Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

Глава 9

Жлобинский район.

9 мая 1942 года.

– Быстро гасим костёр, – беззвучно, одними губами скомандовал я. – Всё барахло убираем, следы затереть, бегом в землянку!

Началась безмолвная суета. Нина тут же опрокинула каску с водой прямо в угли. Они яростно зашипели, выпустив густое облако сизого пара.

– Землей! – прошипел я громче.

И тут же лопатой Мартын, морщась от боли, начал яростно закидывать костер землей. Аким бесшумной тенью метался по поляне, сгребая в охапку всё, что могло выдать наше присутствие с воздуха: жестяную кружку, тряпки, остатки перьев. Что-то мы намусорили своими праздниками.

– Закидайте землей место, где разделывали куропатку! – сказал я.

Между тем, перехватил винтовку, одним широким движением сапога смахнул явные следы топтания на влажной земле и метнулся в спасительную тень кустов за большим валуном.

Понятно, что мои следы даже особо глазастый летун не увидит. Но вышло механически.

– Всё, в землянку! – скомандовал я. – Быстро, головы не поднимать!

Дети юркнули в укрытие. Сверху, с воздуха, их теперь было не разглядеть. Покатая крыша из густого елового лапника, мха и пластов дёрна надёжно сливалась с ландшафтом. Я спрятался в зарослях, пригнулся к земле и поднял глаза в небо.

«Физелер-Шторх» вынырнул из-за деревьев. Пузатый, с высоко задранным крылом и неубирающимися колёсами – тихоходная этажерка, которую в вермахте использовали для разведки и связи. Он прошёл над самыми верхушками сосен, так низко, что я разглядел кресты на фюзеляже и чёрные балкенкройцы на крыльях.

– Суки… – прошипел я.

Вот и откуда у меня такая ненависть? Видимо, она у людей, которые на правильной стороне истории уже заложена в код ДНК. И сейчас я был готов без раздумий выстрелить и усадить на землю этого доисторического «птеродактиля». Вот только тут еще попасть нужно. Шторх летел в метрах трехстах на нами, а может и ниже, попасть в такую мишень не просто. А попасть так, чтобы с гарантией усадить, еще сложнее.

Но мозгами понимал, что это неблагоразумно. Мы будем моментально обнаружены и после сбития самолета нас уже не отпустят. Здесь дабы нас найти, уже наверняка привлекут достаточно сил.

Смертоносная птица пролетела над нами низко. Самолёт прошёл дальше, а потом тяжело накренился и начал кружить. Он делал широкий круг за кругом над лесным массивом, постепенно снижаясь и сужая радиус. Пилот явно высматривал что-то внизу.

Я напряженно следил за ним. Он явно что-то, или, вернее, кого-то искал в этом квадрате.

«Неужели по нашу душу?» – промелькнула мысль.

Нет. Логика подсказывала иное. Ради поимки четырёх истощённых беглых детей немцы ни за что не стали бы поднимать в воздух разведчика и рисковать пилотами. Слишком дорогое удовольствие для такой мелкой дичи. Значит, здесь происходит что-то куда более масштабное. Впрочем, мы же убили двух немцев в лесу. Но все равно… не рационально, да и поиски были в стороне.

Значит, ищут партизан.

Если немцы стягивают в этот квадрат авиацию, пусть даже разведывательную, значит, лесные отряды где-то совсем близко. Куда ближе, чем я смел надеяться. И тогда нужен контакт.

Разрозненные фрагменты мозаики в моей голове вдруг щёлкнули и сложились в ясную картину. Теперь всё окончательно сходилось. Тот дедок с тяжёлыми мешками, свернувший на глухую лесную тропу, – наверняка связной или партизанский снабженец. Слухи по деревням о нападении на немецкую штабную машину. И вот теперь этот разведчик, который кружит над кронами, высматривая что-то в лесу.

Всё сходилось.

Партизаны здесь. Где-то рядом, в этом лесу. Может, скрываются в пяти-шести километров за топью, а может, и того ближе.

Разведчик заложил последний широкий вираж, неохотно развернулся и, покачивая крыльями, ушёл на запад, растворяясь в небе. Я напряжённо проводил его взглядом, пока силуэт не исчез за деревьями, и только тогда шумно выдохнул.

– Ушел? – спросил Мартын, который высунул голову из землянки, как только гул работающего двигателя самолета перестал быть слышным.

– Да, – я медленно кивнул. – Но еще сиди.

Теперь я четко понял, что нужно делать. Искать партизанскую базу. Но уже не вслепую, прочёсывая бурелом наугад. У нас появилась реальная зацепка, четкий ориентир и вектор движения. Немцы сами подсказали нам направление. Но сначала затаиться и отсидеться. Разведчик может запросто вернуться или, что ещё хуже, по его наводке могут прислать отряд.

Я прислушивался еще с полчаса. Лес молчал. Неслышно было гула, шагов или лая собак. Только ветер, шуршащий листвой. Убедившись, что опасность миновала, я пошёл к ребятам.

– Всё чисто, бойцы, – негромко сказал я.

Ребята медленно и нерешительно начали вылезать. Лицо Нины было бледным, в глазах плескался неподдельный ужас.

– Стёпа, они ведь нас ищут, да? – дрожащим голосом спросила она. – Нам нужно уходить. Срочно менять место.

К детям вновь вернулся страх. Не ко всем. Я видел, что Мартын достал вторую винтовку и только ждет, когда я ему скажу: «Пошли убивать немцев». Вот только не скажу. Не с этой подготовкой, не сейчас. Да, тут у нас каждый боец, даже Аким. Но лишь я с опытом, с решимостью. Ведь убить человека не просто, тут нужно быть готовым сделать это, а лучше, когда уже все душевные терзания позади. Не для детей такое. И уже не говорю о том, что стрелять не умеют, прятаться, драться…

– Никуда мы не пойдём! – вдруг взвился Аким, кулаки его сжались от обиды. – Это наш дом! Мы только-только обжились! Хватит бегать! Давайте дадим им бой!

Я улыбнулся снисходительной, но усталой улыбкой, отеческой. Экий Акимка-воин!

– Остынь, боец. Кому бой? – я тяжело вздохнул, глядя на отчаянного мальчишку. – Эскадрилье самолётов? Или роте карателей с автоматами? С чем ты на них пойдёшь, с пращой?

Аким хотел возразить, но я его перебил:

– Их не мы интересуем, – сказал я, глядя на Нину. – Для немцев мы мелочь, а мелочь с воздуха не ищут. Нас скорее полицаи по деревням спрашивают. Не будут верить в то, что мы можем сами в лесу прокормиться и что действуем с умом.

– А кого тогда? – спросил Мартын, считая патроны.

– Партизан, – ответил я. – Самолёт кружил над лесом не просто так. Если сюда стягивают разведку, значит, лесной отряд где-то рядом. Совсем близко.

– И что нам теперь? – тихо спросила Нина.

– То, – тяжело вздохнул я. – Уходить придётся. Потому что если здесь начнут прочёсывать лес, нас найдут. Это вопрос времени. А если мы сами выйдем на партизан, у нас появится шанс. Мы одни выживать можем, но только некоторое время и без того, чтобы воевать дальше. Вы же хотите, чтобы мы других детей освободили?

– Хотим, – подхватила мою мотивационную речь Нина.

Я посмотрел на Акима. Он насупился, на лице отразилась горькая обида, а в уголках глаз блеснули слёзы. Мартын помрачнел, нахмурился и теперь нервно теребил край рубахи. Да и Нина уставилась вперед себя, но стеклянным, бессознательным взглядом. Так что так себе, выходит, мотивационная речь.

Я понимал их чувства. Ребята только начали привыкать, что можно не дрожать от каждого шороха. Только расслабились, поверили, что здесь их никто не найдёт. И вот опять собирайся, уходи, бросай насиженное место. В лес, в опасность, в неизвестность. Но выбора у нас похоже нет.

– Ну чего раскисли, не век же нам здесь сидеть, – подбадривая, сказал я. – Но уходить мы не будем сейчас. Сначала надо понять, куда идти.

Мартын задумчиво кивнул. Нина перекрестилась, потом словно испугалась, что за это заругают… И вновь перекрестилась, видимо, на всякий случай.

– На войне неверующих не бывает. Если хочешь молиться, если тебе легче так, то молись, – сказал я, глядя на смущение Нины.

Аким беззвучно ронял крупные слезы, зло утирая их рукавом.

– Ненавижу их, убью, – сквозь слезы, говорил он.

Пусть поплачет. Хуже, когда эмоции внутри и не выплескиваются. Эх! Сколько же работы для детского психолога с этими волчатами. Укусить хотят, а зубы еще не заточены.

Но я уже мысленно готовился к ночному марш-броску. Туда, где наши. Но ребятам об этом говорить сразу не стал, хватит им и без того волнений.

Остаток дня прошел в напряженном ожидании. Я отправился спать первым. Быстро провалился в тяжёлый, тревожный сон, а разбудил меня Мартын уже на закате.

– Стёпа, вставай, – тихо сказал он. – Уже. Ты просил разбудить.

Что-то я… Сон вроде бы тревожный, а все равно спал бы и спал.

В землянке было темно, только щель у входа ещё ловила багровый свет заходящего солнца. Нина и Аким сидели в углу, тихо шептались. Видимо, ребят так напугал разведчик, что они лишний раз старались не высовываться. Мартын сидел на корточках у стены и смотрел на меня серьёзно, без обычной своей хмурой усмешки.

Я указал ему взглядом на выход – мол, выйдем на пару слов. Он едва заметно кивнул, поднялся и вышел. Я следом за ним. Отвёл его подальше, в тень старой сосны, чтобы младшие не слышали. Не хотел зря заставлять их нервничать и тревожиться раньше времени.

– Слушай внимательно, – сказал я, серьезно глядя на него. – Я ухожу в ту сторону, где кружил самолёт. Я думаю, там партизаны. Надо с ними связаться, это наш шанс.

– Опять один? – спросил Мартын. Он не удивился, только в голосе прозвучала глухая, тяжёлая тревога.

– Один, – кивнул я. – Сначала разведка. И если уверюсь, что дорога чистая, вернусь за вами. А вместе опасно. Ты остаёшься за старшего. Я не знаю, сколько меня не будет. Может, час, может, всю ночь. Ждите до вечера, если не вернусь – собирайтесь и уходите на рассвете. Двигайтесь на восток, в сторону Гомеля. Держитесь лесов, на дороги не высовывайтесь, к людям без надобности не показывайтесь. По крайней мере, в этом районе к людям не выходить. А там придумаете чего, кто вы и откуда. Понял?

– Понял, – глухо сказал Мартын. – Только вернись, Стёпа. И это… прости, если что ни так.

– А ты со мной не прощайся. Говори «до свидания». Я вернусь. И слушайте лес. Меньше говорите, больше слушайте. Если что подозрительное, уходите. Зазря не стрелять, могу и я возвращаться. Пусть паролём будет…

– Куропатка, – сказал Мартын. – Вкусная была.

– Пусть куропатка. И если я скажу паролем иное слово, то сразу бежать, значит опасность. Но вот ещё, – я вытянул из кармана оккупационные марки и отдал половину. – На всякий случай держи при себе. Всякое может случиться, вдруг пригодится.

Мартын нехотя взял их, настороженно покрутил в руках бумажки с витиеватыми орлами и свастиками, с мутными готическими надписями. Имперский орел, держащий в лапах дубовый венок со свастикой, был на каждой купюре.

– Тьфу! – плюнул он на одну из купюр. Потом скривился, но все же сунул их в карман, будто гадюку.

– Ладно, – сказал он, а подумав снова повторил: – Только вернись.

– Не раскисать и не падать духом, боец, – усмехнулся я и похлопал его по плечу. – Война завтра не закончится. Еще придется повоевать и тебе. Но знай, и всем говори, что враг точно будет разбит и победа будет за нами. Начнем гнать врага от Сталинграда, но только в следующем году.

– Да хоть бы когда, но чтобы победить, – пробурчал парень.

А после я кивнул на прощание, поправил винтовку и двинулся в путь.

Лес встретил меня сумерками и тишиной. Дабы не терять время, рванул напрямик, через малинник, который, как мне сейчас кажется, все же больше ежевичник. Колючие ветки снова хлестали по лицу, рвали рубаху, царапали и без того исцарапанные руки, но сейчас меня это не волновало. Главное найти партизан.

Через часа два я выбрался на сухую гриву. Лес здесь был реже, сосны стояли поодаль, и в сером вечернем свете я заметил следы. Примятую траву, сломанные ветки, вмятины в земле от сапог. Кто-то проходил здесь недавно – может, час назад, может, два. Следов было много. Но вот только эти следы могли принадлежать как своим, так и врагу.

Я двинулся по ним. Медленно, внимательно, стараясь не сбиться с тропы. Следы петляли, то ныряли в низины, то взбирались на пригорки. Я шёл, не сбавляя шага, но и не торопясь. Нельзя терять бдительность, особенно если иду по следу немцев. Держался кустов, слушал лес, принюхивался, обращался к чуйке, которая у многих военных развита, и я не исключение.

Время тянулось медленно, но тревожность нарастала. Казалось, прошло несколько часов, пока я не понял – следы свежие. Совсем свежие. Те, кто прошёл здесь. Много людей. И еще…

Я внимательно их изучил. В основном следы глубокие. Скорее шли тяжелые, с оружием, по выкладке.

Я осторожно двинулся вперед, прислушиваясь к каждому звуку пуще прежнего, напрягая органы и слуха, и обоняния.

Выстрелы услышал не сразу. Сначала показалось, ветер шумит в вершинах. Я замер, прислушался. Нет. Вот – сухой, короткий хлопок. Потом второй. Потом автоматная очередь, длинная, рваная. Потом взрыв – граната, глухая, тяжёлая.

Бой шёл где-то впереди. И если учитывать, что ветер, хотя в лесу это понятие очень условно, но все же, ветер был не с той стороны. Значит бой достаточно близко.

Я побежал сломя голову и не разбирая дороги. Ветки хрустели, шишки доставляли неудобство, утопая в мягком мхе. А еще корни так и норовили подвернуть ногу, но сапоги держали крепко и я быстро подстраивался. Я бежал на звук стрельбы, на вспышки выстрелов, которые уже мелькали между стволами впереди, озаряя темноту ночи.

Через несколько минут я сбавил шаг. Перешёл на крадущийся, пружинистый шаг, пригнулся, сливаясь с тенями. Рядом, в кустах, хрустнуло. Я замер, вскинул винтовку.

Свои? Чужие?

Из темноты выступила фигура. Немец в каске, с автоматом на груди. Он крался по тропе, не видя меня. Он двигался осторожно, держа оружие на изготовку, готовый выстрелить в любую секунду. За ним, в глубине леса, слышались чужие голоса и лязг оружия. Их было немало.

Я ждал, затаившись. Немец прошёл мимо, в двух шагах. Потом ещё один, следом третий. Они торопились, их внимание было приковано к поляне, где отстреливались остатки группы.

Меня они не видели. Да и я смотрел на этих… из кустов. Но кто это был?

Это точно была не обычная пехота и не тыловики из охранных батальонов. Враги скользили меж древесных стволов бесшумно, как хищные тени.

Поверх серых мундиров на них были накинуты камуфлированные плащ-палатки с угловатым, «оскольчатым» рисунком, который размывал силуэты на фоне весеннего подлеска. Вместо тяжелых стальных касок – удобные суконные горные кепи с короткими козырьками. На ногах не привычные широкие маршевые сапоги, а короткие шнурованные ботинки с брезентовыми гетрами. Их подошвы были густо подбиты металлическими шипами, намертво цепляющимися за скользкий лесной грунт, не давая ноге оступиться.

Егеря. Специальные охотничьи команды – ягдкоманды, натасканные на антипартизанскую войну. Но я думал, что таких спецов не посылают все же против партизан. Для большого отряда народных мстителей, егерей мало.

Двигались они невероятно грамотно, плотно, текуче перетекая от укрытия к укрытию и прикрывая друг друга. Ни единого лишнего звука, ни лязга металла – все пряжки, котелки и ремни были тщательно перетянуты или обмотаны тканью.

– Тра-та-та! – доносились рядом автоматные очереди.

Видимо, выдвинутые вперед разведчики вышли на тех, кого они ищут, завязали бой. А основная группа немцев подходила.

Оружие они держали наизготовку, хищно прижав к плечу: укороченные карабины и автоматы МП-40. Гранаты-«колотушки» были заткнуты за поясные ремни деревянными рукоятями вниз, чтобы выхватить и бросить в долю секунды. Лица солдат, затененные козырьками кепи, были жесткими, худыми, у некоторых скулы мазнули сажей для маскировки.

Я выждал, пока последний из цепочки не поравнялся со мной. Шагнул из-за ствола, зажал ему рот рукой и рубанул ножом по горлу. Немец дёрнулся, захрипел и осел на колени. Я опустил тело на землю, бесшумно перешагнул через него и поднял винтовку.

Впереди, в просветах между деревьями, мелькали тени. Немцы уже поднялись в полный рост, готовясь к последнему рывку. Их было много. Слишком много для меня. Но было одно преимущество. Меня в тылу они не ждали.

Промелькнула предательская мысль о том, что… Нет, я должен помочь. Да и после такой помощи сразу же вольюсь в партизанский отряд и не нужно будет доказывать ни свою верность Родине, ни свою решимость, в какой-то степени, компетенции.

Я прицелился в ближайшего.

– Бах! – прозвучал выстрел.

В плечо сильно лягнуло, но я, сжав зубы, будучи уже морально готовый к сильной отдаче, устоял.

– Бах! – второй выстрел от меня.

Потом бросил гранату в кучу, где их было больше всего. Взрыв рванул лесную тишину, смешавшись с криками и немецкими ругательствами.

Мой бой начался. И враг, стоящий спиной ко мне, явно не ожидал, что их будут убивать с тыла.

Глава 10

Жлобинский район.

10 мая 1942 года.

Старший лейтенант госбезопасности Резников упорно вел остатки своей группы к Рогачёву. Непростые места. Много болот, много, казалось, что непролазного леса. Но группа была подготовлена, уже четвертый раз она, почти в таком же составе, перебрасывалась за линию фронта и выполняла задачи.

И сейчас был шанс выполнить, пусть ценой многих погибших. Но документы должны были быть доставлены в Москву.

Сосновые боры здесь, в междуречье Днепра и Друти, перемежались с густым, почти непролазным ельником и сырыми, поросшими папоротником низинами. Сапоги вязли во влажном мху, но темп сбавлять было нельзя. Там, недалеко от города Рогачева, в раскинувшейся на крутом берегу Днепра деревне Лучин, оставался один из глубоко законспирированных агентов. Только через него можно было выйти на прямой контакт с партизанским отрядом «Мстители», бесшумно действовавшим на огромной территории Жлобинского и Рогачёвского районов.

Без помощи партизанов шансы доставить документы в 4-е диверсионное управление НКВД было ничтожны.

– Подтянись! – хрипло скомандовал Резников, перехватывая поудобнее тяжелый автомат ППШ, и первым перешел на легкий, пружинящий бег.

Круживший сегодня на рассвете над самыми верхушками сосен немецкий самолет-разведчик – пузатый, тихоходный «Физелер-Шторх» – не оставлял никаких сомнений: бобруйские тыловые подразделения вермахта плотно сели группе на хвост.

И, что хуже всего, у старшего лейтенанта госбезопасности складывалось стойкое, леденящее душу впечатление, что в погоню за ними бросили не обычных тыловиков-обозников. Судя по грамотным обхватам и скорости преследования, в лесу каким-то образом оказались егеря – элитные, натасканные на лесной бой охотники, с которыми Резникову уже приходилось сталкиваться лицом к лицу в своей крайней операции в глубоком тылу противника.

На бегу Резников слушал лес. Запахи прелой хвои, влажной коры и цветущей крушины били в нос. Белорусские леса он знал неплохо, чувствовал их ритм. В школе ОСНАЗа в Витебске, а потом и когда она была временно переведена в Гомель, Николай Иванович Резников преподавал.

Он и учил выживать там, где не выживет зверь, замечать сломанную ветку за сотню метров и спать в снегу. Было бы иначе – после прошлых забросок в тыл врага от старшего лейтенанта госбезопасности не осталось бы даже строчки в архиве.

Внезапно Резников резко остановился и вскинул сжатый кулак вверх – сигнал «Внимание, замри!».

Оставшиеся бойцы – а это были всего-то пять человек, измотанные сутками непрерывного ухода от погони – тут же бесшумно, словно тени, рассыпались по позициям. Их некогда зеленая форма и пятнистые маскхалаты «амеба» давно превратились в сплошной комок серо-коричневой грязи. И она предоставляла дополнительные возможности для маскировки, но отягощала одежду.

Один из уцелевших разведчиков, жилистый ефрейтор Гусев, мгновенно присел на колено. Он плавно водил из стороны в сторону вороненым стволом трофейного немецкого пистолета-пулемета МР-40, контролируя левый фланг.

Справа, бесшумно скользнув за поваленный, густо поросший мхом ствол березы, укрылся еще один боец. Это была Лиза, или как другие звали, Лиса, – снайпер группы, по совместительству второй радист. Уже первый, после того, как группа потеряла больше половины бойцов. Но если бы еще была работающая рация. Радиостанция «Север» была потеряна во время предыдущего боя под Бобруйском. Другой не было.

Ее фигуру надежно скрадывал мешковатый пятнистый маскхалат «амёба», разбивающий силуэт на фоне лесной зелени. Из-под глубоко надвинутого капюшона, дополнительно перехваченного темным платком, выбивались жесткие, черные как вороново крыло пряди. Лицо, перечеркнутое полосами камуфляжной сажи, казалось застывшей маской, на которой выделялись только глаза – темно-карие, почти угольно-черные.

В них не было ни паники, ни суеты. Это был тяжелый, цепкий и абсолютно сосредоточенный взгляд хищника, хладнокровно сканирующего чащу, подмечающего каждую дрогнувшую ветку. И никто не знал, что на самом деле внутри девушки, да, девушки, а не бойца, бушевали эмоции и страхи. Но она умела взять себя в руки.

Верная снайперская трёхлинейка – безотказная мосинка с компактным прицелом ПЕ – сейчас покоилась за спиной, плотно обмотанная тряпичными лентами для маскировки, а тонкие, исцарапанные ветками пальцы с побелевшими костяшками намертво сжимали рукоять пистолета-пулемета Дегтярева – в густом подлеске он был куда надежнее длинного ствола. Лисе была предоставлена самозарядная винтовка Токарева, но она предпочитала безотказную трехлинейку.

Под этой суровой, пропахшей порохом и болотом экипировкой скрывалась совсем еще юная девчонка. В мирное время ей бы бегать на танцы в легком ситцевом платье, крутить любовь под хриплый патефон да сопереживать героям книжных романов. А она здесь. В сырой грязи, заброшенная в глубокий вражеский тыл, каждую секунду готовая поймать пулю из этих безмятежно-зеленых зарослей… или убить самой.

Но война нынче такая – безжалостная, лишающая возраста и пола. Взять хотя бы Лизу, Елизавету Максимовну Сабурову. До войны – гордость Осоавиахима, сдавшая нормативы на «Ворошиловского стрелка», спортсменка. Снайперскую школу она прошла при обороне Москвы. На вид – совсем девчонка, тонкая, как тростинка. И хотя ей уже перевалило за двадцать, и в мирной жизни она была бы чьей-то счастливой невестой, здесь она была безжалостным охотником.

Резников поначалу категорически отказывался брать её в свой диверсионный отряд. Бабам в глубоком тылу не место, считал он. Но особисты в штабе выложили на стол козыри, крыть которые было нечем: Лиса была не просто снайпером, бьющим белку в глаз. Она в совершенстве владела немецким языком. И, что еще важнее, была местной, белоруской.

Девушка могла виртуозно мимикрировать под деревенскую жительницу, сходу переходя на местный говор – ту самую тягучую «трасянку», где густо, как в котле, перемешались русские, белорусские, украинские и польские слова.

В самом центре короткого построения тяжело дышал лейтенант Глухов – тот самый раненый. Гимнастерка на его правом плече под маскхалатом потемнела и задубела от запекшейся крови. В здоровой левой руке он упрямо, до побелевших костяшек, сжимал тяжелый, с круглым барабанным магазином, пистолет-пулемет Дегтярева – ППД.

Старший лейтенант скользнул по нему взглядом и мысленно поморщился: стрелять из пятикилограммового автомата одной левой рукой – это только кусты стричь да врага на испуг брать. Отдача вырвет оружие из ослабевших пальцев после первой же короткой очереди. Но забирать ствол у лейтенанта было нельзя – морально сломается.

– Твою же бога душу мать… – тихо, одними бескровными губами выругался Резников, медленно опуская поднятую руку.

Причиной внезапной остановки и бешено скачущего пульса оказался… лось.

Огромный, матерый сохатый с тяжелой, разлапистой короной рогов замер буквально в пятнадцати шагах от диверсантов. Его массивная горбоносая морда с раздувающимися влажными ноздрями уставилась прямо на людей.

Зверь взирал на незваных гостей с настороженным, первобытным интересом. Как же! Зашли на его земли. Потрепанные, прошедшие через болота и грязь серо-зеленые пятнистые накидки превратили русских разведчиков в идеальных лесных призраков, сливающихся с поросшим мхом валежником. Лось, видимо, таких существ в своих владениях еще не встречал.

Но животный инстинкт не подвел. То ли тянувший низом ветерок донес до зверя едкий, чужацкий запах оружейного масла, пота и человеческой крови, то ли сохатый уловил плотоядный взгляд сержанта Липатова.

Липатов, не евший горячей пищи уже несколько суток, смотрел на огромную тушу расширенными, голодными глазами, инстинктивно облизывая пересохшие губы. Он уже явно представлял себе, как шкварчит на стальных шомполах над раскаленными углями сочное, истекающее жиром мясо здешнего хозяина леса.

Почувствовав исходящую от этих «кустов» смертельную угрозу, лось решил не рисковать шкурой. Фыркнув, он резко развернулся на мощных ногах. Земля глухо дрогнула. Перемахивая через высокие кусты крушины и с пугающим хрустом ломая сухие ветки, огромный зверь тяжелым галопом помчался в чащу.

Грохот от его бега разрывал напряженную лесную тишину, словно артиллерийская канонада. Резников скрипнул зубами: этот шум и треск ветвей немецкие егеря, идущие по их следу, могли услышать за добрую версту.

Старший лейтенант госбезопасности болезненно поморщился, до скрипа стиснув зубы. Столько изматывающих тренировок, столько часов науки ходить след в след, бесшумно, как призраки – и всё насмарку из-за одного… Лося. Он поймал себя на мысли, что с большим удовольствием добыл бы сахатого, отомстил бы зверю за то, что тот… просто отомстил.

Группа, не сбавляя темпа, снова перешла на бег. «Чуйка» командира уже не просто ныла, она ревела дурным голосом. Резников затылком чувствовал: немцы идут по пятам. Идут плотно, уверенно. Каратели взяли след мертвой хваткой, и спасительная темнота их не остановит.

Тяжелая полевая сумка била по бедру. В ней лежало то, ради чего Капитан был готов положить здесь всю группу, оставлять заслоны из собственных бойцов, только бы эти проклятые бумажки легли на стол в Ставке.

Два особо охраняемых эшелона, уже несколько недель стоящие в тупиках Бобруйска. Капитан до сих пор помнил эти плотные листы с хищными орлами на печатях и кроваво-красными штампами «Geheime Kommandosache» – совершенно секретно.

Газ. Причем в новом, кошмарном исполнении. Судя по чертежам, эти тяжелые снаряды с двойной желтой полосой оснащались особыми дистанционными взрывателями. Они не должны были врываться в землю – они должны были рваться над советскими окопами на высоте двадцати метров, как шрапнель, распыляя отраву невидимым аэрозольным дождем. Этому газу было плевать на силу и направление ветра: тяжелое, маслянистое облако стремительно оседало вниз. Оно вело себя как вода, беззвучно втекая в траншеи, просачиваясь в перекрытия блиндажей и клубясь в низинах смертоносным туманом, от которого не спастись на дне окопа.

А самое страшное – документы точно указывали конечную станцию. Груз из Бобруйска ждали подо Ржевом. На этом проклятом выступе, который, как кинжал, всё еще был нацелен в самое сердце Москвы.

Немцы явно готовили новый, решающий рывок к столице. Выдержит ли едва оправившаяся от зимних потерь армия этот химический ад? Вряд ли. Особенно сейчас. Если эшелоны дойдут до Ржева – это будет конец.

– Стой! – коротко, но властно выдохнул старший лейтенант, резко вскидывая кулак.

Группа мгновенно замерла, растворившись в подлеске. Что-то неуловимо изменилось. Бывает так: чутье горит, вопит об опасности, требует немедленных действий, но разум еще не понимает, откуда придет смерть. Это вязкое, липкое чувство накрыло командира прямо сейчас.

– Стоим! – вдруг резко, на одном выдохе скомандовал Резников и мгновенно рухнул на правое колено, вскидывая тяжелый ППШ к плечу.

Что-то в окружающем пейзаже ему категорически не нравилось. Лес казался прежним, но интуиция диверсанта буквально вопила об опасности, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Не было ни хруста, ни лязга металла, ни чужого запаха. Но чуйка горела огнем.

Глаза старшего лейтенанта госбезопасности, привыкшие к полумраку, непроизвольно метнулись чуть правее, вглядываясь в плотную, неподвижную стену молодого ельника…

Глаз диверсанта уловил то, что обычный человек в предрассветных сумерках просто не заметил бы. Там, в тридцати шагах, среди густого папоротника, на долю секунды неестественно качнулась ветка. И тут же сквозь сизый туман тускло блеснула матовая сталь ствола.

– Ложись!! – не своим, сорванным голосом рявкнул Резников и, падая на мокрый мох, нажал на спуск своего ППШ.

Лес мгновенно взорвался. Предрассветная тишина разлетелась вдребезги, разорванная сплошным, оглушающим треском немецких автоматов и винтовок. Свинцовый шквал ударил по группе. Трассеры, словно раскаленные нити, прошивали полумрак, с мерзким визгом рикошетя от древесных стволов и ссекая ветки, которые падали на головы прижавшихся к земле разведчиков.

Егеря. Это были именно они. Матерые, безжалостные убийцы из горнострелковых частей, переброшенные в белорусские леса для охоты на диверсантов. И это было очень подозрительно. Но времени думать глубоко и стратегически не оставалось.

В коротких вспышках выстрелов Резников успел разглядеть силуэты егерей, с которыми уже приходилось встречаться. Короткие горные карабины G33/40, характерные кепи-«бергмютце» с металлическим эдельвейсом на левой стороне, накинутые на плечи непромокаемые плащ-палатки «цельтбан» с оскольчатым камуфляжем. Они шли в лобовую, работали слаженно, как часовой механизм, беря крошечную группу в смертельные клещи.

Справа, где залегла Лиса, земля вдруг вскипела фонтанчиками песка. Немецкий пулеметчик, выкатив на фланг тяжелый MG-34 с ленточным питанием, взял девчонку в вилку. Длинная очередь, выкашивая подлесок, неотвратимо тянулась к её укрытию.

Сержант Липатов увидел это первым. Тот самый нескладный, вечно голодный Липатов, который тайно, до одури, до сердечного спазма был влюблен в Лису. Он ни разу не осмелился сказать ей об этом, лишь украдкой совал ей в карман маскхалата сэкономленный кусок сахара.

– Лиса, прикрываю!! – дико заорал сержант.

Вместо того чтобы вжаться в спасительную ложбину, он вскочил во весь рост. Липатов рванул наперерез пулеметной трассе, вскидывая свой тяжелый пистолет-пулемет, пытаясь подавить пулеметчика.

Он успел выпустить лишь короткую очередь. А потом… Тяжелые маузеровские пули калибра 7.92 миллиметра ударили в него с такой страшной силой, что Липатова отбросило назад. Одна пуля пробила шею, две другие разворотили грудь, прорвав брезент подсумков. Его ППШ вырвался из слабеющих рук, диском-барабаном ударившись о корни сосны.

Сержант рухнул на спину, прямо у ног Лисы.

– Бах! – прозвучал выстрел трехлинейки.

Немецкий пулемет замолчал. Лиза не промахнулась. Но… она бросила быстрый взгляд на лежащего рядом с ней Ваньки Липатова.