Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

– Да это же Стёпа! Братцы, это же Стёпа! – кричал он, одновременно смеясь и горько плача, размазывая слезы по грязным щекам.

– Да, – хрипло подтвердил я, шагнув к нему. – Скорее, ребята. Все бегом обратно в кузов грузовика. Слушаться меня, как маму родную, как самого товарища Сталина, который пришел спасти вас.

Внутри меня похолодело. Я понятия не имел, кто этот пацан. Даже память предшественника молчала, не выдав ни единого образа, ни единого имени. Но я ясно увидел, как по толпе детей пробежала искра. Я заметил узнавание в их глазах. Страх начал отступать, сменяясь робкой, хрупкой радостью. Они до последнего не верили, что их, уже обреченных на смерть, действительно кто‑то спасает.

Где‑то в задних рядах шепот перерос в гул: «Это Стёпа… Это он, они вернулись за нами…» Дети зашумели, зашевелились, словно оттаявший ручей. Кто‑то еще заплакал, но уже от облегчения, кто‑то слабо, устало улыбался сквозь слезы.

И в этот момент из толпы вынырнула и подскочила ко мне девчонка лет девяти. Ее светлая русая коса растрепалась, всё крошечное личико и платье были густо перемазаны липкой рыжей глиной. Это она только что отчаянно карабкалась из глубокой ямы.

Она подбежала ко мне вплотную и изо всех своих маленьких сил, мертвой хваткой вцепилась в рукав моей гимнастерки, словно я был единственным, что удерживало ее на этой земле.

– А Мартын где? – пискнула она дрожащим голоском, в котором билась отчаянная надежда. – А Ниночка? А Акимушка? Они живы? Скажи, что живы! Я же не успела с вами, жалела о том.

Я присел перед ней на корточки, заглянув в огромные, полные недетского горя глаза. Сердце болезненно сжалось.

– Живы, – выдохнул я. – Все живы. И с вами тоже всё будет хорошо. А теперь быстро в кузов. Без разговоров, бегом!

Пока дети, подгоняемые страхом и робкой надеждой, суетливо карабкались к высокому борту грузовика, я метнулся к убитым карателям. Война не терпит брезгливости. Я торопливо, сноровисто обшарил мертвецов. Сдернул с одного серо‑зеленый китель вермахта.

Ткань на боку была липкой от крови, зияли пулевые отверстия, но для маскировки сгодится. Накинул его прямо поверх своей гимнастерки. Со второго трупа стянул куртку для Алеся. Мы поедем по открытой грунтовке, издали не должны привлекать внимания патрулей.

Забрал всё, что представляло хоть какую‑то ценность для отряда: два МП‑40, подсумки с запасными рожками, увесистые ребристые гранаты‑«колотушки», фляги. Каждая пуля – это чья‑то спасенная жизнь.

– В грузовик! – вполголоса, но резко скомандовал я, подбегая к машине. – Живо! Старшие, подсаживайте младших! Забивайтесь под самый тент, на пол ложитесь, чтобы ни одна голова из‑за борта не торчала!

У машины царила суета, пропитанная тревогой и нервами. Худенькие, изможденные подростки, надрываясь из последних сил, подсаживали малышей. Те цеплялись за доски пальцами, перебирали содранными коленями, переваливались через борт, как слепые котята, и тут же затихали в полумраке кузова.

Я бросился к Алесю, накинул вражескую куртку ему на плечи, она ему была маловата, но хоть так. А после закинул его здоровую руку себе на шею.

– Давай в кабину, – хрипнул я, с натугой отрывая его от земли. – И этого с собой берем.

Алесь мутным, плывущим от потери крови взглядом посмотрел на громаду грузовика, потом на меня. Ему было настолько паршиво, что возражать он просто не мог. С его бескровных губ сорвался лишь тихий стон. Я подсадил его, бережно усадил на пассажирское сиденье.

С пленным лейтенантом церемониться не стал. Натянул ему на голову воняющий бензином холщовый мешок, сил на его фашистскую морду смотреть не было. Ухватил за шиворот, как блудливого пса, втащил его в кабину, грубо втиснув посередине, между водительским местом и Алесем.

Ключ торчал в замке зажигания. Я вскочил на водительское место и с силой захлопнул дверцу. Немец под мешком вдруг дернулся, пытаясь высвободиться. Я коротко, без замаха, всадил ему локоть под ребра. Он глухо охнул, сдулся и отвалился на плечо Алесю.

– Сидеть! – рявкнул я по‑немецки. – Еще раз дернешься – дверь открою и на полном ходу под колеса выкину!

Пленный замер, только тяжело и загнанно засопел сквозь ткань мешка.

Алесь на меня покосился удивленно, но тут же кривясь от боли и привалился к стеклу. Он посмотрел на мои руки, уверенно легшие на огромную баранку, и всё‑таки решил задать вопрос, который явно мучил его последние минуты:

– Стёпа… ты что, умеешь водить эту адову штуку?

– Умею, – коротко бросил я.

Я выжал тугое, неподатливое сцепление, с усилием воткнул первую передачу. Рядная «шестерка» трехтонного «Опель‑Блица» отозвалась мощным, басовитым рыком. Коробка была жесткой, тяжелой. Плавно отпустил педаль и машина дернулась, зарычала, сминая скатами траву.

Алесь таращился на меня с нескрываемым изумлением. В деревнях до войны шофер был фигурой почти легендарной.

– Где научился‑то? – слабо спросил он, придерживая плечо.

– Отец в колхозе водителем работал на полуторке, – не моргнув глазом, выдал я наспех состряпанную легенду. – Я маленьким часто к нему в кабину забирался. Он мне всё показывал, объяснял, по полям рулить давал. Вот руки и помнят.

Алесь лишь хмыкнул, снова болезненно поморщился и дальше расспрашивать не стал. Сейчас было не до биографий.

– Всё, поехали, – отрезал я, прибавляя газ.

Грузовик, тяжело переваливаясь на ухабах, выкатился на разбитую грунтовку. Я бросил быстрый, холодный взгляд в круглое зеркало заднего вида. Там в свете утреннего солнца стремительно таяли очертания растерзанной поляны и глинистой ямы, которая едва не стала для этих детей братской могилой.

Сзади, под брезентовым тентом кузова стояла тишина. Дети видимо боялись даже дышать, только изредка сквозь ровный гул мотора пробивались тихие, сдавленные всхлипы и шепотки.

Машину сильно качнуло на глубокой колее. Немец, потеряв равновесие, снова попытался задергаться.

Алесь, до этого казавшийся полувменяемым от болевого шока, вдруг резко распахнул глаза. Лицо парня исказила ярость. Своей единственной здоровой левой рукой он наотмашь, вкладывая в удар всю оставшуюся ненависть и боль, вмазал фашисту кулаком прямо в морду.

– Заткнись, Ирод проклятый! – прошипел Алесь страшным, срывающимся шепотом. – Детей чуть не погубил, тварь!

Лейтенант мгновенно обмяк, потеряв сознание, и его голова в мешке безвольно, как у сломанной куклы, рухнула на грудь. В тесной кабине остался только натужный вой двигателя, уносящего нас всё дальше во спасительную чащу леса.

Глава 12

Глава 11

Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

Вырубив немца, Алесь удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, и отвернулся к мутному стеклу.

– Аж полегчало… – с тихим шипением выдохнул он.

Повисла тяжелая пауза, заполненная лишь лязгом рессор и воем двигателя. Алесь тяжело, со свистом втягивал носом воздух, собираясь с мыслями. Затем медленно, стараясь не тревожить рану, повернул ко мне голову.

– Как ты подоспел? – спросил он напряженно. – Неужели Лиза отпустила?

– Нет, – ответил я глухо, не отрывая взгляда от дороги. – Я нарушил приказ. Самовольно оставил позицию. Максимке только успел шепнуть, чтобы нас ждали у того места, где мы Мартына оставили.

Алесь замолчал. В тесной кабине стало слышно только его прерывистое дыхание. В партизанском отряде за такое не судили долго – ставили к стенке, и всё. Война не терпит самодеятельности. Но и я не мог поступить иначе.

Осознавал ли я последствия? Да. Укорял себя? Да! Но ни на грамм не сомневался, что поступил правильно. Иначе не укоры были бы, а ненависть к себе.

– Я не мог тебя там оставить, – чеканя слова, сказал я, глядя, как в лобовое стекло бьются ветки. – Я же видел расклад. Понимал, что тебе конец. И детям – тоже конец. Не мог просто.

Алесь мрачно, тяжело покивал своим мыслям.

– Что дальше делать будем? – спросил он как‑то обреченно.

– Если Лиза не осерчает вкрай, то дождутся. А если нет… если решат, что мы дезертировали или в землю легли – будем возвращаться сами в лагерь.

– Без проводника тяжко нам будет, – вздохнул Алесь.

– Как‑нибудь справимся. Лес выведет. Я не дед Макар, но по лесу хаживал.

Алесь снова кивнул.

– Да и я в лесу был… грибы, ягода.

Потом он запнулся, как‑будто вспомнил что‑то важное. Помолчал ещё с минуту, глядя на проносящиеся мимо стволы сосен.

– Спасибо, – вдруг сказал он совершенно другим, надтреснутым и глухим голосом. – Спасибо, что пришёл на подмогу. Без тебя бы мы все там полегли. И дети, и я. Но ты… должен понимать, что командир осерчает сильно.

– Это мой долг, – сухо ответил я, обрубая зарождающуюся сентиментальность. – Я иначе не мог.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я сильнее вжал педаль газа в пол, выжимая из грузовика максимум его возможностей. Дорога петляла вдоль леса. Деревья смыкались над нами хмурым сводом. Каждую секунду воспаленное сознание рисовало засаду: казалось, в любой миг из‑за поворота ударит пулеметная очередь патруля или в зеркале заднего вида блеснут фары погони. Я был абсолютно уверен, что погоня уже выслана, что за нами уже идут, но твердил себе, как молитву: мы уйдём.

Мы гнали так несколько километров, прежде чем я решил окончательно уйти с открытого пути. Грунтовка кончилась, началась разбитая полевая дорога, которая вскоре сузилась до залитой водой лесной колеи. Машину кидало из стороны в сторону. Двигатель надрывно ревел на низких передачах, тяжелые колёса с чавканьем увязали в грязи, подминая под себя кустарники.

– Хватит, – выдохнул я, резко поворачивая ключ и глуша мотор.

На нас тут же обрушилась влажная тишина леса, нарушаемая лишь тихим щелканьем остывающего металла.

– Дальше только пешком, – сказал я. – След надо запутать. Ты как? Сможешь идти?

– Смогу, – коротко и упрямо кивнул Алесь. – Дойдём.

– Дойдём, – эхом повторил я. – Куда мы денемся.

Мы выбрались из кабины на сырую землю. Я обошел грузовик, с лязгом откинул тяжелый задний борт, подавая руки детям. Они вылезали медленно, неуклюже, затравленно озираясь по сторонам. Спрыгивали в мох и тут же сбивались в кучу.

Я шагнул к кабине, рывком вытащил обмякшего немца. Сдернул с его головы мешок и пару раз хлестко, от души похлопал по бледным щекам, приводя в чувство. Он замычал, замотал головой.

– Hör zu, du Bastard, (нем. Слушай сюда, ублюдок). – ледяным тоном, процедил я ему в лицо. – Wenn du dich noch einmal bewegst, erschieße ich dir das Knie. Du wirst im Dreck kriechen. Oder ich binde dich am Hals und ziehe dich wie einen Hund. Verstanden? (нем. Ещё раз дёрнешься – прострелю колено. Будешь ползти по грязи. Или привяжу за шею и потащу, как собаку. Понял?)

Немец распахнул глаза. Затих мгновенно, только загнанно, тяжело дышал и испуганно поглядывал на ствол моего автомата. Спесь с него слетела полностью.

Алесь удивлённо и мрачно поглядывал на меня:

– Где ты так шпрехать научился на ихнем собачьем языке?

Я качнул головой, бросил на него короткий, предупреждающий взгляд – мол, сейчас не до этого.

– Следи за ним, – велел я, кивнув на немца, а после повернулся к детям.

Быстро пробежался по макушкам глазами, пересчитал детей. Двадцать три человека. Довольно много. Но под сердцем кольнуло холодом: возможно, мы вытащили не всех. Кто‑то в панике мог метнуться в глухую чащу, когда началась стрельба, кто‑то мог попасть под шальную пулю… Я усилием воли отгонал от себя эти разъедающие мысли. Главное, что мы вырвали из лап смерти хотя бы этих.

Зрелище было рвущим душу. Самых маленьких, лет четырёх‑пяти, было пятеро. Крохотные, худые, они жались к ногам тех, кто был постарше, прятали лица в их одеждах, вообще не понимая, где они и что за кошмар происходит. Большинство ребят стояли босыми ногами прямо в холодной грязи, кутаясь в рваные, не по размеру большие рубахи. Они дрожали – то ли от сырости, то ли от пережитого ужаса. Сил у них не было совершенно, только в огромных, недетских глазах теплилась робкая надежда.

– Слушайте меня, – сказал я, повышая голос так. – Быстро делимся на группы. В каждой пятерке должен быть свой старший. Старшие берут на руки младших и несут. Кто сам идти не может, но покрепче – помогает нести, поддерживает под руки. Идем цепью, чтобы никто не отстал и не потерялся. Сейчас из того, что было у немцев, вы поедите. По‑немногу, так как животами маяться станете от недоедания. Но силы появятся. Нужно… ребята, нужно быть сильными.

– Как товарищ Сталин?

Я успел удивиться. Это когда это Сталин богатырем был. Но, видимо, не прошли мимо детей советские идеологические нарративы.

– Да, как товарищ Сталин, – улыбнулся я.

Детям важна была эта улыбка.

Из сбившейся, дрожащей стайки, не проронив ни слова, сразу вышли вперед трое парней лет от двенадцати до пятнадцати. Сложно понять, когда они худые, в мешковатых, с чужого плеча пиджаках, с заострившимися от недоедания скулами. Ну почти, как я. Вот только удивительно быстро, что я, что Мартын, начали избавляться от дистрофичной худобы.

Они действовали с пугающей, совсем не детской серьезностью. Один тут же, без суеты, подхватил на руки крошечную, окаменевшую от ужаса девчонку лет четырех. Другой бережно, но крепко взвалил себе на спину еще одного обессилевшего малыша. Дети распределялись поразительно слаженно – настолько сильно в них въелся животный страх, что вместо того чтобы парализовать их, наоборот, мобилизовал последние крохи сил.

Я шагнул в толпу и подхватил на руки первую попавшуюся малютку в повязанном набекрень выцветшем платочке. Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, как веточка. Девчонка перепугано уставилась на меня огромными, полными слез глазенками и мертвой хваткой вцепилась в ворот моей гимнастерки.

– Держись, пичуга, – глухо сказал я, прижимая ее к себе. – Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

Она судорожно всхлипнула, уткнулась чумазым лицом мне в плечо и крепко обхватила худенькими ручонками за шею, спрятавшись от этого страшного мира.

Вдруг кто‑то из старших ребят, оглянувшись на грузовик и воскликнул:

– Там в кузове оставались какие‑то ящики. Может там что‑то…

Я, не дослушав, не опуская девочку, подошёл к борту и заглянул внутрь. Так и есть. Два добротных деревянных ящика с немецкой маркировкой и орлом – армейская провизия. Это воистину была настоящая удача.

Я подозвал паренька, вручил ему нож.

– Вскрываем и забираем.

Уговаривать никого не пришлось. Парень ловко вскарабкался в кузов, вставил лезвие под крышку и с натугой поддел доску. Гвозди жалобно скрипнули, но поддались. Глаза его просияли от счастья. У остальных тоже заблестели глаза, дети радостно, возбуждённо зашептались. Видно было, как они облизывались, глядя на ящики, как сглатывали, представляя, что там внутри. Кожа да кости, а надежда ещё теплилась. Сколько же их морили голодом?

Парень выудил первую банку. Консервы в тяжёлой жестяной банке с коричневой этикеткой. Внутри ровными рядами лежали банки с мясными консервами, плотные пачки галет, пузатые брикеты эрзац‑шоколада. Настоящий клад для измученных голодом детей.

– Отставить! Уже поели. Потом, – жестко сказал я. – С голодухи скрутит животы.

Но вот по маленькому кусочку шоколада и по одной галете, чтобы закинуть в желудки еще немного энергии и немного подкрепить тающие силы, позволил. Кто‑то жадно глотал, не жуя, кто‑то бережно разламывал на мелкие кусочки, растягивая удовольствие. Остальное богатство плотно распихали по мешкам.

– Всё. Вперёд, – скомандовал я.

Словно почувствовав нашу решимость, солнце наконец‑то пробило свинцовую толщу туч, бросив на влажный мох косые, бледные лучи. Ветер вдруг стих, и лес вокруг замер, затаил дыхание, прислушиваясь к нашим тяжелым шагам.

– Куда нам теперь идти, Стёп? – тихо спросил Алесь, тяжело перебирая ногами, подталкивая бредущего немца в спину стволом автомата. – Ты хоть немного понимаешь, в какую нам сторону?

Я выудил из кармана компас, щелкнул крышкой. Дождался, пока дрожащая стрелка успокоится. Мысленно развернул в голове карту этого квадрата, вспомнил приметный овраг, в стороне которого мы оставили Мартына с собакой. Примерно прикинул расстояние по прямой и с поправкой на буреломы.

– С детьми нам придется тащиться долго, быстро не пойдем. Они слабые. Как бы не каждые полчаса привалы, – сказал я, пряча компас. – Думаю, только к вечеру на месте будем. И то, если пойдем без остановок и не нарвемся на погоню. Но так нельзя

– Значит будем идти без остановок, – упрямо сжал челюсти Алесь.

– Посмотри на них… Нельзя без остановок, – кивнул я. – Куда нам теперь деваться?

Алесь вдруг с яростью посмотрел на немца, который шёл в добротных ботинках. Пихнул его автоматом в спину.

– Не дохрена ли ему чести? – прошипел он. – Дети вон босиком идут, а он в обувке. А ну, скажи ему на его собачьем, пусть разуется.

– Ziehen Sie die Schuhe aus. (нем. Снимай обувь) – сказал я немцу.

Немец замер, непонимающе уставился на меня. Я повторил жёстче:

– Ausziehen! Schnell! (нем. Снимай! Быстро!)

Он замер, протянул ногу, дико зыркнув глазами. Конечно, стянуть сапоги с завязанными за спиной руками он не мог. Алесь выругался, пнул его, присел и быстро начал стаскивать с него сапоги. Я видел этот миг, когда в голове немца мелькнула мысль ударить Алеся ногой. Но заметив, как я медленно и угрожающе поднимаю автомат, он тут же передумал.

– Крепкая обувка, – прокряхтел Алесь. – Почти новая, на толстой подошве.

– Кому дать? – спросил я, оглядывая детей. – Кому нужнее?

Дети молчали, переглядывались. Никто не хотел просить первым, стеснялись. Только переминались с ноги на ногу, опустив глаза.

Какая‑то девчушка лет десяти указала на мальчишку, который стоял чуть поодаль, опираясь на плечо товарища.

– Вон, Васе, – тихо сказала она. – Он на колючку наступил, когда бежал. Ногу порезал. Ему больно. Ему нужнее.

Сутулый долговязый паренёк, очевидно тот самый Вася, поджал ногу, посмотрел на грязную ступню.

– Давай, примерь, – сказал я.

Вася подошёл, осторожно всунул ногу. Сапог был великоват, но на толстую портянку в самый раз.

– Подходит, – сказал он, поднимая на меня благодарные глаза.

– Носи, – ответил я. – С другим пока нечем поделиться, но живы будем – раздобудем. Всё, вперёд, идём.

Мы двинулись дальше. Немец затопал босиком, морщась от каждой кочки. Алесь жег ненавистью ему спину. Дай ему волю, он бы и догола его раздел, лишь бы доставить этому мерзавцу побольше мучений.

Шли вперед вперед, прорезая сырую чащу, туда, где нас должны были ждать свои. Мы шли медленно, тяжело ступая по лесной подстилке. За нами на сырой, податливой земле оставалась широкая, предательская полоса следов от десятков босых ног и сапог. Это была отличная путеводная нить для любой ищейки. Нам нужно было во что бы то ни стало дойти до первого ручья или лесного водоема – только там мы сможем войти в воду и сбить собак со следа.

Погоня будет наверняка. Немцы быстро найдут брошенный «Опель», найдут трупы конвоя на поляне. Поэтому мы шли, не останавливаясь без нужды, стиснув зубы.

Под мерный хруст веток под ногами в голове крутились тяжелые мысли. Да, я нарушил прямой приказ. Самовольно покинул точку наблюдения. За такое по законам военного времени грозил трибунал. Но тяжесть от этой мысли растворялась, стоило мне почувствовать робкое дыхание спасенной девочки на своей шее. Мы вырвали их из ада. К тому же, я выполнил другое, личное поручение Белого – взял пленного. А это уже серьезный козырь.

Несмотря на выглянувшее солнце, Лес вокруг стоял хмурый, мокрый и настороженный, словно готовый в любую секунду выкинуть неприятный сюрприз. Впереди была полная неизвестность, но там, где‑то за этими стволами, в пяти километрах ходьбы, нас ждали свои. И от этого тяжелый, давящий камень окончательно упал с души.

Сегодня я сделал то, что должен был. То, что обещал сам себе. Я спас этих детей. Пусть ценой сорванного задания. Но там остались Максимка и Лиза. Они наверняка уже разведали немецкие позиции, засекли технику и всё сделали как надо. Выходит, и разведка проведена, и важный «язык» взят, и два десятка невинных душ спасены. Всё получилось. Мы справились со всем сразу.

И теперь оставалось только одно – просто дойти. Шаг за шагом, продираясь через сырой, цепляющийся за одежду подлесок, через сосущую усталость и ноющую боль в мышцах. Дойти и довести живыми остальных.

Так мы брели уже несколько часов, продираясь сквозь цепкий, влажный подлесок. Время растянулось в одну бесконечную, выматывающую пытку. Детям этот путь давался невыносимо тяжело. Они то и дело спотыкались о выпирающие в полумраке корни, кто‑то падал, но тут же молча поднимался и брел дальше. Война быстро отучает громко плакать.

Девчонка на моих руках совсем притихла, превратившись в безвольный, но удивительно тяжелый кулек. Она только изредка тяжело, по‑взрослому вздыхала, ворочалась, пытаясь найти удобное положение, и продолжала мертвой хваткой держаться за мою шею. От ее прерывистого дыхания ворот моей гимнастерки давно отсырел.

Немец ковылял впереди Алеся. Он мучительно морщился, наступая сбитыми в кровь ступнями на сосновые шишки и острые сучки. Алесь шёл следом, глухо дыша, и методично подталкивал фрица в спину стволом автомата, хотя сам уже еле переставлял ноги.

В какой‑то момент немец пошатнулся, словно налетел на невидимую стену, и грузно рухнул на колени. Первая мысль – симулирует, тянет время, что‑то задумал. Но оказалось, что нет.

Он вдруг нелепо завалился на бок, судорожно глотая ртом воздух. Глаза его закатились, обнажив белки.

– Вот ты, зараза паршивая, – зло выдохнул Алесь и, не удержавшись, пнул обмякшее тело носком сапога. – Может окочурился?

Я осторожно опустил девчонку на землю. Остальные дети тоже затормозили, безучастно поглядывая на немца. Я присел рядом, жестко вдавил пальцы в грязную шею немца, нащупывая сонную артерию. Пульс бился часто, но слабо.

– Нет, только сознание потерял, – ответил я.

– Я его на себе не потащу, – глухо прохрипел Алесь. – Лучше застрелю сейчас, как скотину. Сам еле ногами перебираю, того и гляди сдохну.

– Нельзя, – отчеканил я, отрезая любые споры. – Он нужен живым. Языка в лагере ждут.

Похлопал немца по щекам – ноль реакции. Голова безвольно замоталась из стороны в сторону.

– Давай аптечку, – велел я.

Алесь со вздохом полез в свой сидор, выудил затертую брезентовую санитарную сумку. Я быстро порылся внутри среди бинтов. Нашатырь нашёлся на самом дне. Вытащил маленький стеклянный пузырёк с мутной жидкостью. Откупорил тугую пробку и сунул горлышко под нос пленного. Едкий, бьющий по мозгам запах аммиака шибанул даже мне в глаза.

Немец дёрнулся, надсадно закашлял и распахнул мутные, ничего не понимающие глаза.

– Steh auf, (Вставай, нем.) – процедил я. – Wir müssen gehen. (Нам нужно идти, нем.)

Алесь наклонился, мельком заглянул под пропитанную бурой кровью повязку. Пальцы у немца страшно распухли и приобрели мертвенно‑сизый оттенок – резиновый жгут я перетянул слишком туго, а время вышло еще пару часов назад. Жить этот ирод, конечно, будет. А вот руку ампутировать, скорее всего, придётся: началась некротизация тканей. Но это уже забота нашего доктора в лагере. Мне сейчас было абсолютно плевать на его конечность. Главное – дотащить, и до лагеря он как‑нибудь дотянет.

Я подтянул его за локоть, немец с огромным трудом поднялся. Закачался, но устоял, и побрёл дальше, безвольно переставляя ноги.

Мы снова двинулись в путь. Лес стремительно погружался во мрак. Я то и дело на ходу сверялся с компасом. Азимут брал правильно, но лес казался чужим. Там, где по моим расчетам должен быть знакомый распадок, оказывался глухой бурелом. Дети выдохлись окончательно, они едва волочили ноги. Но останавливаться на привал было смертельно опасно. Если немцы пустили по нашему следу овчарок, погоня могла дышать прямо в затылок.

Когда наступила глухая ночь, впереди наконец послышалось журчание ручья. По нему мы уходили от погони с Ниной и Мартыном, но намного дальше и выше. Вода чернела в лунных лучах. Глубина здесь чуть выше колена. Это наш единственный шанс обрубить след и запутать собак.

– Заходим в воду, – негромко скомандовал я.

Дети сбились в стайку на берегу. Они перепугано косились то на темную воду, то на меня. Было видно, как им страшно лезть в этот холодный мрак. Но иначе нельзя.

– Слушайте меня, – спокойно объяснил я. – Собаки идут по запаху. Так мы уберём с себя запахи и следы. Затеряются в воде, уведём погоню и останемся живы. Вода скроет следы.

А сам еще подумал, что нужно будет несколько раз выходить из воды, чтобы запутывать преследователей. Пусть думают, а лучше решат, что мы где‑то свернули и потеряют еще полчаса времени на поиск примет нашего присутствия, прежде чем вновь спустятся в воду и пойдут дальше.

Дети поняли. Осторожно, балансируя на скользких, обросших водорослями камнях, они начали заходить в ручей. Кто‑то судорожно ахал от ледяного укуса воды, кто‑то сдавленно ойкал, инстинктивно прижимая худенькие руки к груди. Маленькая девчонка, которую я снова подхватил на руки, вцепилась мне в шею и тихо и заскулила. Хотя я нес так, что ее ноги не касались воды. Пленный немец заходить не спешил, но Алесь ткнул его стволом между лопаток и тот шагнул в воду, скривившись от холода.

Так мы и брели против течения по колено в ледяной воде. Вода ломила кости, сводила икры судорогой.

Шли мы мучительно долго. Час, а может, и все два. Для измотанных организмов это было слишком. Дети дрожали, стучали зубами. Кто‑то из мальчишек уже не выдерживал, всхлипывал, умоляя выйти на сухой берег, но я упрямо шагал вперед, рассекая ледяную толщу, и монотонно твердил:

– Терпите. Ещё немного, ещё чуть‑чуть…

Но поняв, что еще немного, и ледяная вода просто убьет ослабевших детей, я хрипло скомандовал:

– Всё, хватит, выходим на берег. Теперь окончательно.

Дети только и ждали этого. Они судорожно выкарабкались на берег, а выбравшись, тут же падали в мокрую траву, ожесточенно растирая скрюченные, замерзшие ноги. Кто‑то тихо скулил, согревая дыхание побелевшие пальцы. Тяжелая, намокшая одежда тянула к земле. Одна из девчонок, громко лязгая зубами от озноба, подошла ко мне, заглянула в глаза и спросила с отчаянной надеждой:

– Дядя Стёпа… долго нам ещё идти?

Я вновь взглянул на циферблат компаса, ловя свет от луны и вглядываясь в стрелку. Окинул взглядом глухую, враждебную стену леса и редкие звезды, едва проглядывающие сквозь рваные тучи.

– Скоро, – твердо сказал я. – Скоро дойдём. Держитесь.

Я нагло врал. Я понятия не имел, сколько нам еще месить эту грязь. Хуже того: липкий холодный пот проступил между лопаток от осознания, что мы заблудились. Я совершенно не узнавал эту местность. Мы не пробивали здесь тропы, тут не было наших меток. Но я не имел права сказать им правду, паника убьет их быстрее холода. Мы продолжали брести во мраке, слепо доверяясь лишь магнитной стрелке.

Ночь навалилась тяжелым пологом. Останавливаться было нельзя: погоня может настигнуть в любой миг.

Но силы стремительно покидали нас. Алесь уже не шел, а шатался, волоча автомат как дубину. Немец то и дело падал и приходилось его то и дело поднимать. Дети безнадежно отстали, старшие из последних сил тащили младших. Так нельзя. Еще час такого марша, и мы просто попадаем замертво.

Я принял решение. Нужен привал. Хотя бы на пару часов. Разводить огонь категорически нельзя, а на мокрой земле можно до рассвета подхватить воспаление легких. Но выбора не оставалось.

– Привал, – негромко скомандовал я. – Сбиваемся в кучу, греем друг друга. Отдыхаем.

Дети рухнули там, где стояли. Им было плевать на сырой мох и холодную землю. Они сбились в одну плотную кучу, прижимаясь друг к другу ради крох тепла.

Я повернулся к Алесю, он привалился к дереву, придерживая шатающегося немца за локоть:

– Ложись, – сказал я, – тебе надо поспать. А за этим гадом я сам присмотрю.

Его уговаривать не пришлось. Он тяжело осел на землю, привалился спиной к шершавому стволу и через минуту провалился в глухой сон.

Я остался один на один с ночью. Сидел на корточках, вслушиваясь в лес. Немец в бреду лопотал что‑то по‑своему, дрожал всем телом, а после стих. Каждый шелест листвы заставлял мышцы сжиматься в тугую пружину.

Вдруг – резкий, сухой хруст ветки.

Я мгновенно вскинул ствол. Алесь, даже не просыпаясь до конца, на одних инстинктах рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился немцу в горло, вжимая его лицом в грязь, чтобы тот не вздумал заорать. Дети, сон которых был чутким как у зверьков, замерли, перестав дышать. Из непроглядной темени донеслись мягкие, крадущиеся шаги. Кто‑то шел прямо на нашу лежку.

– Тихо, – едва слышно выдохнул я. – Всем молчать.

Кусты раздвинулись, и на поляну выскочила крупная тень. Зверь метнулся прямо ко мне и вдруг ткнулся горячим, мокрым носом в колено.

– Гром… – судорожно выдохнул я, опуская ствол. Руки предательски затряслись от схлынувшего адреналина. – Это ты? Ты погляди, и как ты только нашел нас, чертяка?

Гром радостно завиляв хвостом, закружил у моих ног.

Мы с Алесем обменялись удивленными взглядами.

– Значит мы уже недалеко? – с надеждой протянул он, ни сколько спрашивая, сколько утверждая.

Я лишь кивнул, а после окинул взглядом застывших детей и велел:

– Подъем, ребята! Пора идти, мы уже прочти на месте. Веди, нас Гром, – скомандовал я, гладя его спину. – Хороший мальчик, давай, веди нас к своим.

От автора:

Агент ГРУ попал в тело жандарма. Петербург 1891 года. Анархисты метают бомбы, шпионы плетут интриги, в правительстве – заговор, а магия – часть реальности. /reader/598965/5742880