас растерянная и не знала, как к этому подступиться.

Я мягко, но уверенно похлопал её по плечу.

– Не переживай, справишься, – подбадривающе сказал я. – А если где споткнешься, я на подхвате. Мы же команда. Вытянем.

Лиза неуверенно улыбнулась. Наши взгляды встретились. Я ободряюще приподнял брови – мол, отставить панику, товарищ командир. Улыбка на её лице стала тверже, в глазах появился знакомый стальной блеск.

– Да. Справимся, – твёрдо сказала она. – Но ты… ты словно подавляешь. Ты знаешь, как командир.

В порыве скрытого облегчения она нечаянно коснулась моей ладони своей горячей рукой. И тут же одёрнула, словно обжегшись. Стыдливо отвела взгляд, опустила голову, принявшись торопливо поправлять воротник гимнастерки и косу. Я сделал вид, что ничего не заметил. Ни к чему это сейчас. Не время, не место. Выжить бы сначала.

Когда эмоции улеглись и Лиза пришла в себя, мы коротко обсудили расклад и разошлись по местам. Каждый знал свою задачу.

Алесь и Лиза первым делом занялись оружием, перебравшись под навес, где свет падал ровнее. Алесь с комфортом устроился на чурбаке, положил на колени свой ручной пулемет Дегтярева. Быстро, привычными движениями разобрал его, принялся тщательно протирать газовый поршень, смазывать затворную раму и проверять натяжение пружин в тяжелых дисках‑блинах.

Лиза возилась рядом со своей снайперской трехлинейкой. Кусочком чистой фланели бережно протирала линзы прицела ПУ, проверяла ход маховичков, продувала затвор. В глубинный поиск с нечищеным стволом не ходят. Осечка или пуля мимо – значит, труп всей группы. Они работали сосредоточенно, вполголоса перебрасываясь короткими фразами – где лучше брать патроны с легкой пулей, а где пустить бронебойно‑зажигательные, как ведет себя смазка по утреннему заморозку.

Поглядывая на них, подслушивая их разговоры, невольно почувствовал укол ревности и тут же одернул себя.

Максимка же плотно засел в углу лагеря вместе с дедом Макаром. Пару раз я подходил, вникая в разговор, запоминая важное. А ведь Макар видит в этом парне как бы не своего внука. Есть между ними что‑то такое… родное.

– Остолоп царя нябеснага! Я каму кажу, вось тут шукать и лезти, – услышал я.

Воистину, как дед внука отчитывает. И Максимка вникает, изучает карту. Он читает карту! А ведь это очень серьезный показатель. Тут в целом не все читают, как я думаю, а уж карту, так точно.

Старый следопыт, еще бледный и слабый после ранения, полулежал на лапнике, разложив на коленях свою самодельную карту‑кроки, набросанную карандашом. Дед узловатым пальцем водил по бумаге, показывая невидимые на штабных картах волчьи тропы, торфяные окна и глухие гати. Максимка жадно слушал, запоминал, делал у себя пометки огрызком карандаша.

– От здеся, у Горелой сосны, старый мой лабаз, – сипло хрипел Макар, закашливаясь. – Под корнями в дерюге сухари лежать, консервы усякия, германския, соль. Коли германцы на хвост сядуть и прижмёть – там перасядзите. А вось здеся, за крывым аврагом – ручей с каменным дном. Вода чистая. По нему полверсты пройдете, собак со следа собьете…

– Коли будут собаки, – отвечал Максимка.

– Всегда думаю о худшем, тады буде лепшая, хорошее.

Максимка кивнул, зарисовал ориентиры и бережно сложил кроки в чехол из прорезиненной ткани.

Мартын тем временем собирал провизию. Он крутился у кухни, выпрашивая у кашевара сухари, шмат сала, соль в тряпице да пшено. Всё это добро он тщательно укладывал в тощий брезентовый «сидор». Перекладывал так, чтобы не гремело, сухари заматывал в портяночное сукно, чтоб не отсырели. Кашевар ворчал для порядка, но давал что мог. Мартын, увязывая горловину, то и дело поглядывал на нас: не забыли ли, не передумали ли брать с собой.

Я занялся подготовкой группы к выходу. Дело это тонкое, не терпящее суеты. В разведке идут тихо, как тени. Любой случайный звук или блеск – это пуля из темноты.

Первым делом проверил обувь. У Алеся подмётки на сапогах крепкие, но по сухому валежнику стучат гулко. У Мартына и вовсе трофейные ботинки, каблуки кованые, гвозди торчат. Я достал из запасов старое тряпье, нарезал широких полос и велел всем туго обмотать подошвы – сделать партизанские «чуни». Мартын сперва заупрямился, мол, ноги сотру, но я глянул так, что он тут же вздохнул и потянулся за ветошью. Теперь шаг стал мягким, кошачьим. В болоте тряпки, конечно, намокнут в слякоть, но сухие участки пройдем бесшумно.

Потом взялись за маскировку. Выгоревшие гимнастёрки и штаны натерли сырой землёй пополам с золой из костра. Ткань потеряла форму, стала тусклой, серо‑бурой. Вышло под цвет прелой лесной подстилки. Взяли немецкие плащ‑палатки камуфлированной расцветки.

С оружием возились особенно тщательно. Трубку Лизиного снайперского прицела аккуратно обмотали темным бинтом, чтобы металл не дал солнечного блика. Оставили открытыми только барабанчики поправок да сами линзы. На объектив Лиза соорудила бленду из куска картона.

Компасов на группу было два. Один, старый трофейный системы Бецарда, я намертво привязал тонким сыромятным ремешком к пуговице своей гимнастёрки. Второй забрала Лиза.

Ножи выверили у всех. Вжикали лезвиями о точильный камень, проверяя заточку на волосе – финки и штык‑ножи резали чисто. В разведке без клинка ты слеп и безоружен.

Алюминиевые фляги наполнили ручьевой водой, кинув туда по кристаллику марганцовки. Я заставил каждого долить воду под самую пробку, чтобы внутри не осталось воздуха – иначе на бегу вода начнет предательски булькать. Снаружи фляги туго обтянули сукном, чтобы не звякали о пряжки ремней.

Боекомплект распределили с умом. Тяжелые круглые диски к ППШ – в подсумки на пояс. Запасные обоймы к Лизиной трехлинейке – по карманам галифе, чтоб под рукой. Блины для пулемета Алеся распихали по брезентовым сумкам, проложив ветошью. Взяли впритык: два боекомплекта на брата, плюс по три гранаты Ф‑1. Тяжело, но своя ноша не тянет.

Когда всё было подогнано и проверено, Лиза поправила ремень и кивнула в сторону штабной землянки:

– Ну, пошли?

Я кивнул. Мы взяли карту, листы с расчётами времени и мои заметки по немецким постам, набросанные со слов Мартына. На пороге землянки я переглянулся с Лизой. Она чуть заметно повела подбородком, расправила плечи – мол, я готова.

Мы вошли. Белый сидел за столом, растирая виски. В тусклом свете он казался осунувшимся и смертельно уставшим. Командир, очевидно так и не ложился. Какие‑то тяжелые думы терзали его.

Лиза шагнула вперед, расстелила перед ним карту и уверенно, как и положено командиру группы, повела карандашом по маршруту.

– Идём здесь, – голос её звучал ровно. – В обход открытых болот, через старую деревню, тут людей почти не осталось. На карте отмечены лесные схроны, где пересидим светлое время. Здесь, – карандаш ткнул в крестик, – и вот здесь. До Красного Берега три‑четыре ночных перехода, если без столкновений.

Белый молча смотрел на карту, пробежал глазами график движения.

– Ладно, – тяжело уронил он. – Даю добро. Идите и отдыхайте. Завтра на рассвете выступаете.

– Есть, – ответила Лиза.

Мы свернули штабные бумаги и молча вышли от командира. Группа разбрелась по своим углам – урвать последние часы отдыха перед тяжелым броском. Я лег на пахнущий смолой, колючий лапник, натянул до подбородка потертую шинель, но сон не шел. Вокруг тяжело дышали товарищи, пахло сыростью, потом и перегаром.

Я смотрел в низкий, закопченный гильзами‑коптилками потолок землянки и прокручивал в голове завтрашний день. Думал о коварных, топких тропах. О детях, которых ждали там, в немецком тылу, и чьи жизни сейчас напрямую зависели от того, насколько бесшумно мы умеем ходить и как много сведений сумеем выведать о вражеских позициях. А еще мысли возвращались к истинным, скрытым целям рейда, в которые командир предпочел меня не посвящать.

На рассвете мы уже стояли у края лагеря в полном снаряжении. Было зябко, плечи оттягивали вещмешки. Вокруг стояла глухая, настороженная тишина. Густой белесый туман низко стелился над поляной, плотно обволакивая стволы сосен. В воздухе остро пахло пробирающей сыростью, прелой листвой и оружейным металлом. Лагерь еще мирно спал.

Только Нина и Аким поднялись ни свет, ни заря и вышли нас проводить. Нина бережно прижимала к себе сонного мальчишку, кутая его худенькие плечи в свою фуфайку, грустно переводила взгляд с меня на сосредоточенного Мартына и тихо вздыхала. Аким изо всех сил тер кулаком слипающийся глаз, а вторым сонно, но упрямо щурился.

– Ну, братцы, не подведите нас тут, – негромко сказал я, подмигнул Нине и ободряюще взъерошил волосы Акима. – Ведите себя хорошо.

– Мы‑то не подведем, – серьезно, по‑взрослому протянул Аким. – Вы сами только вернитесь скорее. Насколько вы уйдете? Надолго? Я себе на стенке вон там угольком буду крестики чертить и считать. Так сколько?

Мальчишка обвел нас требовательным, вопросительным взглядом. На самом деле точно ответить не мог никто. Мы ведь не на прогулку собрались, а за линию фронта: на задании всякое может случиться. Но ребенку явно нужен был не просто сухой ответ. Ему нужна была надежда, что мы вот‑вот вернемся.

– Дней десять, – твердо ответил я, мысленно накинув парочку суток про запас.

– Долго, – грустно вздохнул он. – Десять – это очень много.

– Да разве ж это много? – усмехнулся Алесь, поправляя ремень автомата. – Пролетять як пуля, сам не заметишь.

– Ты главное не балуй здесь, – улыбнулся я. – Чтобы нам, как вернемся, не пришлось перед командиром за тебя краснеть. И за Ниной приглядывай. Никому в обиду ее не давай. Она – наша! Мы за нее, как за сестру в ответе.

Аким важно кивнул, глубже зарываясь носом в фуфайку, и поднял голову на Нину. Та едва заметно улыбнулась – прекрасно понимала, конечно, что это именно ей предстоит глаз не спускать с этого сорванца.

– Ну всё, не прощаемся. Скоро свидимся, – подбадривающе улыбнулся я.

На глаза Нины тут же навернулись блестящие слезы.

– Отставить. Нельзя слезы лить перед дорогой, – строго одернул я. – Примета плохая.

Нина торопливо утерла щеки рукавом, быстро‑быстро замотала головой:

– Не буду, Стёпочка, обещаю. Ни слезинки не пророню. Буду каждый день молить… – Она осеклась, испуганно окинула нашу группу взглядом, но, поняв, что никто её не осуждает за веру, сделала шаг назад и истово трижды перекрестила нас.

После коротко обнялись и, не прощаясь, шагнули в серую лесную пелену.

Мы вышли за периметр лагеря, миновали замаскированные секреты дозорных. У крайней сосны, небрежно привалясь к стволу, маячил Тимох. Смугляк, заметив нас, мрачно кивнул – то ли здороваясь, то ли просто отмечая про себя наше убытие. Идущая чуть позади Лиза резко вскинула подбородок, поудобнее перехватила винтовку и смерила его таким ледяным, испепеляющим взглядом, что Тимох невольно отвернулся в сторону кустов.

Лес окончательно сомкнулся за нами и принял нас глухо и тяжело, сразу замкнув в кольцо из сосен и скользких, замшелых валунов. Папоротник здесь стоял в рост человека, цепляясь за полы одежек. Сверху тяжелые кроны сплетались в сплошной хвойный шатер: дневной свет едва пробивался сквозь них редкими зеленоватыми лучами, надежно укрывая нас от вражеских самолетов‑разведчиков.

Мы шли не таясь, пока находились на условно своей территории, но никто и не думал расслабляться. Группа держалась молодцом, хотя в каждом выверенном движении чувствовалось натянутое напряжение. Двигались без лишних разговоров, сберегая дыхание, без жалоб. Каждый четко знал свое место в походном порядке.

Путь наш лежал через заболоченные леса. Шли гуськом, растянувшись цепочкой на десяток метров друг от друга – чтобы и тропу лишний раз не вытаптывать, и не полечь разом под внезапным пулеметным обстрелом. Максимка, как проводник, ушел в голову группы. Он то и дело замирал, осматривался и прощупывал на слух чащу. Лиза держалась в середине. Я шел рядом, чуть сбоку, непрерывно контролируя фланги. За нами тяжело ступал Алесь, а замыкал колонну хмурый Мартын, прикрывая тыл.

Часа через четыре сделали короткий привал. Упали на влажный мох, жадно перекусили черными сухарями, запив их водой из фляг. Провизии у нас было впритык, чисто чтобы ноги по дороге не протянуть.

Там, в лагере, отряд и сам отнюдь не жировал, поэтому разбазаривать скудный НЗ на группу, которая могла и вовсе не вернуться, никто не собирался. Мартыну перед выходом выдали суровый минимум. Пока ели, появилась минута обговорить дальнейшие действия.

Максимка развернул на колене затертую самодельную карту деда Макара и ткнул грязным ногтем в нарисованный карандашом кружок.

– Вот тут, – вполголоса сказал он. – Дед Макар сказывал, будет полузаброшенная деревня. Стоит на самой опушке. Дворов пять живых, человек десять там ютится, не больше. Немцам эта глухомань без надобности. Бывает, правда, полицаи заглядывают – за самогоном, за едой. Дед говорит, сможем там выменять на оккупационные марки или патроны продукты. Будем её завтра аккурат к полудню проходить.

– Можно зайти, – согласился я, прикидывая расклады. – Запасы нам нужны позарез, и туда, и на обратный путь. Но не с оружием, а так, прикинувшись.

– Согласен, – басовито прогудел Алесь. – Если мы еще в лесу будем искать что пожрать, так и за месяц не управимся.

– Партизанские схроны ж ещё есть, – резонно заметил Мартын.

– Есть‑то они есть, – тяжело вздохнул Максимка. – Да это такое дело: зверье лесное утащить может или сыростью всё побьет. А тут уж наверняка.

– Значит, без деревни никак, – вынесла окончательный вердикт Лиза. В её голосе прорезались жесткие командирские нотки. – Но всем соваться не стоит, только внимание привлекать. Вдвоём пойдём.

Она коротко кивнула в мою сторону, назначая напарником.

– А я тоже могу, – обиженно протянул здоровяк Алесь, задетый тем, что его отодвинули в сторону.

– И я дорогу лучше знаю, я могу! – горячо вклинился Максимка.

Лиза на долю секунды растерялась от их напора, покосилась на меня, ища поддержки, но тут же взяла себя в руки. Спина её выпрямилась, и она отчеканила тоном, не терпящим возражений:

– Иду я и Степан. Остальные в лесу залягут, прикроют нас. Если заметим что‑то неладное – засаду или полицаев, – уходим сразу. Не геройствуем. Без самодеятельности.

Мартын открыл было рот, желая поспорить, но наткнулся на ледяной взгляд Лизы, так и кричавший: «Только попробуйте оспорить мой приказ», и благоразумно промолчал.

– Двинули, время не ждет, – бросил я, поднимаясь с земли.

– Так! – неожиданно прошипела Лиза. – Я командир!

Посмотрели на нее. Как‑то неудобно стало. Обсуждаем тут, а ведь, да – командир.

– Ну? Чего стали? Вперед! – велела она.

Мы переглянулись с парнями, улыбнулись и зашагали дальше. Лес угрюмо шумел вершинами, где‑то впереди между стволами маячил серый просвет – то ли широкая просека, то ли гиблое болото.

И в этот самый миг вдалеке, сквозь монотонный гул ветра, отчетливо прорвался отрывистый собачий лай.

Мы все разом, как по команде, вросли в землю, скинув предохранители, и напряженно, не дыша, переглянулись.

Глава 5

Рогачевский район

16 мая 1942 года

Тягучее, липкое напряжение повисло в воздухе. Все разом замерли, словно вросли в землю. Каждый из нас ясно слышал этот отрывистый, хриплый лай. Собака рыскала где‑то там, в серой лесной хмари. Далеко. На слух – метрах в трёхстах, не меньше. Лай то прорывался сквозь густые ельники, то затихал, глох в сырых оврагах. Но эта внезапная тишина ничего не значила. Мы знали: смерть умеет ходить тихо.

Такова уж природа человеческая, что первым делом веришь в худшее.

– Немецкие? – одними побледневшими губами беззвучно спросил Мартын. Его пальцы так сильно вцепились в потертое цевье автомата, что костяшки побелели. В расширенных зрачках плескался дикий страх.

– Не похоже, – глухо отозвался я, вслушиваясь в лес. – Если бы шла настоящая облава, или егеря выслеживали квадрат, собака была бы не одна. Лаяла бы свора. Да и немцы уже сами лаяли.

Пошутил между делом, но шутка удалась. Многие в отряде хотя бы улыбнулись.

– А если ищейка на поводке? – процедила Лиза, не отрывая колючего взгляда от чащи. – Если за нами по пятам идут фельджандармы – нам всем конец.

Алесь лишь мрачно выругался сквозь зубы и зло сплюнул в прелую хвою под ноги, привычным движением проверяя затвор винтовки.

Я резко обернулся к Максимке:

– Давай смотри карту. Смотри, где ближайший водоём. Нам нужно сбить след.

Парнишка судорожно потянулся к карману, развернул карту трясущимися руками. В этот миг лай ударил снова – резче, злее. Ближе.

– Вот тут! – Максимка ткнул грязным ногтем в бумагу, его голос дрогнул от смеси облегчения и растущей паники. – Триста метров. Там болото. Сможем залечь.

И, даже не дожидаясь нашего кивка, он закинул оружие за спину и ломанулся в указанную сторону.

– Уходим, – коротко велела Лиза.

Мы сорвались с места. Двигались быстро, но стелились низко, по‑звериному. Перебежками, от толстого ствола к стволу. Максимка вёл, мы с Лизой держали его спину, Мартын и тяжелый Алесь замыкали. Никаких разговоров. Только сбитое дыхание, стук собственной крови в ушах да редкий, предательский хруст сушняка под обмотанными тряпками сапогами. Группа работала как единый, туго взведенный механизм.

Меня на ходу жгла неотвязная мысль: а что, если это и впрямь регулярные части? Что, если немцы уже прочесывают этот лес так близко от расположения нашего лагеря? Логика и опыт подсказывали, что вряд ли они сунутся в такую глухомань наугад, но на войне лучше трижды перебдеть. Вода – наш единственный шанс оборвать эту ниточку. Успеем или нет?

Лай то накатывал, то стихал. Псина кружила метрах в двухстах. Скорее всего, брала наш след с земли – пока еще хаотично, рывками, путаясь в запахах сырого леса. Но рисковать нельзя. Одна оплошность – и немцы вырежут всю группу. А после наверняка выйдет на главный лагерь.

Болото вынырнуло из‑за плотной стены деревьев так неожиданно, что Максимка влетел в него по щиколотки. Свинцовая серая гладь, поросшие жесткой осокой кочки, редкие, скрюченные чахлые берёзки. В нос мгновенно ударил тяжелый, густой запах метана, застоявшейся тины и гнилой листвы. Вода стоячая, тёмная, покрытая ржавой маслянистой пленкой. К счастью, это была не бездонная трясина, а так вязкая топь по колено, максимум по пояс. Место гнусное, но для нашего дела сейчас лучшее.

Максимка на ходу выломал толстую сухую ветку, потыкал ею в ржавую жижу перед собой, проверяя дно. Убедился, что сразу не провалится.

– Сюда, – хрипло выдохнул он, оборачиваясь. – Там, за кочками, поглубже будет.

Я быстро окинул взглядом болото, прикидывая диспозицию. Запасы, вещмешки, тяжелое оружие – всё это тащить в воду было чистым самоубийством. Патроны отсыреют и стволы превратятся в бесполезные дубины. Сухари расползутся в клейстер, сало раскиснет, драгоценная соль растворится. Всё, что мы перли на себе с таким горбом, пропадет зазря. Но и следы обрубать надо немедленно.

– Стой! Разряжаем оружие! – жестко скомандовал я, перехватывая Лизу. – Диски, обоймы, россыпь – всё в мешки. Горловины затягивать насмерть, чтоб ни капли не прошло. Сами мешки – вон на ту высокую кочку, под корни. Быстро! Присыпать лапником и прелой листвой, чтоб не видать было. Пошли!

Мы засуетились. Алесь и Мартын торопливо скинули сидоры, принялись лихорадочно выщелкивать диски из автоматов и выгребать обоймы из подсумков, пряча всё в брезентовые вещмешки. Пальцы скользили по холодному оружейному металлу.

У молодого Максимки и Мартына руки ходили ходуном от паники. Лиза и Алесь, напротив, делали всё скупо, уверенно, на мышечной памяти. Мартын же нервничал так, что у него из непослушных пальцев то и дело что‑то сыпалось в прелый мох.

– Спокойнее, – я тяжело опустил ладонь ему на плечо, заставляя притормозить. – Не суетись. Мы успеем.

Лес молчал. Собаки уже слышно не было. Возможно, отстала или потеряла след на сухой хвое. А может, это вообще не по нашу душу. И вдруг снова раздался короткий лай. Совсем недалеко.

– В воду, – глухо скомандовала Лиза. – Идём, не отставать.

Я шагнул в болото первым. Ледяная жижа тут же плотно сжала ноги, с противным хлюпаньем заливаясь через голенища сапог. Сразу резко пахнуло сероводородом. Сначала погрузился по колено, потом резко ухнул по самый пояс. Дно было вязкое, засасывающее. Я оглянулся: Мартын и Максимка, бледные, дрожащие, шли следом. Лиза двигалась рядом, стараясь не шуметь, Алесь замыкал, подстраховывая остальных у скользких топляков.

– Ложись, – хрипнул я, поняв, что дальше идти некуда – дно уходило из‑под ног, а торчать на чистой воде было слишком заметно. – Пригибаемся.

Мы присели, утопая в ржавой жиже. И тут собачий лай ударил снова. Совсем близко.

Так мы и замерли в трясине, перемазанные вонючей грязью с головы до ног. Вода была стылая, пробирающая до самых костей. Я чувствовал, как эта ледяная каша булькает за воротником, как мгновенно тяжелеет намокшая гимнастёрка, прилипая к телу, как холод стальными клещами сжимает ребра.

Собака взлаяла уже где‑то на самом берегу.

– Если немецкая овчарка – враз учует, – в животном ужасе, стуча зубами, шепнул Мартын.

– Заткнись, – одёрнул его Алесь. – И не дыши так громко, пар идёт.

Треск сучьев на берегу. И, не сговариваясь, не дожидаясь команды, мы все разом ушли под воду.

Я набрал в грудь побольше воздуха и погрузился в болото с головой. Густая, торфяная вода мгновенно забила уши, ослепила. Все звуки внешнего мира оборвались. В давящей тишине слышалось только, как гулко колотится в висках собственная кровь. В этот самый миг прямо над нами, по берегу, мог идти немецкий патруль с автоматами наперевес. Егерь мог разглядывать наши свежие следы на мху, или собака уже тянула нос к воде. Ничего не происходило, но ожидание пули в спину сводило с ума.

Легкие начало жечь. Я понимал: в любой момент кто‑то из нас может не выдержать. Кто‑то запаникует, захлебнется или просто, когда кончится кислород, с шумом вынырнет на поверхность.

Сцепив зубы, я осторожно, по миллиметру, приподнялся из воды так, чтобы на воздухе оказались только глаза и нос. Моя перемазанная тиной и ряской голова в глухой тени камышей сейчас наверняка ничем не отличалась от десятков таких же болотных кочек. Краем слезящегося глаза я заметил, как рядом беззвучно всплывают Алесь, Мартын, Максимка и Лиза. Воздух у всех был на пределе. К счастью, никто не сорвался. Молодцы.

И тут в двух шагах раздался отчетливый плеск. Кто‑то тяжело ступил в воду. Мы снова мгновенно ушли в болото.

Еще какие‑то бесконечные секунды под водой. Когда терпеть стало физически невыносимо, а перед глазами поплыли красные круги, я вынырнул, судорожно хватая ртом спасительный воздух. Из воды тут же показались остальные.

Тишина. Не слыхать гортанной немецкой речи, лязга затворов.

И тут из густых камышей прямо на нас вынырнула… собака.

– Ешкин корень! – воскликнула Лиза.

А она еще и ругаться умеет.

Большая, лохматая, нелепого рыже‑белого окраса. Шерсть у неё свалялась в плотную броню, висела грязными серо‑бурыми клочьями, густо увешанными репьями. Уши лохматые, потешно висячие. Глаза светлые, на удивление спокойные и умные. Никакая это была не ищейка. Обычная деревенская дворняга. Наверное, даже красивая, если б её отмыть да вычесать колтуны. Правда, худющая до жалости – ребра стиральной доской торчат из‑под грязной шкуры. Зато взгляд живой, цепкий.

Она остановилась у самой кромки воды, принюхалась и уставилась на нас, смешно склонив лохматую голову набок. Смотрела так внимательно и осознанно, будто русским языком спрашивала: «И чего это вы, придурки, в такой холод в болоте сидите?»

– Твою ж мать… – с чувством выдохнул Алесь, сплевывая горькую тину и тяжело поднимаясь на ноги.

– Своя… не немецкая, – с надрывом, болезненно кривя губы, выдохнул Мартын. Голос его предательски дрогнул и сорвался на сип.

Максимка закрыл глаза, шумно втянул носом воздух и осел прямо в воду. Плечи парнишки мелко, часто подрагивали: то ли от пробирающего до костей холода, то ли от истерического нервного отходняка.

Лиза яростно зашипела, с трудом выдирая ноги из засасывающего ила:

– Какого ляда? Из‑за какой‑то бродячей шавки мы по уши в топь залезли! Как черти измазались! Оружие разряжали, время потеряли…

Дворняга совершенно не понимала направленного на нее возмущения. Она как‑то виновато, по‑человечески переступила с лапы на лапу, склонила лохматую голову и, глядя прямо на меня, вдруг тихонечко, извиняюще тявкнула. А затем робко вильнула опущенным хвостом.

Напряжение, державшее нас за горло последние полчаса, лопнуло. Я не выдержал и расхохотался. Следом хрипло, утирая грязное лицо рукавом, засмеялся Мартын. Басовито заходился от смеха Алесь. И даже суровая Лиза, безуспешно пытавшаяся сохранить командирское лицо, сдалась и вымученно улыбнулась.

Мы начали тяжело выбираться на твердый берег. Собака тут же оживилась и весело закрутилась под ногами, пока мы, стуча зубами от холода, раскапывали под корнями дерева свои вещмешки и собирали оружие.

– Ну ты и жук, дружище, – сказал я псу, щелкая затвором. – Задал ты нам шороху. Прямо в трясину загнал.

Собака виновато скосила светлые глаза, будто всё понимая: мол, я‑то что, я просто мимо бежал, вы сами в лужу прыгнули. Затем снова коротко гавкнула и замахала хвостом‑метелкой.

Теперь нам предстояло самое скверное: продолжать путь насквозь мокрыми, тяжелыми и вонючими. Ветер уже начинал безжалостно выстуживать мокрую одежду. Мы торопливо, трясущимися руками выжимали подолы одежды, стягивали сапоги, выливая из них ржавую воду и выкручивая потемневшие портянки. Грязь намертво въелась в сукно, размазывалась по рукам и лицам. Пёс не отходил ни на шаг, внимательно наблюдая за нашими сборами.

– Ну и что нам теперь с этим чудом делать? – спросил я, наматывая влажную портянку на ледяную ногу.

Услышав мой голос, пёс тут же подошел ближе.

– Голодный он как волк, – вздохнул я и потянулся к своему сидору.

Запас харчей у нас был ничтожный, на вес золота, но я всё же отломил от драгоценного ржаного сухаря небольшой кусок и протянул на открытой ладони. Пёс взял угощение на удивление деликатно, жадно прохрустел и глотнул, а после благодарно, теплым шершавым языком лизнул мою руку.