Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

– Вот, дедушка, – ласково заговорила она, – вот водичка, пейте.

Макар жадно припал губами к фляге.

– Спасибо, хорошая, спасибо, милая, – ответил он и тут же провалился в дрему.

В этот миг Белый приказал выдвигаться дальше. Перекур окончен.

– Давай, спи! – сказал Мартын Акиму. – Вижу, что тяжко тебе.

Видимо действительно малому было тяжко, что он даже возмущаться не стал. Мартын тяжело перехватил Акима. Тот уложил голову на его плечо и сцепил руки у него на шее. Конечно, Мартын отчаянно приврал, что раненая нога не болит. В предрассветном сумраке я видел, как он болезненно кривится при каждом шаге, припадая на левую сторону, но упрямо молчит, стиснув зубы. Аким же беззастенчиво спал. Такая сильная усталость была у него.

Я не стал сразу забирать у Мартына спящего мальца. На войне мужская гордость – штука хрупкая, ущемишь ее жалостью – и человек сломается.

Но надолго Мартына не хватило. Через двадцать минут хода по вязкому, усеянному склизкими корнями лесу он остановился, тяжело дыша, и, пряча глаза, глухо сказал:

– Давай… ты отдохнул. Понеси теперь ты.

Я молча забрал Акима. Малой весил килограммов тридцать пять, не больше, но сейчас, когда его мышцы полностью расслабились во сне, он казался мешком с сырым песком, тянущим к земле. С каждым шагом эта тяжесть всё сильнее давила на плечи, наливая спину свинцом. Аким горячо сопел мне прямо в шею, иногда судорожно вздрагивал, словно и во сне пытался от кого‑то убежать, но не просыпался – детская психика, истощенная страхом, просто отключила его.

Мартын захромал рядом. Он долго молчал, глядя себе под ноги, но потом всё же не выдержал:

– И всё равно я пойду, – упрямо бросил он в темноту, имея в виду боевые выходы.

– Может, и пойдёшь, – уклончиво ответил я. – А пока помалкивай. И при командирах об этом не трепись. Рану сперва залечи, вояка.

Аким с каждым километром становился всё тяжелее. Руки затекли до бесчувствия, лямки вещмешка резали плечи. Я уже всерьез подумывал растолкать мальца – пусть сам перебирает ногами, иначе мы вдвоём рухнем в ближайшую трясину.

Тут из серой пелены тумана вынырнула громадная фигура Алеся. Он смерил меня цепким взглядом, будто сканируя мой предел прочности, и тихо, но тоном, не терпящим возражений, сказал:

– Давай‑ка его мне. Отдыхай. У тебя лицо белее мела.

При перехвате Аким резко распахнул глаза. В них плескался первобытный, животный ужас. Еще не проснувшись окончательно, он дико уставился на Алеся, глухо зарычал и вскинул худую руку с растопыренными пальцами, пытаясь отбиться, целя ногтями прямо в глаза огромному партизану. Война уже научила его защищаться даже во сне.

Алесь легко перехватил его запястье, добродушно хохотнул:

– Тихо, тихо, воробьиная душа! Успокойся, боец. Спи, свои держат.

Он бережно, как куклу, прижал его к своей широкой груди. Аким моргнул, узнавая, тут же обмяк, уткнулся носом в куртку Алеся и мгновенно провалился обратно в забытье.

К рассвету, когда лес начал наполняться холодным, сырым светом, мы наконец добрались. Сосны расступились, открывая глубокую лощину, глухо прижатую к крутому, поросшему кустарником склону холма.

Я остановился, крутя головой, сразу же примечая место, особенности. Меня настиг Мартын. Он исподлобья зыркнул в сторону от открывшегося лагеря, в чащу и с какой‑то пугающей, совсем не детской жесткостью добавил:

– Я докажу, что тоже умею бить их. Не хуже вас.

Сказал он это так ровно и уверенно, что у меня по спине пробежал холодок, и я на секунду поверил: этот – докажет. Зубами фрицам глотки рвать будет, но докажет. И ведь были, я точно знаю, в белорусских лесах и отряды партизан из подростков. И били они немцев. И мы будем бить фашистов. И свои обещания исполнять, даже если обещали сами же себе.

От авторов:

НОВИНКА!

Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942‑го в теле молодого красноармейца, которого отправляют в Сталинград.

Вокруг самое пекло войны. Снайпер превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов. Враги зовут его Призраком Сталинграда.

Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает группа из лучших снайперов вермахта.

ЧИТАТЬ: /reader/601543

Глава 3

Рогачевский район

15 мая 1942 года

Главный лагерь угадывался не сразу. С пятидесяти шагов это была просто дикая глухомань, сплошной бурелом да нагромождение замшелого валежника. Но наметанный глаз уже выхватывал сизые нитки дыма, стелющиеся в кронах, едва заметные «волчьи» тропы, аккуратно присыпанные свежей хвоей, и замершие в зарослях орешника настороженные фигуры с винтовками.

Владимир Александрович Белый негромко крикнул дозорным пароль.

Из кустов отозвались. Своих признали.

Мы входили. Партизаны начинали улыбаться, как домой возвращались. Другие подходили к ним, обнимались, радовались. Ко мне никто не подходил. Более того, от меня отошла Лиза. Ну и пусть осваивается. Я ей не нянька. Она, на секундочку, сержант госбезопасности. Но сердечко‑то щемануло, не без этого.

Лагерь оказался гораздо масштабнее, чем я предполагал. Это был настоящий лесной гарнизон, вгрызшийся в землю и слившийся с лесом. Сразу бросились в глаза десятка полтора балаганов и навесов, сбитых из толстых жердей. Сверху они были густо укрыты лапником и сшитыми внакидку трофейными немецкими плащ‑палатками характерного «осколочного» камуфляжа.

Чуть поодаль, в склонах оврага, угадывались добротные землянки. Бревенчатые накаты в два, а то и в три слоя – такие и прямое попадание из ротного миномета выдержат. Сверху крыши были так грамотно заложены срезанным дерном, мхом и пересаженным кустарником, что можно было пройти прямо по ним и не заметить подвоха. Выдавали их лишь узкие, занавешенные сукном входы да жестяные трубы‑дымники. Трубы были хитро выведены прямо в густые кроны старых елей, чтобы сизый дымок рассеивался в хвое и не демаскировал стоянку с воздуха.

В центре располагалась утоптанная до состояния бетона площадка для построений. Никаких открытых кострищ здесь не держали – береглись авиации, наверное.

Хозяйственный блок ютился чуть в стороне, в низине. Там, в глубокой траншее, скрывавшей отсветы пламени, жарко гудело высушенное бездымное топливо. Над огнем висели два огромных чугунных котла – видимо, бывшие колхозные. Оттуда тянуло густым, слюновыделительным духом вареной перловки, тушенки и легкого дымка. Возле них, орудуя длинной деревянной веселкой, суетился закопченный кашевар. Такой, типичный.

Он был полным, невысокого роста. Пару раз размахивал половником, отгоняя молодых партизан, которые, казалось, не только были голодными, сколько развлекались, дразня повара.

Еще дальше, в самом сухом и защищенном месте лагеря, виднелась самая большая землянка – санчасть. В отличие от остальных, дверь сюда была сколочена из настоящих досок, а к ней, под самым козырьком крыши, чтобы не заметила «рама» с неба, был прибит лоскут грязно‑белой ткани с неровным красным крестом из выцветшего кумача.

Над всем этим лесным поселком висел особый, ни с чем не сравнимый запах – смесь ружейной смазки, сырой овчины, дегтярного мыла, хвои и махорки. Запах обжитого, ощетинившегося стволами партизанского края.

Людей в отряде хватало. Человек сто, не меньше. И это кто находился прямо сейчас на Базе. А ведь есть еще посты‑дозоры, где бойцы смотрят за подходами к лагерю.

Пестрая, обстрелянная смесь из кадровых военных, не вышедших из окружения еще в сорок первом, и местных мужиков – бывших рабочих со жлобинских предприятий да колхозников из‑под Рогачева. Наверняка еще немало партийных работников разных мастей. Обмундирование соответствовало статусу: кто в прожженной армейской шинели, кто в домашнем суконном пиджаке, а кто и в трофейном сукне.

Да, со стороны могло показаться, что тут в крайней степени расхлябанная и не организованная рота немцев – столько тут было партизан в немецких кителях. В будущем на фото такого не увидишь. Там партизаны точно иначе одеты.

В лагере уже вовсю готовились к завтраку. У крайнего навеса пожилой боец в немецком кителе с перешитыми на советские пуговицами, разложив на брезенте ветошь, методично чистил винтовку СВТ – прогонял шомпол через газоотводный патрубок, густо пахнущий щелочной смазкой.

Женщин я насчитал всего пятерых: одна, с суровым обветренным лицом, возилась у хозяйственного блока, две кипятили бинты в ведре возле санчасти, а еще одна, совсем молодая, крепкая и фигуристая, ожесточенно чистила картошку, бросая в нашу сторону быстрые, тревожные взгляды. Но по разговорам партизан я уже знал, что есть в отряде и больше женщин.

Стоило нам пересечь невидимую границу лагеря, как пружина внутреннего напряжения, державшая меня на взводе весь марш, со звоном лопнула. Тяжесть пути отпустила, но взамен навалилась такая чугунная усталость, что ноги стали ватными и едва не подкосились. Адреналин отхлынул, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой и мелкую дрожь в коленях.

Нину мягко, но настойчиво увела за собой Марыся на женскую половину лагеря. Девочка даже не сопротивлялась, лишь отстраненно, словно во сне, кивнула мне на прощание и покорно побрела следом. Ну да… Мало мне Лизу защищать, еще и за Ниной приглядывать.

Белый остановился, стянул с головы фуражку, достал большой платок, вытер им мокрый лоб и, кивнув в сторону ближайшей, самой длинной землянки, коротко бросил:

– Там места есть. Детям – отдыхать. Да и вам, хлопцы, не мешало бы.

Даже не думая ни о чем, кроме как не уснуть еще до того, как лягу, я зашел в помещение.

В землянке, длинной, и необычайно широкой, чего снаружи не скажешь, рассчитанной человек на тридцать, царил тяжелый, густой полумрак, разгоняемый лишь коптящей гильзой‑светильником. Воздух можно было резать ножом: он пах земляной сыростью, немытыми телами и застарелым оружейным маслом. Вдоль стен тянулись сплошные дощатые лежаки, сбитые вплотную, укрытые соломой и старыми шинелями. Спали тут бок о бок, может так и согревая друг друга.

Посередине этого подземного барака стоял длинный грубый стол, сколоченный из неструганых досок, и две скамьи по бокам. На столе, среди россыпи крошек и просыпанной махорки, высилась пустая ребристая банка из‑под немецких мясных консервов, служившая пепельницей, и лежал надкусанный ломоть ржаного хлеба. В углу, у самого входа, примостилась деревянная кадь с темной, взболтанной водой и плавающим в ней жестяным ковшом.

Правило здесь соблюдали строго: в обуви на лежаки не лезть. Поэтому под ними, на земляном полу, выстроился нестройный ряд сапог, стоптанных ботинок с обмотками и крестьянских постолов. А влажные, стоящие колом портянки были развешаны снаружи, на вбитых в стенки траншеи деревянных колышках – чтобы хоть немного проветрились, не отравляя и без того спертый воздух землянки.

Снаружи звенели котелки, тянуло вареной крупой, но у тех, кто отмахал этот ночной марш‑бросок, сил на еду уже не было. Люди молча, на автомате, стягивали обувь, падали на солому и укрывались кто чем горазд, мгновенно проваливаясь в тяжелый сон.

Заметил под столом, замаскированную ящиками с немецкими консервами, стояли бутыли со шнапсом, или каким другим пойлом. Да и в землянке кроме всего прочего еще и перегаром тянуло.

Кошка с дома, мыши в пляс? Ушел командир, и кто тут оставался, решили расслабиться горячительным. Да, не военная дисциплина. Впрочем, если уж положить руку на сердце, то и в армии… и не раз.

Мысли вяло, словно сквозь вату, перекатывались в голове, но тело взяло свое. Я провалился в глухую, черную яму сна, не успев даже расстегнуть ворот гимнастерки. Спал без сновидений, словно убитый, лишь иногда выныривая из забытья от тупой боли в натруженных ногах.

Пробуждение было жестким. Кто‑то сильно тряс меня за плечо. Фронтовой рефлекс сработал мгновенно: я распахнул глаза, резко дернувшись рукой к поясу, где должна быть кобура.

Надо мной нависал Алесь. Широкое, мрачное лицо, челюсти сжаты. Не к добру.

– Вставай, братец, – глухо сказал он. – Белый тебя требует. Срочно. На разговор.

– Чего ему? – хрипло спросил я, пытаясь стряхнуть с себя остатки тяжелого сна и разминая затекшую шею.

– Там и узнаешь. Иди и не зли его. Командир сегодня сам не свой, рвет и мечет. А это не к добру.

Я выбрался из землянки, слепо щурясь от яркого солнца. Оно уже стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны сосен. Похоже, что день будет по‑настоящему майским, теплым. Шагнул в сторону командирской землянки, на ходу приглаживая волосы и одергивая помятую рубаху, немецкую, между прочим. Хотя тут в таких многие.

Алесь широким шагом догнал меня, схватил за локоть и зашептал в самое ухо:

– Ты только не это… не ерепенься, не стращай, не…

– Я понял, – усмехнулся я.

– И ничаго ты не понял, Степан. Выслушай. У яго за весь отрад голова болить.

Я заметил, что чем больше Алесь волнуется, тем больше использует белорусских слов.

– Ага, знаем, – мрачно буркнул я, высвобождая руку. – Прорвемся.

Командирская землянка была самой широкой в лагере. Остальные спальные землянки все же больше, но тут, у командира, должно быть много пространства. Я пригнулся в низком дверном проеме, толкнул тяжелую дощатую дверь и откинул висящую за ней трофейную плащ‑палатку, служившую светомаскировкой.

В углу сколоченный из горбыля стол, густо заваленный бумагами и развернутой немецкой штабной картой‑«километровкой». На гвозде у входа висела потертая кожаная кобура с ТТ и новенький ППШ с рожковым магазином. А это было явно удивительным. «Папаши» только должны были начать поступать в армию, с конца прошлого года. А тут, в партизанском отряде, и автомат. Сразу понятно, что есть связь с «Землей». И возможно иногда сюда прилетает какой самолетик. Хотя линия фронта очень далеко.

Белый сидел на обрубке бревна, заменявшем табурет. Мрачный, как грозовая туча, он глубоко затягивался самокруткой, выпуская термоядерный дым. На мое появление он даже не поднял глаз. Сизый дым медленно тянулся к низкому потолку.

– Дверь прикрой. И полог задерни плотнее, – велел Белый скрипучим голосом, так и не повернув головы.

Я молча выполнил приказ, отрезая нас от звуков лагеря.

– Знаешь, зачем позвал? – спросил он, наконец, поднимая на меня исподлобья тяжелый взгляд. Глаза у него были красные, с полопавшимися капиллярами – командир явно не спал уже не первые сутки.

– Догадываюсь, – спокойно ответил я, выдерживая его взгляд.

– Ох, не сомневаюсь, что догадываешься, – недобро усмехнулся он, обнажив зубы.

– Ты, Степан, думаешь, я в своем отряде слепой и глухой? О тебе в со вчерашнего дня только и разговоров. Ты зачем мне бойцов баламутишь? На кой черт снова завел свою шарманку про Красный Берег?

Он резко встал, нервно заложил руки за спину и тяжело прошелся по тесной землянке, словно медведь в клетке. Потом резко развернулся и рявкнул, остановившись почти вплотную ко мне:

– Хорош геройствовать за чужой счет! Думаешь, я не знаю, что в той усадьбе творится? Думаешь, мне этих детей, которых немцы туда согнали, не жалко⁈ – Его голос сорвался на хрип, стал глухим и безжалостным. – Еще как жалко! Но я – командир! Я отвечаю за сотни жизней здесь, в лесу. Разведчики хреновы. А если вас в плен возьмут? Пытать будут? А потом каратели придут сюда и вырежут весь лагерь с бабами, детьми и ранеными. Ты это своей горячей головой понимаешь⁈ И тут есть дети!

– Понимаю, – твердо сказал я.

– Понимаешь⁈ – Белый шагнул еще ближе, от него пахло немытым телом, табаком и отчаянием. Рука командира легла на клапан кобуры.

– А ну, встать к стене! По законам военного времени… – он запнулся, в сердцах сплюнул и горько добавил: – пустить бы тебе сейчас пулю в лоб за разложение дисциплины в отряде и подстрекательство к бунту! Командир, мля, плохой? Детей ему, сука, не жалко? Жалко, твою мать!

Он кричал, задыхался. И было видно, что очень щедро сыпанули на рану командира соли. Белый тяжело дышал, сверля меня взглядом. Психологическая дуэль. Он решал – сломаюсь я или нет. Я не отвел глаз, ни один мускул не дрогнул на моем лице. В этот предельно натянутый миг, когда тишина в землянке стала звенящей, с улицы раздался частый стук в косяк.

– Товарищ командир! – раздался из‑за полога сбивчивый, запыхавшийся голос. – Срочное донесение с большака. От «Сосны».

Белый замер. Медленно убрал руку от кобуры.

– Входи! – отрывисто бросил он.

В землянку ввалился молодой партизан, тяжело дыша. Потный, в налипшей на сапоги грязи. Он торопливо протянул Белому крошечный, сложенный в несколько раз квадратик плотной бумаги. Командир развернул записку, быстро пробежался глазами по строчкам. Я видел, как дрогнули его лицевые мышцы, как неуловимо изменился взгляд. Что‑то в расстановке сил только что кардинально поменялось? Или приказ сверху, который Белому едва ли понравился?

Командир смял бумажку, достал из кармана зажигалку, со щелчком высек огонь и поднес пламя к донесению. Огонь жадно лизнул края, и через секунду Белый растер черный пепел над консервной банкой.

Связист, а это навероное был он, молча выскользнул за дверь. Командир долго, оценивающе смотрел на меня. Злоба в его глазах сменилась холодным, жестким расчетом.

– Значит так, – медленно, чеканя каждое слово, произнёс Белый. – Считай, Степан, что Бог есть. Свезло тебе. Немцы снимают часть гарнизона из усадьбы для переброски под Бобруйск. У нас появляется окно. Крошечное.

Я почувствовал, как от сердца вмиг отлегло. Кивнул с готовностью, уже понимая, куда он ведёт.

Белый прищурился. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из серого камня. Он тяжело и оценивающе глянул на меня исподлобья, а потом спросил:

– Кто вызвался идти с тобой?

– Алесь, Лиза, Максимка и Мартын. Ну и я.

Белый нехорошо усмехнулся, скривив обветренные губы, и неодобрительно покачал головой. Встал, заложил руки за спину и прошелся по тесной землянке.

– Алесь – одобряю, – глухо произнес командир. – Пулеметчик от бога. Лиза – тоже дело, она кадровая, обстрелянная, снайпер нам в такой вылазке ох как нужен. А вот остальные… не доросли еще до глубинной разведки. Да и ты… не знал бы, как в бою сработал. И откуда такой?

Командир прищурился, стараясь рассмотреть меня, словно бы сейчас надписи у меня на лбу появятся, и прояснят кто я такой.

– Мартын – парень крепкий, – твердо сказал я, глядя прямо в глаза Белому. – Дошел сюда, не сломался, сопли не жевал. Двух немцев уложил. Знаю я его, товарищ командир. В бою не дрогнет. Головой за него ручаюсь.

– Коль дошел, может, и прок будет, – задумчиво протянул Белый, останавливаясь у подпорки наката. – Но уж больно молод. Впрочем, война заставляет быстро взрослеть. Ладно, чёрт с ним. Пусть идёт.

Он помолчал, достал из кармана галифе кисет, но сворачивать цигарку не стал. Просто помял его в пальцах и добавил, отрезая:

– А вот Максимка… этого не пущу. Желторотый ещё за линию постов ходить. Тем более туда.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

– Может, и желторотый, товарищ командир. Но майский лес он чувствует, как зверь. Макар сказывал. Тропы знает, гати помнит. Вода в болотах сейчас после таяния снегов поднялась, шаг влево – и ухнем все дружно в трясину. Как мне известно, дед Макар его учил, натаскивал. Нам без местного проводника там ловить нечего, немцы все сухие дороги наверняка секретами перекрыли. Был бы Макар на ногах – его бы взяли. А так – выбора нет. Пацан поведет.

Белый сверлил меня взглядом долго. В землянке повисла тяжелая тишина. Потом командир крякнул, резко махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Ладно, – бросил он. – Твоя взяла. Но слушай мой приказ: готовьте план. Детальный. По минутам. Что, куда, кто в каком порядке идёт, где точки сбора, пути скрытного подхода и отхода по болотам. Рассчитать всё до последнего патрона к ППШ и до последнего индивидуального пакета. И если мне хоть что‑то, – он ткнул в мою сторону пальцем, – хоть одна деталь не понравится в твоей схеме – вы никуда не идёте. Понял меня?

– Понял, товарищ командир, – ровно ответил я, вытянувшись.

Рвущуюся наружу улыбку я сдержал усилием воли. Только кивнул.

– Все! Ступай!

– Товарищ командир, разрешите вопрос!

Он кивнул.

– История с Тимохом, с Алесем, что он втерся в доверие… Это же все проверки меня? Удалось что узнать?

– Нет, твою дивизию через коромысло… проговорились. Как тут воевать? Да, а как ты думал? Тут еще вернется с задания мой заместитель, ну и политрук наш, так и у него вопросы будут. Странный ты шибко, но немцы такого не заслали бы, молод… и крошил их, как молодой лучок на кашу. Свободен. Вон отсюда! Будет лясы точить! – буркнул Белый, возвращаясь к столу. – И Алеся своего прихвати, знаю я, что он там под дверью уши греет. Спелись вы с ним…

Я откинул тяжелую, пахнущую прелой резиной плащ‑палатку, и вышел из полумрака землянки на залитую полуденным солнцем поляну. День сегодня выдался теплым.

Алесь стоял в пяти шагах. Здоровяк подпирал могучим плечом бревенчатую стену санчасти и нервно курил самокрутку «в кулак», пряча огонек по укоренившейся фронтовой привычке. При моем появлении он тут же отлип от стены, отбросил окурок, растер его кованым сапогом и вопросительно поднял густые брови.

– Ну? – выдохнул он, когда я поравнялся с ним.

– Дал добро, – ответил я. – Требует детальный план операции. По минутам.

Только сейчас я почувствовал, как накопившееся напряжение окончательно отпускает каменные мышцы спины.

Алесь с облегчением сплюнул табачную крошку и тяжело, от души, хлопнул меня своей огромной лапищей по плечу. Удар был такой, что я едва не покачнулся.

– Я с тобой, Степан, – воодушевленно улыбаясь, сказал Алесь. – За этих детей – до конца пойдем. Вытащим.

Я коротко кивнул, задумчиво сощурившись от яркого солнца. Слова Алеся были правильными, искренними. Но я нутром, на уровне инстинктов чуял подвох.

Белый был прагматиком, иначе выживаемость отряда резко пошла бы на спад. Опытным, жестким командиром, который не стал бы рисковать бойцами ради эмоций. По всей видимости, он дал нам добро далеко не только из‑за детей. Что‑то было в той секретной записке, которую он получил. Какая‑то цель в районе Красного Берега, о которой мы пока не знали, но ради которой стоило рискнуть разведгруппой. Нас использовали втёмную. Но сейчас мне было плевать. Наши цели совпадали – и это главное.

Солнце стояло высоко, прогревая остывшую за ночь лесную землю. Лагерь жил своей суровой, размеренной жизнью: где‑то звякнуло железо ружейного затвора, кто‑то негромко засмеялся у костра, тянуло дымком и вареным пшеном. Я посмотрел в высокое, пронзительно синее небо и полной грудью выдохнул – первый раз за долгое, бесконечное время. Да, пусть это была еще не победа. Это была лишь крошечная, зыбкая надежда на спасение жизней. Но нам этого было достаточно. Пора было готовиться.

Мы забрались в самый дальний, тихий угол лагеря, за оружейный навес. Там стоял вкопанный широкий пень, заменявший стол, и два чурбака. Вокруг в утоптанной земле валялись стружки, стреляные латунные гильзы, промасленные куски ветоши. Густо пахло оружейной смазкой, горелым порохом и терпкой сыростью земли.

Алесь достал из планшетки затертую топографическую карту – трофейную немецкую «пятисотметровку», раздобытую у начальника разведки – и разложил её на шершавом срезе, придавив углы камешками.

Я придвинулся ближе, всматриваясь в линии. Максимка присел на корточки, повёл пальцем.

– Вот эти места я хорошо знаю, – сказал он. – Смогу провести. А вот тут уже сложнее. Тут надо у деда Макара совета просить.

Алесь заслоняя свет широкой спиной, неуверенно поставил винтовочную гильзу в точку, где, по его мнению, располагался Красный Берег.

– Севернее, – сказал я, сдвигая гильзу на два пальца вверх, к изгибу синей артерии реки. – Вот здесь. У них тут железнодорожный разъезд и старые склады.

Помимо обсуждений еще мы ели прямо здесь, сгрудившись над затертой трофейной картой. Остывшую, слипшуюся комками пшенку черпали из котелков машинально. Ложка за ложкой, не чувствуя вкуса, просто закидывая в себя топливо.

Обсуждали маршрут пока вчерне, тыкая черенками ложек в бумагу. Не хватало свежих разведданных, да и группа собралась не вся, чтобы делить сектора ответственности.

Сзади хрустнула ветка, тяжело чавкнула весенняя грязь. Я оглянулся.

Мартын переминался с ноги на ногу у кромки нашего импровизированного штаба, намертво сжимая за потертое цевье свой МП‑40. Лицо хмурое, настороженное, взгляд исподлобья прощупывает нас.

– Что вы тут? – спросил он глухо, словно через силу.

Перевёл взгляд на меня, на карту, снова на меня. Глаза сузились, просчитывая варианты.

– Вижу, дал добро командир? – буркнул он.

– Дал, – коротко кивнул я. – Садись, вникай. Давай к столу.

Мартын замер. Сначала не поверил – брови взлетели вверх, рот приоткрылся. Когда до него дошел смысл, напряженное лицо разгладилось. Он улыбнулся – коротко, сурово, одними уголками губ, но так искренне, что я невольно усмехнулся в ответ.

– Садись, говорю, – повторил я, сдвигая свой котелок. – Не стой столбом.

Мартын тяжело выдохнул, шагнул к нам и опустился на корточки, бережно пристроив автомат на колени. В глазах у него горел знакомый мне холодный огонь азарта. Знал боец, в какое гиблое дело лезем, и всё равно рвался. Наш человек.

– Это все? – деловито спросил он, оглядывая нашу троицу.

– Лиза ещё с нами, – ответил я.

– А где она? – Мартын заозирался.

В этот миг на поляне показалась и сама Лиза. Легка на помине.

Нас она не заметила – двигалась быстрым, пружинистым шагом прямиком к командирской землянке. Гимнастерка под ремень, шаг четкий, целеустремленный. Значит, вызвал ее Белый на персональный инструктаж. Всё логично: она здесь единственная с настоящим званием – сержант госбезопасности. В системе НКВД это равнялось полноценному армейскому лейтенанту. Кадровая, обстрелянная. Наверняка её и назначат старшей в группе. Не нам же, соплякам да деревенскому мужику Алесю, командовать спецоперацией в тылу.

И, скорее всего, именно ей Белый сейчас нарежет ту самую, скрытую задачу, ради которой нас вообще отпускают с базы. Настоящую цель. Я перевел взгляд с удаляющейся спины Лизы на Алеся и твердо решил: вытрясу из неё эту информацию при первой же возможности. Вслепую я своих людей не поведу.

– Подождём, – сказал я, накрывая карту ладонью. – Без неё планировать не начнём. Должна же она оправдать то, что диверсант высокой пробы.

Да и приятнее рядом с ней, черт возьми.

И только Нина, развешивая стиранные бинты на веревки смотрела в нашу сторону с тоской. Ее мы точно не возьмем. И девчонка, наверное, чувствует себя оставленной, брошенной. Даже Аким, и тот нашел себе друга из детей и сейчас они тренируются метать камни. А Нина…

– Мартын, ты бы сходил, поддержал бы Нину, – сказал я.

– Не до баб нынче. Война, – играя роль сурового мужика, сказал он.

– Ну тогда мне придется, – сказал я, уже начиная приподниматься.

Мартын тут же выпучил глаза, занервничал…

– Я сам! – сказал он и рванул к Нине.

Я только улыбнулся. Нехорошо, наверное так манипулировать детьми. Но я же во благо.

От авторов:

Из будущего в 1977‑й, чтобы стать музыкантом. Новинка от А. Яманова о попаданце в СССР. Скучно не будет. Музыка, душевность, молодость и лучшая эпоха нашей страны. /work/600991