Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

Глава 10

Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

– Здесь, – одними губами шепнул я Лизе.

Она коротко кивнула, внимательно оглядываясь. Я тоже присмотрелся, прочесывая взглядом кромку леса. Взгляд выцепил старую сосну. Она стояла на пригорке, чуть поодаль от основной опушки – огромная, густая, раскидистая. Тяжелые хвойные лапы спускались почти до самой земли, надежно скрывая ствол от посторонних глаз.

– Нужен наблюдательный пункт, – едва слышно произнесла Лиза. – Сосна вон та, высокая. С неё должно быть видно весь лагерь поверх заграждений.

– Сильно броская она, уже потому, что самая высокая. Цепляет глаз. Лучше вон ту, – я указал на другое дерево в метрах ста. – оно поменьше, но достаточно… И не тропа, но проход к ней есть, как раз для отхода подойдет.

Лиза бросила оценивающий взгляд на дерево, потом на Максимку. Тот уже успел залечь в высокую мокрую траву и, казалось, вообще не дышал, слившись с землей – его туда пускать нельзя. Перевела взгляд на Алеся – под его габаритами ветви непременно затрещат на всю округу.

– Я полезу, – сказал я, отсекая её сомнения.

– Только осторожно. Без самодеятельности, – шепнула она.

– Да куда мне, – сказал я.

Группа бесшумно рассредоточилась, занимая круговую оборону. Максимка забился под узловатые корни старой берёзы, присыпав себя хвоей – только блеск глаз выдавал его присутствие в темноте. Алесь тяжело залёг за валуном, аккуратно пристроив ствол винтовки на замшелый камень и направив его в сторону лагеря. Лиза растворилась в кустах лещины, откуда контролировала и опушку, и подходы к нашему пригорку.

Убедившись, что все на позициях, я тенью скользнул к сосне. Закинул автомат за спину, поправил ремень, чтобы не брякнул о ствол, закинул бинокль за пазуху и ухватился за нижнюю ветку.

Лезть наверх вслепую, в сырой темноте – то ещё удовольствие. Кора влажная, скользкая после дождя. Я карабкался медленно, выверяя каждое движение, нащупывая опору ногой прежде, чем перенести вес. Главное было – не стряхнуть лишнюю хвою и не качнуть крону. Липкая сосновая смола приставала к пальцам, смешиваясь с грязью.

На высоте метров семи‑восьми ствол раздваивался. Я втиснулся в эту развилку, привалился спиной к шершавому дереву и перевел дух. Густая хвоя плотно укрывала меня со всех сторон. Снизу не разглядеть, сверху – темень. Отличная точка.

Осторожно расстегнув кофр, я достал бинокль. Протер линзы чистым краем исподней рубашки и прижал холодные окуляры к глазам. Покрутил колесико настройки, ловя фокус в свете дальних прожекторов, на всякий случай прикрывая линзы рукой. Хоть и ночь, но даже от света луна стекло может бликовать. Всмотрелся и замер.

То, что выхватила оптика, заставило сердце споткнуться, а потом тяжело и больно удариться о рёбра.

Там, за двойным рядом колючей проволоки, у длинного приземистого барака стояла машина. Крытый грузовик с натянутым брезентом. Борта серые, мрачные, без опознавательных знаков. Солдаты в мышиной форме – эсэсовцы, я отчётливо разглядел сдвоенные молнии на петлицах одного из них – деловито загоняли в кузов детей.

– С хрена ли они тут? – почти одними губами себе сказал я.

Нужно было занять мозг, чтобы меньше поддаваться эмоциям, так как слишком уж…

Это была страшная, противоестественная картина. Дети шли сплошным потоком, понурив бритые головы, едва переставляя тонкие, как спички, ноги. Никто не сопротивлялся. Не было ни детских криков, ни плача, ни попыток вырваться. Только мёртвая, гнетущая тишина покорности, прерываемая лишь сухими, лающими командами конвоиров. Малыши, бледные и измождённые, безвольно карабкались по приставной деревянной лестнице и растворялись в тёмном чреве машины, как бесплотные тени. Они не понимали, что происходит, просто делали с пустыми, усталыми глазами, что им велели.

Я начал считать: десять, пятнадцать, двадцать… потом сбился, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота.

А всего в пятидесяти шагах от этого конвейера творилось другое.

Под натянутым из мешковины навесом, ярко освещенным лампами, стояли сбитые из досок столы. За ними коротали ночь фашистские офицеры. Скорее всего они, так как одеты с больничные пижамы, или в яркие халаты. Но повадки, рядом стоящие солдаты, которые подносили еду, выпивку.

Они чувствовали себя здесь хозяевами мира в абсолютной безопасности. Глубокий тыл, фронт далеко, русские партизаны гниют где‑то по болотам. Один и вовсе сидел, как арлекин, в ярких полосатых пижамных штанах, небрежно накинув мундир на плечи. Кто‑то расслабленно курил, пуская дым в потолок, кто‑то со смехом пил из изящной фарфоровой чашки. Другие прикладывались к рюмкам. Двое оживлённо спорили, размахивая руками. Мля… болеющие. Курортники, чтобы сгнили бы.

А один, молодой, с аккуратной аристократической бородкой, стоял у края навеса. Он неторопливо помешивал ложечкой в стакане, с легким, скучающим любопытством наблюдая за погрузкой детей, будто смотрел на разгрузку угля на товарной станции. Он что‑то говорил с предельно умным лицом, кто‑то с ним соглашался.

Наверное вот так можно было бы смотреть на то, как грузят… Нет, дети не достойны сравнения с чем‑то неприличным. Они достойны быть отомщены. И вот эти суки потом будут рассказывать про то, что советский воин в Германии вел себя неприлично? Выжечь тварей нужно было, если уж око за око. А мы кормили их детей с полковых кухонь.

Я не выдержал. Дыхание перехватило судорогой. Руки предательски задрожали, тяжелый бинокль заходил ходуном, смазывая страшную картинку. Чуть было оптика не дала блик, вовремя прикрыл руками. В ушах зашумела кровь. Я поспешно опустил оптику, зажмурился, пытаясь выдавить из памяти этот кадр, но он намертво выжегся на сетчатке.

Осторожность испарилась. Злоба душила так, что не хватало воздуха. Я буквально сполз по стволу вниз, сдирая кожу на ладонях и не обращая внимания на то, как жесткие ветви хлещут по лицу. Последние два метра я просто спрыгнул на мягкий мох, чудом не подвернув ногу.

Но почему эсэсовцы? Да, там были эти худшие из тварей. Думалось, что для них, безусловно, скотов, подобное – мелочно. Или в госпитале лежат такие чины, что и эсэсовцы им прислуживают?

Тяжело дыша, будто пробежал марш‑бросок, я на негнущихся ногах шагнул сквозь кусты к Лизе.

– Мы должны что‑то сделать, – выдохнул я шёпотом, но голос предательски сорвался на хрип.

Лиза резко обернулась. Увидев моё перекошенное лицо, она напряглась.

– Что там? – непонимающе уставилась она на меня.

– Они детей грузят… как скот! Как скот, Лиза! На убой… – меня била мелкая дрожь. – Отбить надо, пока не расстреляли. Я пойду один, вы только прикройте.

Я рванулся было вперед, но она жёстко, мертвой хваткой перехватила меня за воротник шинели.

– Стоять, – её голос хлестнул ледяной плетью. – Успокоился.

– Не могу я так это оставить! – глухо прорычал я, чувствуя, как бессильная ярость рвёт грудь на части.

– Ты рехнулся? – она дёрнула меня на себя, заставляя смотреть прямо ей в глаза. – Там рота охраны, Степан. Что ты сделаешь? Что мы сделаем⁈ Четверо против сотни⁈

Я стиснул челюсти так, что заскрипели зубы. В глазах темнело, сердце гулко ухало в ушах от подскочившего адреналина. Мне сейчас было плевать – хоть сотня их там, хоть тысяча…

Увидев мое состояние, Лиза сменила тактику.

– Я знаю, – она отпустила мой воротник и мягко сжала мою ладонь. – Я понимаю тебя. Но мы не можем. И задание сорвём, и детей не спасём. Ляжем здесь все – и никто в штабе даже не узнает, что здесь было. А завтра они следующую партию так же спокойно погрузят. И ещё одну. Ты же не дурак, Стёпа. Ты же это понимаешь.

Я молчал, тяжело дышал. Мои пальцы до побеления сжали её холодную ладонь.

– Понимаешь? – настойчиво повторила она, не разрывая зрительного контакта.

– Понимаю, – с трудом выдавил я. – Я обещал себе.

– Обещал он… – Лиза резко выдернула ладонь из моей хватки.

– Если бы тебя вот так везли, то я не смог стоять и смотреть, рассуждать о понимании. Долг… задание… все понимаю. Но говорю тебе, сержант госбезопасности Сабурова, не оставишь шанса детям, не начнешь думать, или слушать, как можно и детей спасти и задание выполнить… Я подчинюсь… Да ты сама себя сгрызешь тогда.

Она отвернулась, достала свой бинокль и, осторожно раздвинув ветки, прильнула к оптике. Я стоял рядом, уставившись в землю, в мокрую раскисшую хвою под сапогами.

Дикая ярость медленно отступала, оставляя после себя лишь выжигающую пустоту и острый стыд за секундную слабость. За то, что чуть не сорвался и не подставил группу. Вот же зараза… Я ведь любое зрелище мог выдержать: и вспоротые животы видел, и дотла сожжённые деревни. Но дети… Это всегда было моим слабым местом.

Спустя минуту я заставил себя поднять голову. На смену эмоциям наконец‑то пришёл холодный расчёт, мозг начал выверенно отщёлкивать тактические варианты.

– Ты права. Атаковать в лоб нельзя, – глухо сказал я, глядя на профиль Лизы. – Но узнать, куда их повезут, мы обязаны. Чтобы уже там… следующих детей.

Как же тяжело было говорить рациональные, но в моем мировоззрении аморальные слова. «Следующие»…

Она помолчала, обдумывая мысль, затем сказала:

– Согласна. Это можно сделать.

Я бросил взгляд на наши позиции. Алесь неподвижно лежал за своим валуном, вжимая приклад винтовки в плечо. Максимка всё так же сливался с корнями берёзы, не подавая признаков жизни.

– Отправим Алеся, – предложил я. – Он лесовик опытный. Пойдёт за машинами, определит конечный пункт.

Лиза коротко кивнула.

Я бесшумно скользнул к валуну и тронул здоровяка за плечо. Он мгновенно обернулся, вопросительно вскинув брови.

– Дело есть, – шепнул я. – Ползи сюда.

Когда мы подобрались к Лизе, она молча протянула ему бинокль. И как раз в этот момент со стороны лагеря донёсся натужный рёв моторов. Тяжёлые створки ворот со скрипом распахнулись, выпуска крытый грузовик. Пока Алесь ловил в оптику уходящую машину, я быстро обрисовал задачу.

– Там дети, Алесь. Полный кузов. Атаковать не можем, сил мало. Твоя задача – проследить маршрут. Узнать, куда везут. Их далеко увозить не станут. Ну пять‑шесть километров. После дождя следы от колес легко различить. Сперва на звук мотора, потом по следам.

– Сделаю, – его лицо потемнело, скулы напряглись. Он опустил бинокль. – Бегом за моторами мне, конечно, не поспеть. Но ты прав, что грунтовка раскисла, следы машин впечатаются глубоко. По грязевому следу пойду, никуда не денутся.

Он поправил ремень автомата, собираясь уходить, но Лиза придержала его за рукав.

– Будь осторожен. Если что‑то не так, если нарвёшься на засаду – возвращайся. Не геройствуй.

– А как же, – он чуть растянул губы в ободряющей, но невесёлой улыбке. – Ничего со мной не станется. Я живучий.

Алесь привычно проверил, легко ли выходит нож из ножен на поясе, низко пригнулся и бесшумно скользнул в предрассветную хмарь. Пара быстрых, скользящих перебежек – и его огромная фигура растворилась за кромкой леса, словно её там никогда и не было.

А я понимал, что скорее всего этих мы не спасем. Не успеем. Но отомстить… А может и спасти хоть кого.

Интерлюдия

Жлобинский район

19 мая 1942 года

Алесь шёл по следу, по‑звериному пригибаясь к земле и прячась в густой тени придорожных кустов. Вдоль грунтовки тянулись заросли дикого шиповника, цепляясь за одежду влажными шипами. Разбитая тяжелыми скатами грузовика дорога уходила на восток, петляя между полей и редких перелесков. В сырой глине чётко, как в воске, отпечатался глубокий протектор.

Алесь понимал: детей не повезли ни в соседнюю деревню, ни на станцию. Их увезли куда‑то совсем близко. От этого понимания на душе становилось всё тревожнее и гаже, словно кто‑то методично скрёб по нутру ржавым гвоздем. Глухое предчувствие беды сковывало внутренности ледяным холодом.

Ночь неохотно отступала, но рассвет никак не мог пробиться сквозь свинцовые тучи. Серый, мутный сумрак плотно укутывал землю, смешиваясь с промозглым холодом, поднимавшимся от напитавшейся дождём почвы. Ветер почти стих, лишь изредка пробегал по верхушкам сосен, заставляя их глухо шуметь.

Алесь шагал быстро, подгоняемый пульсирующей в висках тревогой, но ступал осторожно. Он держался обочины, скользя сапогами по мокрой траве, чтобы не оставлять собственных следов поверх автомобильных. Каждый шорох в лесу заставлял его замирать, вжиматься в межу, сливаясь с серой утренней хмарью.

На востоке небо начало едва заметно светлеть, прорезаясь сквозь белесую муть узкими полосами. Влажный воздух обжигал лёгкие. От места, где он оставил группу, Алесь отмахал километра полтора, не больше. Впереди замаячила опушка. И там, за поворотом, сквозь редкий кустарник он увидел то, чего ждал и до одури боялся. Чуял нутром. И всё равно продолжал идти.

В предрассветном мраке вырисовался угловатый силуэт крытого брезентом грузовика. Фары погашены, мотор заглушён, но в воздухе еще висел слабый, сизый запах выхлопных газов. Машина стояла у самого края свежевырытой ямы. Вокруг неё во тьме светлела выброшенная лопатами глина.

Алесь упал на живот. Дальше он двигался ползком, по‑пластунски, перетекая от межи к меже, от куста к кусту. Ледяная роса мгновенно пропитала гимнастёрку, ткань мерзко прилипла к груди, но на холод сейчас было плевать. Алесь подобрался метров на сорок. Достаточно близко, чтобы рассмотреть всё до мельчайших деталей.

Задний борт грузовика откинули с глухим железным лязгом. Из темноты кузова, как тени, начали высыпать дети. Маленькие, сгорбленные фигурки в больших, не по размеру рубахах, которые болтались на них, как мешки. Дети дрожали от холода, ступая босыми ногами по мокрой траве. Дети спускались медленно, держась друг за друга, цепляясь за борта, падая на колени и тут же вскакивая, боясь отстать. Некоторые беззвучно плакали, мелко сотрясаясь всем телом, кто‑то таращил перепуганно глазёнки, кто‑то безучастно смотрел перед собой пустыми, остановившимися глазами, будто их уже не было здесь.

Конвоиры грубо подталкивали их в спины стволами автоматов, лаяли короткие, деловитые немецкие команды. Детей выстраивали в ряд прямо на краю глиняной осыпи. Земля здесь была влажной, скользкой, ноги разъезжались, самые маленькие падали, их поднимали за шиворот и ставили обратно.

Алесь насчитал четверых конвоиров. Серо‑зелёные полевые мундиры, глубоко натянутые каски, на рукавах – характерные нашивки. Эсэсовцы. Водитель курил, прислонившись к кабине, выпускал дым, иногда безразлично поглядывал на детей. Еще двое стояли по бокам с автоматами наизготовку, пальцы на спусковых крючках. Ещё один, с винтовкой, отгонял замыкающих – тех, кто пытался замешкаться, кто не успевал. Он бил прикладом по спинам, по головам, по чему попало.

Детей было страшно много. Целый кузов. Алесь попытался сосчитать, но сбился. Маленькие фигурки выплывали из темноты одна за другой, и каждая – с понурыми плечами, с опущенной головой, с руками, прижатыми к груди.

Перед глазами у Алеся поплыли чёрные круги. В ушах зазвенело. Холодный пот едкой солью вышибло на лбу, пальцы до боли, до побелевших костяшек впились в деревянное цевьё автомата. Разум отказывался верить в обыденность, в такую будничную ужасающую жестокость происходящего. В висках тяжелым молотом бились воспалённые судорожные мысли: «Суки… Детей в ров. Детей под расстрел… На убой… Ироды фашистские…»

Он понял, что просто не сможет лежать здесь. Не выдержит. Не останется в этих кустах трусливым зрителем, чтобы смотреть, как пули рвут эти трепещущие от ужаса маленькие фигуры. Невыносимо даже думать, а не что безучастно наблюдать, как заливает кровью тонкие спины. Как эти бездушные твари убивают ни в чем неповинных, не сделавших в своей жизни ничего злого, не успевших даже повидать эту самую жизнь, беззащитных малышей. Пусть лучше его посекут в решето вместе с ними, но он заберёт с собой хоть кого‑то из этих палачей.

Под пальцем сухо щёлкнул предохранитель. Алесь с глухим рычанием вскочил на ноги. Мокрая трава хлестнула по лицу, сапоги тяжело ударили по земле, разбрызгивая грязь. Он рванулся вперёд, вываливаясь из укрытия на открытое пространство.

Немцы заметили его сразу. Водитель выронил сигарету, схватился за автомат, закричал, указывая дулом в сторону Алеся. Один из конвоиров резко развернулся, выстрелил навскидку, особо не целясь. Второй тоже открыл огонь, но Алесь уже бежал зигзагами, пригибаясь, не давая прицелиться.

– Ложись! – заорал он детям. – Падайте!

Дети, оцепеневшие до этого от ужаса, брызнули врассыпную, как испуганная стайка воробьев. Мальчишка лет семи с отчаянным плачем бросился на землю, накрыв собой совсем крошечную девочку в съехавшем набок дырявом платке. Кто‑то в слепой панике кинулся к спасительной кромке леса, спотыкаясь о жесткие комья земли. А кто‑то – худенький пацан – сжавшись в комок, прыгнул прямо в расстрельную яму, кубарем скатившись на самое дно, и потянул за собой еще двоих. Могила, вырытая для них, стала их единственным укрытием.

Алесь нажал на спуск. Очередь полоснула по грузовику, пули застучали по борту, выбивая щепки. Водитель схватился за плечо, тут же скрылся за машиной. Тут же Алесь перенаправил автомат и очередью из трех патронов срезал замешкавшегося немца, который судорожно передергивал затвор карабина.

Оставалось двое и лейтенант. Алесь рванулся к ним, но тут мир взорвался белой вспышкой.

Удар был такой чудовищной силы, словно по левой руке с размаху врезали пудовой кувалдой. Алеся крутнуло вокруг своей оси и швырнуло на мокрую траву. Рука плетью повисла вдоль тела, горячая кровь мгновенно пропитала рукав гимнастерки. Автомат выпал из онемевших пальцев. Алесь заскрипел зубами от обжигающей боли, попытался дотянуться до оружия здоровой рукой, но сапоги заскользили по глине.

Один из уцелевших немцев, тяжело дыша, шагнул к нему. Он медленно поднимал ствол автомата. Краем глаза Алесь увидел, как лейтенант целится в спину бегущей к лесу маленькой девочке – той самой, в дырявом платке.

«Всё, – резанула отчаянная мысль. – Не успел… Простите, родные…»

И в этот самый миг, когда палец немца уже лег на спусковой крючок, лес за спиной Алеся яростно, оглушительно зарычал. Кто‑то вступил в бой.

От автора:

Смутное время! Год 1610‑й! Интриги, борьба за власть, баталии и дуэли. Бояре, дворяне, казаки, поляки и татары – все против всех. Клубок, который надо распутать.

Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Скидки на все книги серии

1‑й том здесь – /reader/464355/4328843

Глава 11

Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

Я вывалился на край просеки. Еще миг назад тарахтели выстрелы автоматов, а после резко стихли и время вдруг застыло, стало тягучим, как болотная жижа.

Взгляд выхватил серую спину немца в суконном кителе, от него удирала тонкая, как тростинка, фигурка девчушки лет семи. Она отчаянно пыталась убежать в чащу, путалась в высоких корнях, падала, вскакивала и снова бежала.

А немец не спешил. Он стоял, широко по‑хозяйски расставив ноги, водил стволом «парабеллума» и целился ей прямо между худеньких лопаток. Спокойно так, с садистской расстановкой, словно на охоте.

Даже не раздумывая, на одних рефлексах, я вскинул автомат, прижал приклад к плечу, поймал серую спину на мушку и нажал на спуск.

Короткая, яростная очередь распорола воздух. Пули ударили фашисту в бок. Его крутануло от удара, оружие вылетело из разжавшихся пальцев в грязь, и каратель тяжело рухнул в высокую траву.

Треск моих выстрелов заставил детей действовать. Девочка, а за ней и еще с десяток оборванных детей мгновенно рухнули на землю. Вжались в мох, слились с землей, закрыв головы ручонками. Этот жуткий рывок детей, уже успевший стать рефлексом на выстрелы, резанул больно по сердцу.

Но останавливаться было нельзя. Я рванул вперед, перепрыгивая через валежник, лихорадочно выискивая глазами Алеся.

Мгновенно отыскал его в траве. Он лежал на боку, судорожно прижимая руку к левому плечу. В метре от него валялся выпавший автомат. Лицо его стало цвета старой бумаги. Увидев меня, он было дернулся, но узнав, резко переменился, просияв от радости и облегчения.

– Степан… ты⁈ – сипло и удивленно выдохнул он, будто не верил собственным глазам.

Гимнастерка на нем стремительно темнела, наливалась багровым цветом.

– Лежи! – велел я. – Лежи, я вернусь!

Он ничего не ответил, только голова бессильно откинулась на влажную траву.

Времени на перевязку не было, не сейчас. Надо разобраться с остальными мерзавцами.

Я перехватил автомат и дал длинную, веерную очередь в сторону тентованного «Опель‑Блица». Там, за массивным капотом, залег еще один. Очередь хлестнула по кабине: брызнули осколки лобового стекла, пули с визгом забарабанили по железу, высекая снопы искр и сбивая куски краски.

Немец высунул из‑за колеса ствол и ударил вслепую. Свинцовый шмель с мерзким шипением прошел в миллиметрах от моего виска. Я инстинктивно рухнул вниз, перекатился через плечо, уходя с линии огня, и намертво вжался в мокрую землю. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку.

Тем не менее, голова работала четко и холодно. Алесь успел положить троих, их тела чернели у грузовика. Этот, за капотом последний. И его нельзя убивать.

Мысль прожгла мозг, ясная и острая, как бритва: мне нужен «язык». Я самовольно сорвался с позиций, нарушил прямой приказ. Трибунал дышал мне в затылок. Если приведу живого пленного – может, и оправдаюсь. А еще выживу сам и Алеся спасу.

Из‑за капота коротко и нервно снова ударили выстрелы. А затем вдруг щелкнул сухой звук бойка. Патроны у фрица кончились. Вот и попался, гад.

Я змеей переполз за ствол поваленной березы, выглянул. Немец вжался в скат грузовика, его грудь нервно ходила ходуном. Расстояние между нами метров пятнадцать. А в трех метрах от него, на совершенно открытом месте, валялась винтовка убитого немца. Понятное дело, для него это была единственная надежда.

Я взял этот кусок земли на прицел.

Фриц сорвался с места. Нервы не выдержали. Он рывком выскочил из‑за укрытия, бросился на колени в грязь, хищно протягивая руку к ложу винтовки.

Мой палец мягко потянул спусковой крючок. Прогремел выстрел. Пуля вошла ему прямо в правую кисть, превратив мгновенно ее в кровавое месиво. Немец истошно, по‑бабски завизжал, схватился за искалеченную руку, прижал ее к груди и тяжело завалился на бок, стуча ногами по грязи.

Я возник над ним через пару секунд. С ходу пнул винтовку так, что она отлетела далеко в кусты.

– Лежать! – рявкнул я, уперев горячий ствол автомата ему прямо в переносицу.

Он замер, захлебнувшись собственным криком. Физиономия у него конечно… Словно с берлинского плаката, только сейчас искаженная животным ужасом. Аристократические усики‑щеточка, прилизанные светлые волосы выбились из‑под свалившейся фуражки. Я скользнул взглядом по погонам. Лейтенант. Не майор, конечно, но для нас и такая добыча хороша.

Тут я заметил деталь, от которой скулы свело от брезгливости. Под расстёгнутым казенным кителем на нем была надета, шелковая пижамная рубашка, явно добытая из какого‑то разграбленного богатого дома. На войну как на курорт приехали, твари.

Немец не рыпался. Лежал, тяжело и со свистом втягивая воздух раздутыми ноздрями. Простреленную руку он баюкал на груди. В его водянистых глазах дикий страх смешался с бессильной ненавистью.

Я рывком перевернул его, быстро обшарил карманы. Выудил тряпицу, скомканный чистый платок и жестко, до хруста в челюсти, затолкал ему в открытый рот. Осмотрел быстро рану, то еще зрелище: пальцы неестественно вывернуты, держатся на одних сухожилиях, сквозь порванное мясо торчат белые осколки костей, кровь хлещет толчками. Придется ампутировать, это ясно, но сейчас главное – чтобы этот бездушный уродец не сдох от потери крови до того, как мы доберемся до лагеря.

Одним рывком я оторвал рукав от его же кителя. Скрутил ткань в жгут, накинул выше локтя и безжалостно затянул. Немец промычал что‑то сквозь кляп, дернулся всем телом, пытаясь отбрыкаться, но я всем весом опустился коленом ему на грудь, выбивая остатки воздуха.

– Stillhalten (нем. сидеть спокойно), – тихо, сквозь зубы процедил я на немецком, наклонившись к самому его лицу. – Иначе кровью истечёшь. Или я прямо сейчас раскурочу тебе череп.

Услышав родную речь из уст партизана, лейтенант оцепенел. Его глаза расширились еще больше. Он затих, только затравленно, как побитый пес, поглядывал на меня снизу вверх.

Я достал финку, одним махом отрезал от подола своей нательной рубахи длинную полосу. Жестко заломил ему здоровую руку за спину, подтянул изувеченную и намертво связал запястья. Затем вытянул у немца его же ремень и стянул им его локти, стянул так сильно, что хрустнули суставы и он завыл. И поделом, чтобы даже подумать шевельнуться не мог без боли.

– Будешь тихо сидеть, может дойдешь живым, – бросил я, поднимаясь и переводя дыхание. – Дернешься – пристрелю как собаку. Понял?

Он судорожно закивал. Хотя хрена с два он знает русскую речь, но видимо хватило одной интонации.

Я развернулся. Где‑то там в траве истекал кровью Алесь, а в кустах жались к земле дрожащие от ужаса дети. Время снова пошло.

Я огляделся. Над просекой висела мрачная тишина, в носу стоял тошнотворный запах свежей крови. Трое убитых немцев нелепыми серыми кулями валялись в весенней грязи.

А потом лес начал оживать. Из‑за стволов деревьев, из зарослей, словно маленькие призраки, затравленно озираясь, начали появляться дети. Те, что не успели в панике разбежаться по чаще, потихоньку, на трясущихся ногах поднимались с земли. Кто‑то выходил из‑за деревьев, кто‑то с тихим скулением выбирался из глубокой глинистой ямы, цепляясь слабыми пальцами за корни и помогая друг другу. Многие тихо, почти беззвучно всхлипывали, размазывали по щекам грязь и слезы. Это было страшное зрелище. Худые до прозрачности, в мешковатых, чужих лохмотьях, с землисто‑серыми лицами. На фоне сочной майской зелени они казались выходцами с того света.

– Никого не ранили? – хрипло, стараясь говорить как можно мягче, спросил я.

Но ответом мне была лишь зловещая тишина. Дети были настолько парализованы пережитым ужасом, что никто не посмел заговорить. Они смотрели на меня огромными, немигающими глазами, будто ожидали подвоха, нового удара.

Времени у нас не было. Я рванул к Алесю. Ухватив его за здоровую руку, поднял, помог добраться до грузовика. Прислонил его спиной к колесу.

– Дружище, нужно осмотреть тебя. Терпи, – сказал я, падая перед ним на колени.

Он с мучительно застонал, с трудом оторвал ладонь от простреленного плеча. Рана была страшная, рваная. Пуля ударила в упор, вырвав кусок мяса и пробив мышцы насквозь. Кость, по счастливой случайности, казалась целой, но крови было пугающе много. Она пульсирующими, густыми ручьями стекала по его руке, пропитывая штаны и собираясь в лужицу на траве.

Мысли в голове носились коротко и отрывисто, как удары метронома. Нужно действовать немедленно. До Красного Берега рукой подать. Наверняка там уже услышали эхо нашего боя, и сюда в любую минуту могут нагрянуть мотоциклисты или грузовики с зондеркомандой. Времени у нас – в обрез. Буквально минуты. Сейчас главное – просто заткнуть дыру и остановить кровопотерю. Нормально перевяжем потом, если выберемся. Сейчас нужно уходить.

Я лихорадочно рванул застежку подсумка Алеся. Выхватил индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал плотную прорезиненную оболочку. В нос шибанул резкий, больничный запах йодоформа. Я скомкал бинт и жестко, не жалея, вмял его прямо в кровоточащую рану, а сверху начал накладывать тугую повязку, перетягивая плечо с такой силой, на какую только был способен. Алесь застонал, глухо выругался и с присвистом втянул воздух сквозь плотно сжатые челюсти, запрокинув бледное лицо к небу.

– А остальные… где? – превозмогая боль, выдавил он, тяжело дыша.

– Не сейчас, – жестко обрубил я, завязывая узел и фиксируя жгут. – После всё расскажу. Нужно убираться отсюда, и быстро.

– Как мы… как будем убираться? – он обвел затуманенным взглядом лес, убитых и толпу перепуганных малышей. – Пешком… я не дойду. А малые…

– У нас есть транспорт, – я зло, остервенело усмехнулся, кивнув на немецкий «Опель‑Блиц», за которым мы прятались. – Держись, брат, прорвемся.

– Держусь, – прохрипел Алесь.

Я поднялся и подошел к лежащему в грязи пленному лейтенанту и одним безжалостным рывком, за шиворот, вздернул его на колени. Быстро проверил узлы на связанных руках. Сидят намертво, ремень впился в сукно и плоть. Немец злобно и затравленно зыркнул на меня исподлобья и вдруг дернулся, попытавшись боднуть меня головой или ударить плечом.

Я мгновенно среагировал, коротко и расчетливо ударил его тяжелым прикладом под дых. Раздался глухой стук. Фашист мгновенно согнулся пополам, захрипел сквозь кляп, и повалился на бок, судорожно глотая воздух.

– Мало тебе, сука. Лежи тихо, – процедил я ледяным тоном и отвернулся. – Ты, гад паршивый, ты детей наших убивать приехал.

Я закинул автомат за спину, чтобы не пугать еще больше детей, и медленно, с поднятыми пустыми руками пошел к ним.

– Не бойтесь, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. – Мы за вами пришли. Мы вас спасем. Всё будет хорошо, слышите? Выходите, не прячьтесь. Мы свои. Идите сюда, скорее. Скорее, нам нужно уходить, пока они не вернулись!

Дети недоверчиво, словно дикие зверьки, начали делать робкие шажки вперед. Они жались друг к другу, поглядывая то на меня, то на окровавленного Алеся, то на искореженные тела убитых карателей. Глаза у них были огромные, провалившиеся на изможденных лицах. Животный, первобытный ужас, въевшийся под кожу за время оккупации, плескался на дне этих глаз. Кто‑то из младших тоненько всхлипнул, кто‑то не выдержал и разрыдался в голос, закрывая лицо грязными ладошками. Никто из них не понимал, что происходит, что делать дальше, и можно ли верить мне.

И тут из этой сбившейся в кучу, дрожащей стайки вдруг вылез мальчишка. На вид ему было лет тринадцать, но война высушила его до состояния скелета. Тонкая, как у ощипанного птенца шея была вся в багровых царапинах и желтушных синяках. На нем висел чужой, прожженный ватник. Мальчишка сделал шаг вперед, остановился и уставился на меня цепкими, не по‑детски серьезными, расширенными от удивления глазами. Он всмотрелся в мое грязное лицо, а потом вдруг его губы задрожали, и он звонко, срывающимся петушиным голосом воскликнул:

– Степка⁈ Это ты⁈ Вы вернулись… вы вернулись за нами! – он повернулся к детям. – Я же вам говорил, что Мартын и Степка вернутся, что они не оставят, они…

– Не оставим, – сказал я, стараясь сдержать слезы.

Мальчишка обернулся к замершим детям, обвел их каким‑то сумасшедшим, восхищенным взглядом и едва не подпрыгнул на месте от захлестнувшей его эмоции. В его голосе звучала такая отчаянная, пронзительная надежда, что у меня ком встал в горле.