Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 29 страниц)

– Степан, – кивнул Лебедев, не отрывая глаз от схем. – Проходи. Садись.

Я опустился на свободный чурбак. Белый молча присел на нары. В землянке повисла тяжелая, гнетущая тишина.

– А он нам тут действительно нужен? – Белый первым нарушил затянувшуюся тишину, кивнув в мою сторону. – Это не его уровень, майор. Не его это дело.

Лебедев медленно поднял голову от карты. Его взгляд, прямой и не терпящий возражений, упёрся в Белого.

– Вот скажи мне, Владимир Александрович, – заговорил он спокойным, но при этом веским голосом. – Ты когда‑нибудь видел, чтобы обычный пионер уходил от профессиональных егерей, да еще и выводил за собой детей из‑под плотного огня? Чтобы он на немецком болтал, как на родном, в то время как наш переводчик корпит над каждым словом? И чтобы по крупицам информации собирал в такую стратегическую картину, такую чёткую мозаику будущих событий, что знал, куда немцы ударят, когда в Ставке генералы ещё только гадают куда да что? Нет? Тогда, может, пусть посидит. Раз уж он такой головастый. Глядишь, какую идею и подкинет. Свежий взгляд нам не повредит. А еще и другое…

Белый молчал. Его лицо, до этого напряжённое, стало задумчивым. Он переваривал слова Лебедева, прогоняя их через призму своего богатого, но всё же предвзятого опыта. Затем он коротко, почти незаметно кивнул. Тяжело вздохнув, он покосился в мою сторону. В его глазах, на миг промелькнула едва заметная усмешка, где‑то даже невольное признание, а взгляд так и говорил: «Ну и чертяка, всё‑таки выкрутился».

Лебедев, удовлетворённый, наконец отстранился от карты, выпрямившись. Его голос обрёл командную твёрдость:

– А‑ну, малец, выйди ненадолго, – сказал он, обращаясь ко мне. – Недалеко. Я позову.

Вышел. Но я же не виноват, что дверь не сильно плотно прилегает и что меня любопытство раздирает. Да не простое же мальчишеское. Может от этого разговора будут зависеть мои действия.

Лебедев, дождавшись, что я выйду, сказал:

– Пленный подтвердил всё, что говорил Степан. Дезинформация о Ржеве и газовых атаках – это тонкая, хитрая игра абвера. Настоящий удар будет на юг, на самом уязвимом участке фронта. Но для окончательного, железобетонного подтверждения этих слов нам бы ещё не помешал и высокоранговый «язык». Тут, в госпитале, такие есть. Но не потревожили ли вы улей… Мы должны торопиться, товарищ Белый, потому что сведения не просто важные – они критически важны. Если мы их не добудем вовремя и пропустим этот удар, – голос Лебедева понизился, стал жёстким, – война может быть проиграна очень скоро. И мы этого допустить не можем. Мы должны помешать им. Наша задача: взять в Красном Береге кого‑то из тех, кого перечислил пленный. Генерал‑майора фон Клауса, например. Или оберста Вебера. Если не выйдет с ними – взять того, кто помельче, но с доступом к информации. Но в любом случае задача у нас не самая простая. Будем заходить несколькими ударными группами, каждая со своей зоной ответственности.

– А как же дети? – спросил Белый. – Помимо тех, что мы вывели, там ведь остались и другие. Их там больше сотни. Мы ведь не можем просто бросить их там, майор!

И это было для меня удивительным. Сам же командир был против. А тут… выходит человек он, тоже переживает.

– Не бросим. Конечно, не бросим. Их будут выводить, – коротко, но твёрдо отрезал Лебедев. – Через «Суражские ворота». И нынче можно звать твоего героя малолетнего.

– Степан, войди!

Долго звать меня не пришло. Зашел.

Белый нахмурился, его лоб покрыли глубокие морщины. Он посмотрел на меня, потом продолжил разговор с Лебедевым.

– И как вы собираетесь их повести, товарищ майор? Сотню‑то детей?

– Не твоя это забота сейчас, Владимир Александрович. Также группами и поведём, – Лебедев решительно махнул рукой, пресекая дискуссию. – Там разрыв в сорок километров в линии фронта, между группами армий «Север» и «Центр». – Он ткнул пальцем в карту, указывая на узкую полоску земли, словно невидимую нить между двумя мощными ударами. – Там уже вывели больше двухсот тысяч мирных. Я организую проводников, налажу связь, и мы переправим их на Большую землю. Это вопрос решённый. Ты вообще понимаешь? Нет, не ты… Степан, а что с детьми этими сделать можно на благо Родине?

Проверяет меня? Или зачем такие вопросы. Ответил не сразу, думал о подвохе.

– Показать всему миру истинное лицо германского нацизма. Вот… дети, про них написать в газетах, пленного этого тоже заставить рассказать под протоколы, да он уже и наговорил…

Установилась тишина. Лебедев усмехнулся, посмотрел на Белого и сказал:

– Велика сила советской власти и руководящей роли партии, если вот таких молодцов страна растит. Победим, так заживем со сменой такой…

– Эт да… а самим на печку, да кричать в окно только, чтобы хлеба с мясом, да горелки несли, – сказал Белый и они с Лебедевым рассмеялись.

– Да и с немцем правильно, – сказал Лебедев. – С этим фон Бергом. Пусть наглядный пример будет. И суд, да такой, чтобы все газеты писали, иностранцы чтобы услышали.

– Я бы его к стенке поставил и расстрелял, мерзавца! – в сердцах воскликнул Белый.

Лебедев взглянул на Белого, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка.

– Ну уж нет, Владимир Александрович. Его мы забираем с собой. Живым. Пусть весь мир узнает, что творилось в этом чёртовом госпитале. Он будет неопровержимым подтверждением: что дети служили донорами для офицеров вермахта, что их убивали, выкачивая кровь до последней капли. Фон Берг будет нашим свидетелем. Да и наверняка на допросе он мне не всё рассказал. Ему, думаю, есть ещё что добавить, когда он окажется в другой обстановке. А как победим – тогда он ответит за всё.

Глава 21

Рогачевский, Бобруйский районы

21 мая 1942 года

Лебедев взял со стола карандаш и провёл несколько линий на карте. Потом посмотрел на собравшихся, убедился, что его внимательно слушают.

– Действовать будем так, – Лебедев очертил на карте невидимые, но чёткие контуры, его палец, словно указка, скользил по линиям дорог и лесных массивов. – Охрана госпиталя у врага – полноценная рота. Два пулемётных гнезда, которые простреливают каждый подход. Прожектор на вышке, выхватывающий из темноты любое движение. Пять постоянных постов. Малыми группами мы там ничего не сделаем. Это не рейд, а штурм. Нам нужно больше людей. Белый, сколько у тебя боеспособных?

– Человек пятьдесят, если быстро собрать, – ответил тот, и в его голосе сквозила сдержанная тревога. – Еще с два десятка, когда вернутся с заданий. Молодежь… Но необстрелянных брать ли? И кого‑то оставлять в лагере нужно.

– Значит, берём всех. Молодые у него не обстреляны. Ты гляди! Только показывают такие результаты, как Степан, что хоть в «четверку» его, – отрезал Лебедев. – Разделим на четыре группы. Первая – ударная, двенадцать человек, самые опытные и быстрые. Заходят с тыла, бесшумно снимают часовых и растворятся в ночи. Их задача – проникнуть в госпиталь и взять генерала.

Лебедев посмотрел прямо в глаза Белому. Командир отряда явно же проявлял скепсис. Но ничего поделать не мог, приходилось ставить под угрозу само существование отряда.

Между тем, командир диверсантов продолжал:

– Вторая группа – прикрытие, двадцать бойцов. Они блокируют выходы и периметр, создавая непробиваемое кольцо, отсекают охрану, не давая подойти резервам. Третья – отвлекающая. Начинают шумовой бой с противоположной стороны, наводят суматоху, чтобы стянуть туда всю охрану, как слепых псов на ложный след. Четвёртая группа остаётся в лесу, в трёх километрах от госпиталя. Их задача – встретить. Забрать детей и раненых, а затем сразу уводить их прочь. После выполнения задачи все группы отходят к ним, и вместе уходим вглубь леса, к заранее подготовленным стоянкам. Отход должен быть чётким, как по часам.

– А детей сразу к «Суражским воротам» не поведём? – спросил я, пытаясь представить себе этот путь.

В моих словах сквозила наивная надежда на быстрое решение. Но я лишь подыгрывал им, дабы не слишком выбиваться из образа пацана и направлять туда, куда нужно мне. Слушал и вникал. И особых замечаний у меня не было. Нет, я бы несколько изменил план. Но выступать с мелочами не стоило. А так ляпов, того, что явно ошибочно, не заметил.

Пауза затягивалась. Мне никак не отвечали по детям. Но я продолжал требовательно и настойчиво смотреть на Лебедева.

– Нет, слишком опасно, Степан, – Лебедев покачал головой, его взгляд стал серьёзным, почти мрачным. – До ворот сотни километров по прифронтовой зоне. Каждый метр пропитан смертью. Сначала переправим их в глухой лес, где наши люди знают каждую тропу. А оттуда будем выводить небольшими цепочками, с опытными проводниками. Это займёт не меньше месяца. Медленно, но верно.

Лебедев обвёл нас тяжёлым, пронизывающим взглядом, заставляя каждого почувствовать вес его слов.

– Нам нужен этот немец, – грозно произнес он. – Без него весь риск, все жертвы, которые мы, возможно, понесём, теряют смысл. Выступаем через четыре дня. За это время я должен получить от Центра подтверждение операции, а также оружие и взрывчатку. Белый, готовь людей. И готовь их как на смертный бой.

Белый нахмурился. Реалии партизанской жизни были куда прозаичнее героических планов.

– А если сил не хватит? – спросил он, и в его голосе слышалась неприкрытая горечь. – И чем воевать, майор? У нас патроны наперечёт, мы каждую гильзу собираем.

Лебедев, не говоря ни слова, придвинул к себе чистый лист бумаги, быстро набросала несколько строк.

– Я запрошу у Центра авиацию. Нам нужны автоматы, патроны к ним, гранаты и хотя бы десяток килограммов тротила – пусть скинут на нашу точку по координатам. Если штаб даст добро, через два‑три дня груз будет на месте. Если нет – пойдём с тем, что есть в наличии. Выбора у нас нет.

– А если откажут? – Белый не скрывал своих сомнений, его брови сошлись на переносице. Он видел слишком много отказов, слишком много пустых обещаний.

– Не откажут, – Лебедев поднял на него жёсткий взгляд, в котором читалась непреклонная уверенность. – Я не просто так здесь нахожусь, Владимир Александрович, у меня прямые полномочия. Нас ждут в Центре. Я передам, что мы идём брать генерала, и они вышлют всё, что потребуется. Но учти: по данным разведки, этот штабной чин пробудет в Красном Береге от силы две недели. Больше он там не задержится. А значит и у нас времени четыре дня.

– Четыре дня на всё про всё? – задумчиво протянул Белый, словно прикидывая в уме немыслимые сроки. – Маловато. Убийственно мало.

– Именно, – кивнул Лебедев. – Поэтому затягивать нельзя ни на час. На подготовку людей и получение груза у нас всего четыре дня. Ещё трое суток уйдёт на скрытный переход и доразведку на месте. Если немцы свернут штаб раньше времени, если генерал Юлиус фон Бурнут уедет – мы упустим единственный шанс, и тогда все наши усилия будут напрасны.

Разговор явно был закончен, но в моей голове уже давно сидела одна мысль, которую я держал про запас. И вот наконец подвернулся шанс. Я перевёл взгляд с карты на Лебедева и обратился:

– Товарищ майор, – уверенно начал я, – разрешите создать отряд из подростков. Многие из них уже показали себя в деле. Они не боятся леса, знают, как выживать в любых условиях. Если дать им оружие и обучить, хотя бы основам, – они принесут пользу Родине.

Белый скептически усмехнулся, его губы искривились в пренебрежительной гримасе.

– Опять ты за своё, Степан, – процедил он сквозь зубы. – Что, боевые ясли нам тут устраивать?

Но Лебедев задумался. Его взгляд, словно маятник, несколько раз перемещался с моего лица на Белого, а затем обратно.

– У нас уже есть такие отряды, – сказал он наконец, и в его голосе прозвучало неожиданное понимание. – И «сыны полка» на фронте, и партизанские группы из подростков в других местах. В некоторых соединениях это действительно работает. Если ты готов за них отвечать, если они не подведут, и ты веришь в них, – я даю согласие. Сформируй отряд. Подготовь их за эти дни. Посмотрим, что из этого выйдет.

Белый хотел было возразить, но Лебедев остановил его коротким, решительным жестом, не оставляющим места для споров.

– Время покажет, Владимир Александрович. Если Степан готов взять на себя такую ответственность – пусть пробует. У нас любой боец приближает победу. Особенно здесь, в оккупации. Каждый человек на счету, людей катастрофически мало. Хуже не будет. Мы не можем пренебрегать никакой помощью. Да и можно было бы думать, как твой отряд переводить в бригаду. Вот… обрастай отрядами.

С этими словами Лебедев резко поднялся, давая понять, что дискуссия окончена.

– Товарищи… за работу! – сказал он.

Я вышел из землянки, ощущая, как плечи сами собой расправляются, а лёгкие наполняются прохладным воздухом.

Вечер уже накрыл лес. Большинство партизан уже спали или отдыхали в тишине в закутках. Мысли о землянке, о мягкой подстилке и о беспробудном сне, казались единственным спасением от навалившейся усталости и груза сегодняшнего дня.

Но не успел я сделать и пары шагов в сторону землянки, как из тени, меня решительно потянули за руку.

Передо мной возникла Лиза. Её глаза светились в темноте, полные тревоги и чего‑то ещё, неуловимого.

– Я знала, Степан, – прошептала она, голос её дрожал от сдерживаемых эмоций, – знала, что тебя оправдают! За такой подвиг… тебя не могли не оправдать. Ты же не в обиде на меня?

Её руки крепко сжимали мои ладони, словно она боялась, что я вырвусь, развернусь и уйду, оставив ее наедине со своей измученной совестью.

– Я не в обиде, Лиз, – спокойно улыбнулся я. – Но сомнения в том, что могу тебе довериться, есть. Сама понимать должна.

Она открыла рот, словно собираясь что‑то спросить, но слова замерли на губах, не успев вырваться наружу. И тут же, она вдруг, резко подавшись вперёд, впилась в мои губы жарким, отчаянным поцелуем.

В этом поцелуе не было ни капли романтики. Только горький привкус вины за вынужденное, продиктованное жестким уставом предательство, и дикий, пульсирующий адреналин. От неожиданности я на долю секунды опешил, но молодое тело, отреагировало быстрее, чем разум успел скомандовать «отставить».

Я ответил на поцелуй. Жёстко и властно. Мои руки, словно живя своей собственной жизнью, скользнули по её спине, спустились ниже и уверенно, по‑хозяйски сжали упругие ягодицы, вжимая горячее женское тело в себя. Лиза тихо, прерывисто выдохнула, поддавшись навстречу, словно ища защиты, опоры и полного забытья в этой внезапной вспышке первобытной страсти.

И в этот самый момент, когда грань контроля уже начала истончаться и рваться, когда я услышал полный истомы стон, а ее руки поползли под мою гимнастерку, нащупывая ремень, из густых зарослей неподалеку донесся приглушённый, сиплый шепоток.

– Гля, Михалыч, чё делается… – хрипло пробасил кто‑то в темноте.

– Тихо ты, дурень, спугнёшь! – зашипел второй старческий голос.

– Да куда там спугнёшь, он её уже за зад ее мацает. Как думаешь, завалит он её сейчас в кусты или нет?

– Да ну, не сдюжит малец. Это ж энкавэдэшница, она ему потом за такое самоуправство причандалы‑то отстрелит…

– А я говорю, трахнет! Ты посмотри, как присосались, аж искры летят… Спорим на кисет махорки?

Я резко отстранился, словно меня окатило ледяной водой из колодца. Слух мгновенно вычленил направление, откуда доносились звуки.

Лиза, тяжело дыша, сначала непонимающе заморгала, глаза дико сверкнули от возбуждения. А в следующее мгновение до неё донесся сдавленный скабрезный смешок из кустов.

Она испуганно замерла. В бледном свете луны было отчётливо видно, как густая, пунцовая краска стыда заливает её лицо. Сержант госбезопасности, элитный боец, хладнокровный снайпер… сейчас она выглядела как застуканная на сеновале деревенская школьница.

Лиза судорожно дёрнула подол гимнастёрки, поправляя форму. Она резко отвернулась, не посмев взглянуть на меня, и пряча пылающее лицо, метнулась прочь, мигом растворившись в ночных тенях лагеря.

Я медленно повернулся к зарослям. Наклонился, нащупал под сапогом увесистый сук и с силой, не целясь, метнул его в кусты. Раздался глухой удар, сдавленный мат и треск ломающихся веток.

– Ты чего? Озверел в край? – из кустов высунулись два возмущенных престарелых партизана.

– Эх вы, не стыдно‑то? Дядьки уже старые, седина поди во все места лезет, а по кустам шкеритесь, как пацанва сопливая, – негромко, с откровенной брезгливостью бросил я. – Обидели девчонку. Чего вы дурью маетесь‑то? Самим‑то не тошно? Тьфу…

Мужики разом стушевались. Их показная обида как‑то сразу сдулась, сменившись неловкостью.

– Да мы чего… мы тут просто сидели, – виновато забормотал один из них, поправляя шапку. – А вы тут это… сами пришли. Мы‑то что… мы ж ничего такого…

– Покурить мы отошли, – сипло поддакнул второй, переминаясь с ноги на ногу. – А ты сразу дрынами кидаться…

Но дальше оправдываться не стали. Сами понимали, что выглядят глупо и не по возрасту жалко. Старики ещё что‑то скомкано и пристыженно пробурчали себе под нос, а затем торопливо зашуршали ветками, спешно ретируясь во тьму от греха подальше.

Я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Идиотская ситуация. Глупая, паршивая и абсолютно несвоевременная.

Пока шел к землянке, злость отпустила. Я смотрел на случившееся уже не глазами ошалевшего от гормонов пацана, а мозгами взрослого мужика. Лиза… Девчонка же совсем. И плевать на её гэбэшные петлицы, стальную выправку и снайперский прицел. Психика‑то не железная. После такой мясорубки, после животного страха и чувства вины за то, что меня чуть не пустили в расход после ее донесения, её просто накрыло отходняком.

Нервы потребовали самой банальной, животной разрядки.

Только вот завтра… Завтра её сожрет профессиональный стыд. Сотрудница госбезопасности, сорвавшая маску ледяной суки и едва не попавшаяся на глаза лагерным трепачам – это для неё катастрофа. Она будет жрать себя поедом.

Начнет прятать глаза, отгородится уставом и заморозит тон, пытаясь стереть из памяти эту минутную слабость. И мне придется ювелирно вытаскивать её из этого глухого штопора. Потому что на войне дерганый, сомневающийся снайпер – это мертвый снайпер. А она мне нужна живой. Она важна. И, как я уже убедился, далеко не как боевой товарищ.

Я вошёл в общую землянку. В полумраке стоял густой, привычный дух: смесь сырости, оружейного масла, прелой махорки и пота спящих в тесноте людей. Пробравшись к своему месту под многоголосый храп бойцов, я стянул сапоги, бросил чью‑то свёрнутую телогрейку под голову и со стоном вытянулся на жёстких нарах. Мышцы гудели, требуя покоя. Голова казалась набитой ватой, обрывки мыслей вязли и лениво путались.

Завтра мне предстояло начать отбор – присмотреться к необстрелянным пацанам и выбрать толковых, чтобы потом, шаг за шагом, сколотить из них настоящий боевой отряд. Тратить время на размышления о девичьих губах будет уже непозволительной роскошью. Я закрыл глаза и мгновенно провалился в тяжёлый, глухой сон.

* * *

Утро выдалось сырым и зябким. Лагерь уже гудел, словно растревоженный муравейник. Повсюду царила суета: женщины вязали узлы с нехитрым скарбом, сбивали в стайки заспанных, притихших детей, кутая их в безразмерные взрослые телогрейки и перевязывая крест‑накрест старыми выцветшими платками. Готовилась масштабная эвакуация.

Я наблюдал за этим со стороны и ловил себя на мысли: не думал, что их начнут выводить так скоро, прямо сегодня. И всё же командование приняло правильное решение. Оставлять детвору в лесу становилось смертельно опасно, особенно учитывая то, какую войну мы собирались здесь развернуть. Этот лес скоро станет для немцев костью в горле, и детишкам тут точно не место.

Вдруг из стайки малышей решительно вынырнул взъерошенный Аким. Он подлетел ко мне, тяжело и обиженно дыша. Резко затормозив, он уставился на меня так, будто я его предал, и растерянно, до крайности возмущенно развел руками:

– Не! Ну это вот как вообще⁈ – звонко воскликнул он.

Я сразу смекнул в чем дело. В его глазах плескалась дикая смесь паники и жгучего возмущения. Казалось, он искренне не мог поверить, что его – почти взрослого, как он считает, бойца – смеют сгребать в одну кучу с этой хныкающей мелюзгой.

– Стёп! – он вцепился в мой рукав. – А меня‑то куда? Я никуда не пойду, понял⁈ Я с тобой останусь!

Я смотрел на его торчащие острые ключицы, на дрожащие плечи. В груди тяжело кольнуло. Я прекрасно понимал, что Акиму здесь не место. Лес, холод, постоянный риск получить шальную пулю – всё это не для него. Его бы в глубокий, безопасный тыл, вместе с остальными детьми, туда, где нет войны в упор.

– Акимка, послушай, – я мягко накрыл ладонью его худые, дрожащие пальцы. – Там будет спокойнее. Нормальная еда, крыша над головой, сон в теплой постели. Ты же умный парень, сам должен понимать, что так для тебя будет лучше…

Мальчишка резко отдернул руку. Его лицо мгновенно потемнело, губы упрямо сжались в тонкую линию, а во взгляде вспыхнула жгучая, горькая обида.

– Эх, ты… – глухо выдохнул он. – Предатели.

В этом коротком выдохе, в этом тяжелом взгляде, который он бросил на меня исподлобья, сквозило такое глубокое и взрослое разочарование, словно я только что предал его в самом важном. Не добавив больше ни слова, Аким круто развернулся и зашагал прочь, с ожесточением пиная попадающиеся под ноги шишки.

Я долго смотрел ему вслед, провожая ссутулившуюся спину тяжелым взглядом. Так будет правильно. Так будет лучше – для него же самого. Решительно выдохнув, я загнал тоскливые мысли на дно сознания и с головой ушел в работу. Времени в обрез: пока детей не увели, мне нужно собрать людей в отряд.

Я тут же развернул бурную деятельность. Выволок на прогалину чей‑то колченогий стол, а к сосне приколотил кусок фанеры – оторванную крышку от патронного ящика. Вытащил из потухшего костра остывший уголек и, как мог аккуратно, вывел:

«Набор добровольцев в молодежный разведотряд. Строго от 14 до 21 года».