Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

Она вдруг суетливо, с облегчением закивала:

– Сейчас, сейчас, ребятушки! Ой, спасибо… Сейчас всё вынесу, погодите!

– Расстрелять, – прошипела Лиза.

– Не нужно… Пока не нужно. Нужно командиру рассказать. И ты понимаешь, что это такое дело, что весь отряд замешан. За него же брали с баб своего рода налог. Рассориться со всеми? Пусть командир такие решения принимает.

В этот самый миг со стороны соседских дворов взметнулась пыль. Из‑за угла выскочила босоногая девчонка лет десяти. Перепуганная, она подлетела к забору:

– Тёть Воля! Бабушка! Там с тракта полицаи едут! На подводах!

Женщина в ужасе охнула, закрыв рот руками:

– Матерь Божья… Бегом! Домой! Прятаться!

– Твою дивизию… еще этого не хватало, – сказал я.

Глава 7

Москва, Лубянская площадь

17 мая 1942 года

Кабинет наркома внутренних дел на втором этаже большого здания на Лубянке встретил вошедшего Павла Судоплатова тяжёлым, спёртым воздухом. Лаврентий Павлович Берия работал, как и Хозяин, по ночам. Не любил этого делать, но Сам приучил многих решать вопросы после полуночи. Вот только не получалось окончательно перестроить свой организм на утренний и дневной сон.

Зелёное сукно длинного стола для совещаний было завалено папками, пепельница полна окурками папирос «Герцеговина Флор» и «Казбек».

Берия сидел за приставным столиком, протирая стёклышки своего знаменитого пенсне кусочком замши. Близорукие, слегка навыкате глаза смотрели устало, но цепко. Даже Судоплатову, человеку, который и при Гитлере не подал бы вида, что волнуется, было не по себе. Берия не перенял знаменитого «тигриного» взгляда Хозяина, но был из тех, кто умел смотреть почти как ОН.

– Проходи, Павел Анатольевич. Присаживайся, – голос наркома был тихим, с лёгким, едва уловимым мингрельским акцентом. Он надел пенсне и похлопал ладонью по картонной папке с грифом «Совершенно секретно». – Я внимательно прочитал материалы операции «Стриж». И у меня возникли вопросы.

Судоплатов сел на стул с высокой спинкой, положив руки на колени. Он ждал этого вызова. И был вовлечён в операцию от начала до её завершения.

– Радисты группы «Стриж» передали, а потом и документы доставили, что немцы стягивают к Ржевскому выступу элитные части и готовят весенний бросок на Москву, – Берия открыл папку. – Более того, сообщают о скором подвозе на передовую складов с химическим оружием. Баллоны с зарином или ипритом. Чтобы вытравить наши узлы обороны и открыть дорогу танкам. В Генштабе от этих радиограмм у некоторых товарищей уже волосы на голове шевелятся.

Берия замолчал, пронзительно глядя на начальника Четвёртого управления НКВД. А вот Судоплатову было не совсем понятно, зачем показывать ТАКИЕ важные документы Генштабу. Ожидалось, что Сам… товарищ Сталин заинтересуется операцией. Всё больше руководитель страны вникал в суть даже, казалось, не самых важных операций.

– Всё так. Но к рапорту, товарищ нарком, приколота аналитическая записка, – спокойно ответил Судоплатов. – Я счёл необходимым довести её до вашего сведения без купюр. Уже психологический подтекст у неё странный.

– Записка твоего старшего лейтенанта госбезопасности? – Берия извлёк листок, отпечатанный на машинке.

– Нет, товарищ нарком. Снайпера, по второй специальности радиста, Елизаветы Сабуровой.

– Вот как? – оживился Берия. – Красивая хоть? Радистка?

– Боевой товарищ и подчинённая, товарищ нарком, взята в группу скорее для оперативной работы. Внешность соответствует тому, чтобы иметь возможность отвлечь немцев, – отрапортовал Судоплатов.

– Отвлечь и возлечь? – не унимался Берия.

Глава 4‑го отделения НКВД промолчал. Да, и такое тоже. Если нужно добыть информацию, то все средства хороши. И Елизавета была подготовлена к такой работе. Грубо, словно бы предательство моральным принципам? Нет. Суровая реальность. И оперативник должен быть готов и к подобному.

– Всё… пусть так. Но что она пишет? Ты проанализировал?

– А вот мне не понять окончательно. Вот твой сержант Сабурова пишет, что всё это – радиоигра абвера. Масштабная, качественная дезинформация, призванная заставить Ставку Верховного Главнокомандования стянуть последние резервы в мясорубку подо Ржев.

– Так и есть.

– Обоснуй, Павел Анатольевич. Только без фантазий. У нас за дезинформацию расстреливают, а за игнорирование угрозы применения газов – выкапывают и повторно расстреливают. Откуда такая уверенность?

Судоплатов подался вперед.

– Никакой уверенности, Лаврентий Павлович. Но тут чистая механика радиоразведки и логистики. Во‑первых, группа старшего лейтенанта Резникова выходила в эфир из одного и того же квадрата под Бобруйском на протяжении двух недель. По сорок минут!

– И что? – спросил Берия, хотя прекрасно понимал, куда клонит Судоплатов.

Между тем Павел Анатольевич приводил не самый железный аргумент. Можно допустить, что немцы плохо сработали.

– Не нужно приписывать врагу исключительные способности. Пусть они проморгали группу. Не может быть?

– Может. Но немецкая служба радиоперехвата «Функабвер» ранее работала как часы, – жёстко произнес Судоплатов. – Их пеленгаторы засекают работу передатчика за три‑пять минут. После этого в квадрат выезжают зондеркоманды с ближними пеленгаторами. «Стрижей» должны были накрыть ещё две недели назад. Но им дают работать. Дают передавать панические сводки о тысячах баллонов с газом.

Берия задумчиво постучал карандашом по столу. Логика была железной. Абвер не стал бы терпеть советскую рацию у себя в тылу просто так.

– Допустим. Их «ведут». Что ещё?

– Второе, – Судоплатов открыл свою папку. – Наш человек проанализировал железнодорожные накладные, которые партизанам удалось добыть при налёте на станцию Орша. И сопоставил их с донесениями агентуры из Польши.

– И к какому выводу он пришёл?

– К Ржевскому выступу немцы гонят эшелоны с маршевым пополнением, с артиллерией. Создают видимость ударного кулака. А вот эшелоны с мостовыми парками, понтонами, тяжелой строительной техникой и, главное, наливные составы с горючим – все они на узловых станциях уходят южнее. На Курск, Харьков и в сторону Донбасса.

Берия нахмурился.

– Мостовые парки и горючее…

– Именно, Лаврентий Павлович. Моторы танков не заправишь пехотинцами. Там, где концентрируют понтоны и топливо – там и будут наступать. Сабурова считает, что Москву немцам брать сейчас не с руки. Гитлеру нужна нефть. Кавказская нефть. Иначе Рейх встанет. Поэтому удар будет на Юге, к Волге и Кавказу, а газы под Ржевом – это жупел. Страшилка, чтобы приковать наши сибирские дивизии к столице.

– Шени деда ватире [груз. твою мать], – выругался Берия.

Он поднялся. Прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. В его голове с бешеной скоростью вращались шестерёнки. Сталин ждал удара на Москву. Все ждали удара на Москву. Возражать Вождю было опасно. А вот от юга ждали продвижения советских войск. Удар под Харьковом был призван сломить германца, а тут… сами немцы уже рассчитали, что в контрударе смогут выйти к Волге и к бакинской нефти.

И тогда, действительно, всё. Нет нефти, сколько танков ни построй, они остаются грудой металла, так и о всей иной технике можно говорить. Это поражение. И вопрос времени, когда немецкий сапог будет топтать Красную площадь.

Но Берия был прагматиком. Если они сейчас сожгут резервы подо Ржевом, а немцы прорвут Южный фронт, где степи идеальны для танковых клиньев Клейста и Гота…

– Товарищ нарком внутренних дел, есть все основания так думать. В записке приведены примеры, и потом говорил о том связной, который доставил документы, что немцы словно опекали остатки группы. Да и осталась только одна – сержант Сабурова. Ей помогал какой‑то парень из местных. Наверное, партизан.

– Что за баба у тебя там воюет? Валькирия! Понимаю я… Не дурак. У нас слишком много войск у Ржевского выступа. А вот если немцы ударят южнее Харькова… Но я тут не стратег.

Он снял трубку аппарата ВЧ‑связи.

– Соедините с Александром Михайловичем Василевским.

На том конце сняли трубку почти мгновенно.

– Слушаю, – раздался тихий, интеллигентный голос начальника Генерального штаба генерал‑лейтенанта Василевского.

– Доброй ночи, Александр Михайлович. Не спите? Сможете сейчас подъехать ко мне на Лубянку? Да, вопрос не терпит отлагательств. Есть новые вводные по центральному направлению.

Тридцать минут спустя в кабинет вошёл Александр Михайлович Василевский. Генерал выглядел осунувшимся, но военная выправка, доставшаяся ещё от императорской армии, никуда не делась.

Берия лично налил ему крепкого чая в подстаканнике.

– Ознакомьтесь, Александр Михайлович.

Василевский долго и внимательно читал доклад Судоплатова и аналитическую записку. Он не перебивал, лишь водил пальцем по строчкам, иногда возвращаясь назад. Наконец, он отложил листы, достал из кармана кителя платок и промокнул лоб.

– Это писал очень въедливый штабист, Лаврентий Павлович, – медленно произнёс Василевский. – И должен признать, он рассуждает не как диверсант, а как стратег. Кто это?

– Баба! – усмехнулся Берия. – Ты не хочешь к себе в Генштаб бабу?

– Благодарю, но откажусь.

– От бабы?

– От ещё одного командира в Генштабе.

– Но будет тут… Сам знаешь, что Хозяин не любит неподготовленные доклады и сомнения. Нам нужно с тобой ему докладывать. Уже завтра, – Берия посмотрел на огромные часы у стены. – Уже сегодня.

Генерал подошёл к огромной карте европейской части СССР, висевшей на стене, и привычно взял указку.

– Посмотрите на конфигурацию фронта. Ржевский выступ висит над Москвой как кинжал. Это гипнотизирует. Мы видим его, Товарищ Сталин видит его. Но посмотрите на юг. Харьков, Донбасс… Если немец ударит здесь, – указка скользнула по направлению к Дону, – то по степям их моторизованные корпуса выйдут к Волге за месяц.

– Вы согласны с выводами нашего аналитика по поводу дезинформации абвера? – уточнил Берия. – Она женщина. И она в тылу у немцев.

– Не мне решать, товарищ нарком, где игра, а где верные сведения.

Василевский тяжело вздохнул.

– Газы – это психологический террор. Если бы они хотели применить химию, они бы не везли баллоны под Ржев, где весенняя распутица и ветра часто дуют в западном направлении, прямо на их же окопы. А вот пропускная способность железных дорог на южном направлении… Я на днях смотрел сводки авиаразведки. На узловых станциях в районе Гомеля и Брянска скопление немецких паровозов увеличено втрое. Они перешивают колею под свой стандарт на юг, а не на восток.

Василевский посмотрел на Берию и Судоплатова.

– Ваша записка, Лаврентий Павлович, ложится на мои собственные опасения. Товарищ Сталин настаивает на упреждающем ударе под Харьковом и концентрации резервов у Москвы. Если мы бросим туда свежие армии, а Гальдер и фон Бок ударят на юге… мы получим катастрофу похуже минской и киевской.

– Что предлагаешь, Александр Михайлович? Панику разводишь мне тут! – прищурился Берия.

Василевский дёрнулся – такое обвинение прозвучало расстрельное – но взял себя в руки.

– Я не смогу полностью отговорить Ставку от переброски части сил под Ржев, – покачал головой Василевский. – Но, основываясь на ваших данных о радиоигре абвера, я завтра же на докладе у Верховного обосную необходимость не вводить в бой стратегические резервы Ставки. Сибирские дивизии и новые танковые корпуса мы оставим во втором эшелоне. И начнём скрытно усиливать Брянский и Юго‑Западный фронты противотанковой артиллерией. Если немец ударит на Кавказ, мы встретим его бронебойным огнём, а не голой степью.

– Не понравится Хозяину, что от Москвы придётся отвести часть артиллерии… – сказал Берия, потом усмехнулся. – Ты погляди, шельма, что пишет!

Он взял записку, принесённую Судоплатовым.

– Предварительно укрепить подступы на Сталинград и на Грозненском направлении. Вот курва… стратег… Если так каждая девка будет указывать…

– Вот только, Лаврентий Павлович, а что там сказано из того, чего не может быть?

– Того… где игра, а где и нет… не понять до конца, – Берия устало выдохнул, развалился в своём кресле. – Садись, будем общую линию выдавать. Потом ещё Семёну Будённому позвоню, спросим и его.

– Да, нужно…

– Добро, – кивнул Берия. Он посмотрел на Судоплатова. – Папку «Стрижей» закрыть. Радиоигру поддерживать, пусть думают, что мы заглотили наживку про газы. А твоему… твоей, Павел Анатольевич, объяви благодарность. С занесением. Голова у неё работает правильно. Без паники, по цифрам. Как и должно быть в нашем ведомстве. Но пусть проверят. Через партизан, ещё через кого. Группу ещё одну зашли. Проверить нужно!

Рогачевский район

17 мая 1942 года

– Быстрее, Христа ради, быстрее! – в панике зашипела Волька, метнувшись вглубь избы.

Мы влетели в дом. Казюк тупо сидел на лавке, всё ещё зажимая разбитый нос грязной тряпицей. Но стоило ему услышать страшное слово «полицаи», как хмель с него слетел разом. Он подскочил, словно ошпаренный.

– Чего? Полицаи⁈ Ты чего, дура‑баба, раньше не сказала? – его налитые кровью глаза выкатились из орбит. Он затравленно заметался по тесной избе, косясь на меня.

– Прут сюда, наверняка прямо к нашему двору! – крикнула женщина, бросаясь к громоздкому комоду. – Помогай, ирод!

Страх придал Казюку сил. С надсадным скрежетом они вдвоем отволокли тяжеленный дубовый комод от стены, отбросили в сторону заношенный домотканый половик. Я сразу увидел то, что искали – квадратный срез люка в подпол, искусно замаскированный под половицы.

– Знай, хозяйка, что у меня граната. Если что, так взорву. Сами убьемся, но дом твой сожжем… И партизаны знают, у кого мы. Товарищи отомстят, – сказал я.

– Да не пужай ты меня и без того ноги не держать, – приговаривала хозяйка.

Мы с Лизой тем временем рванули на себя скрипучую деревянную кровать, освобождая проход.

Казюк дрожащими пальцами подцепил потайную железную скобу и с натугой потянул вверх. Крышка поддалась с глухим скрипом, из ямы пахнуло затхлым холодом.

– Бегом, бегом, – сипло, сбиваясь с дыхания, забормотал окруженец. Он первым скользнул в чёрный провал, торопливо нащупывая ногами ступени крутой приставной лестницы.

– Давай, – коротко кивнул я, подталкивая Лизу к спуску.

Волька снова прильнула к засиженному мухами окну, едва отодвинув край занавески.

– К калитке подошли… – выдохнула она побелевшими губами. В её голосе бился неподдельный ужас.

– Хозяйка, закрывай нас и встречай гостей! Ни пуха! – воскликнул я и торопливо спустился последним, потянув за собой тяжелую ляду.

Сверху тут же затопали – Вольга суетливо задвигала половик, с натугой толкая обратно на люк кровать и комод.

В схроне царила кромешная, густая тьма. Сразу обдало могильной сыростью. Пахло мокрой землей, терпким духом квашеной капусты и… свежим коровьим навозом.

Внезапно щелкнуло колёсико – Казюк чиркнул зажигалкой. Слабый огонёк вырвал из мрака земляные своды, полки с кринками. Не так и бедно живет Вольга.

– Гаси огонь, – прошипел я.

Огонёк погас. Мы замерли. Повисла вязкая, звенящая в ушах тишина. Секунды растянулись в бесконечность. В подвале отчетливо раздавалось наше прерывистое дыхание. Лиза прижималась ко мне, чтобы, наверное, не прижиматься к Казюку. И это было единственная отрада и приятность во всей ситуации.

В темноте мне не было видно, но почти уверен, что она смотрела мне в глаза, туда, где они должны быть. И я так же. Искра пробежала между нами? А, нет! Это опять чиркнул зажигалкой Казюк, но огонь не высек.

– Я прирежу тебя, тварь, – прошипел я.

Вдруг прямо над головой хлопнула входная дверь избы.

– Ой, гости дорогие, здрасьте, входите‑входите! – фальшиво, с надрывом зачастила наверху Волька, стараясь перекричать собственный страх. В ответ раздался грубый говор. Слов пока было не разобрать, но над нами громыхнули кованые сапоги. Несколько пар тяжелых ног шли вразвалочку, по‑хозяйски. Доски потолка угрожающе прогнулись и скрипнули. Тонкой струйкой мне на плечо посыпалась сухая земля. Полицаи топтались прямо над нашими головами, в полуметре.

Я превратился в слух. Набатом в висках отдавался только бешеный стук моего собственного сердца. В непроглядной тьме Лиза крепко вцепилась в мое предплечье. Моя же правая рука уже намертво легла на ребристую рукоять ТТ. Если найдут люк – живыми мы не сдадимся.

Наверху с грохотом отодвинули лавки, звякнула посуда. Кто‑то с присвистом сплюнул, смачно чиркнул спичкой. Сквозь щели в половицах в подпол потянуло едким, кислым дымом самосадки.

– Давай сюда самогон на стол, хозяйка! – сквозь доски прорвался сиплый, властный голос.

В ответ полилась быстрая, причитающая речь Вольки. Слов было не разобрать, но интонация – виноватая, заискивающая, плакучая.

– Сидеть некогда, лясы точить! – рявкнул другой полицай, злой и нетерпеливый. С силой ударил кулаком по столу. – Давай пойло, какое есть! Не ври баба, мы знаем, что гонишь. Или хочешь, чтоб мы сами сейчас шмон навели и всю хату перевернули⁈

Наверху испуганно загремело стекло. Булькнула жидкость. Волька отдала им заветную бутыль. Лишь бы эти упыри не начали обыск и поскорее убрались со двора. Полицаи, по всей видимости, забрали добычу, тяжело зашуршали амуницией, поднимаясь.

– Ну, бывай, тетка. Смотри у нас, – лениво бросил первый. – Тут спрашивали пра детей, рослых, гадов шастнадцать. Выйдут из леса, сразу к нам кого посылай.

– Спасибо, что уважила власть, – хохотнул другой.

– Усе поняла, хлопцы, прыйдуть дети, вас покличу, – приговаривала хозяйка.

Громко хлопнула дверь избы. Шаги спустились с крыльца и стали удаляться. После повисла спасительная тишина.

Мы сидели во мраке, стараясь даже дышать через раз. Я напряженно вслушивался: скрипнет ли калитка, не надумали ли полицаи вернуться для внезапного обыска? Тишина. Только сухая труха чуть сыпалась с досок над головой.

Снова щелкнуло колесико. Казюк не выдержал тьмы и чиркнул зажигалкой. На секунду неверный язычок пламени выхватил из мрака его лицо. Глаза окруженца были безумными, навыкате, с полопавшимися красными прожилками. Он застыл, глядя перед собой в одну точку, словно там было его спасение.

Казюк погасил спасительный огонек. Нас снова накрыла густая, удушливая тьма.

Время под землей тянулось мучительно долго. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле минут десять, от силы пятнадцать. Наконец, прямо над нами раздался глухой шорох: это Волька, надрываясь, оттаскивала комод и кровать, освобождая потайной люк.

В глаза ударил тусклый дневной свет.

– Убрались со двора, слава те Господи, – донесся сверху глухой, дрожащий голос женщины. – Вылазьте.

Не успел я опомниться, как Казюк рванулся к выходу, по‑бабьи отпихнув нас с Лизой плечом от скрипучей лестницы. Выскочил наверх, жадно хватая ртом воздух. За ним, держа оружие наготове, поднялись мы.

Волька стояла посреди избы, бледная как мел. Её руки всё еще тряслись, но на уставшем лице уже проступало несказанное облегчение.

– Быстрее, ребятушки, уходите быстрее, пока не вернулись, – заторопилась она, указывая на стол. – Вот, я вам в узел собрала.

На столе лежал скрученный рушник. Внутри угадывались округлые бока яиц, плотный ком творога, торчала тяжелая краюха вчерашнего ржаного хлеба да пара маринованных огурцов. Скудно, но по нынешним временам – целое богатство. Всё, что удалось утаить от полицаев.

– Забирайте и идите лесом, от греха, – выдохнула она.

– Сколько с нас? – спросил я, доставая из кармана пачку оккупационных рейхсмарок. – И мы забираем все же Казюка.

– Что? – удивился он.

Но мой кулак уже летел ему в скулу. Туша откормленного быка‑осеменителя рухнула.

Глава 8

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Удар удался. Казюк рухнул на пол и глухо застонал, прижимая ладони к разбитой морде, ибо лицом эту наглую физиономию я не назову. Я навис над ним, не оставляя пространства для маневра.

– Поднимайся, падаль, – бросил я, не повышая голоса, но так, чтобы пробрало. – Идёшь с нами. Хватит тут отсиживаться.

Он жалобно всхлипнул, пошевелился, попытался встать. Глянул на меня снизу вверх – в глазах читалось понимание, что выбора у него нет. Кое‑как поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял.

– Собирайся, – коротко велел я.

Волька вдруг истошно запричитала:

– Ой, не забирайте! Ой, куда ж вы его⁈ Ой, горе мне, горюшко… И на што я вам всё рассказала‑то⁈ Все! Забудьте все… Я ж баба‑дура, тольки што проучить и думала.

– Угомонитесь, – жестко оборвал я. – Все воюют. И ему нечего за бабьими юбками отсиживаться. Он преступник!

Я вытащил из кармана пачку оккупационных марок. И всё, что у меня было, сунул Вольге прямо в руки. Она взяла машинально, пальцы её дрожали, а сама продолжала выть, утирая слезы грязным передником.

– Забери ты свои бумажки… ой, не надо мне ничего, заберите, Христа ради…

– Заткнись, дура! – рявкнула бабка, кряхтя вылезая из‑за печки и цепко выхватывая у Вольки марки. – Нашто врешь? Нашто ревёшь, оглашенная? Наконец‑то избавишься от этого дармоеда. Давно пора было гнать! А тое, что цицки мнет, так дурное это. Еще Василь твой вернется, вот проучит дуру.

– Мати, да как же я… да он же…

– А ну цыц, сказала! – старуха с силой стукнула клюкой об пол.

– Казюка забирают! – вдруг донесся с улицы отчаянный, пронзительный женский крик.

Вой Вольки явно привлёк внимание соседок. Снаружи послышался гомон, и через несколько секунд у калитки замаячили фигуры. Мы с Лизой тревожно переглянулись.

Я выглянул в окно: к дому целенаправленно шли бабы. Одна – разъярённая, с вилами наперевес; другая – напуганная до полусмерти, на ходу торопливо крестится; третья плачет навзрыд, размазывая слезы рукавом телогрейки. А четвёртая стоит у плетня молча, намертво вцепившись в жердь, и только глаза у неё горят таким лютым огнём, будто я у неё последнего, единственного сына на убой увожу.

– Это что ещё за бабий бунт? – процедил я сквозь зубы.

Я решительно направился к двери, грубо подталкивая в спину растерянного Казюка.

– Вперед! Пошел! – скомандовала Лиза.

Она была такой решительной, вновь являя иную свою ипостась.

Волька бросилась за мной, мертвой хваткой вцепилась в рукав, снова заголосила, но я мягко, однако непреклонно отстранил её и вышел на крыльцо. Бабы во дворе угрожающе замерли.

Та, что была с вилами, воинственно вскинула своё орудие.

– Не пущаю! – заорала она дурным голосом. – Не пущаю! Оставьте яго! Он мой! Я ж умру без яго!

Она кинулась было к Казюку на грудь, но я резко перехватил её за плечо, не давая сделать и шагу. Вырвал вилы из женских рук и отшвырнул их в заросли лебеды.

– Стоять! – рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. – Не лезьте, бабоньки. Не ваше это дело. По домам, все, живо! И так крику на всю деревню подняли – не ровён час, полицаи услышат, вернутся. Тогда точно всем здесь достанется!

– Как это не наше⁈ – взвилась другая, невысокая, грудастая. – Кто нас защитит⁈ Кто прокормит‑то в зиму⁈

– Он⁈ – я зло усмехнулся и брезгливо кивнул в сторону сеней, где мялся перепуганный «герой‑любовник» Казюк. – Он вас, что ли, прокормит? Да он вас только обжирать по печкам и может. Отставить, я сказал! Его место на поле боя!

– А ты кто такий вообще, хлопец желторотый⁈ – заверещала третья, самая бойкая, стиснув кулаки и явно готовясь лезть в драку, защищая свое женское счастье. – По какому праву последнего мужика со двора сводишь⁈ Да нам хоть поглазеть на яго. Никому не отдавали, а тут выискалися! По какому праву, а⁈

– По праву того, – процедил я, не повышая голоса, но так, что каждое слово свинцом врезалось в повисшую тишину, – что я воюю, а он здесь по теплым углам отсиживается. В лесу наши люди гибнут, а он тут самогонку глушит. Поняли меня?

– Пока советская власть и сам товарищ Сталин призывают рабоче‑крестьянский народ… – завела вдруг шарманку Лиза.

Ох, и прокаченная же она идеологией. Не замечал ранее. А тут прям как по писанному.

– Немца погнали бы раньше, если бы не такие вот… Дезертиры и трусы… – продолжала Лиза.

При этом такой диссонанс… Она, такая миленькая, нежная в этом платье, девчонка, что только что пришла с танцев и такая политпропаганда. Но в целом‑то она права, по сути.

Но бабы не унимались, где там. Рассудок у них сейчас отключился напрочь. Одна истошно рыдала, другая завывала дурным голосом, третья, самая оголтелая, снова подобрала вилы и теперь угрожающе трясла ими.

Я бросил быстрый взгляд на Лизу. Выдохлась. Говорят, что говорить, не ящики ворочать, но и это тоже энергозатратное занятие. Теперь она молчала. Лицо её окаменело, а рука плотно легла на кобуру, и этот жест был красноречивее любых уговоров.

Казюк, почуяв за своей спиной поддержку этого стихийного бабьего батальона, вдруг осмелел. Заупрямился, как племенной бык, попятился обратно в спасительный полумрак сеней. Волька тут же бросилась к нему, повисла на шее, прикрывая собой.

– Не пойду я никуда! – нагло заявил он, крепко прижав к себе рыдающую Вольку. – Уходите подобру‑поздорову! Сами видите, нужен я тут. Бабы без меня пропадут, с голодухи перемрут. А вы – чужаки! Приперлись и свои порядки тут устанавливаете!

Женщины, воодушевленные его речью, взвились и начали вопить пуще прежнего, надвигаясь на крыльцо.

– А ну молчать! – рявкнул я во всю глотку, резко разворачиваясь к Казюку. – Выходи. Мы уходим. Либо сам пойдёшь своими ногами, либо потащим волоком. Выбирай.

Я демонстративно выхватил пистолет.

Деревенский ловелас побледнел. Его бегающий взгляд метнулся на своих защитниц, потом на ствол в моей руке, затем на холодное лицо Лизы. До него явно доходило, что шутки кончились. Но сдаваться он, к моему удивлению, не собирался. Страх перед фронтом и лесом оказался сильнее страха перед нами.

– Ну попробуйте… потащите, – вдруг криво усмехнулся он. И в этой жалкой, перекошенной усмешке было столько тупой наглости, что у меня рефлекторно сжались кулаки. – Не иду я с вами! – выкрикнул он.

Неужели этот идиот и впрямь решил, что кучка орущих крестьянок способна остановить нас и заставить передумать? Я шагнул через порог. Волька испуганно вжалась в него, пытаясь заслонить собой, но я грубо, не церемонясь, отодвинул её в сторону, мертвой хваткой вцепился в воротник Казюка и рывком вытянул его на себя.

В этот момент толпа во дворе окончательно озверела. С вилами, ухватами, увесистыми поленьями и просто сжатыми кулаками бабы, словно фурии, бросились на крыльцо.

Но тут в дело вступила Лиза. В одно неуловимое движение она выхватила свой ТТ и направила его прямо в лица наступающих.

– Три шага назад, – ледяным тоном, чеканя каждый слог, скомандовала она. – Иначе стреляю на поражение.

Напор мгновенно иссяк. Бабы как по команде замерли. Кто‑то продолжал тихо, на одной ноте выть, кто‑то пытался ещё что‑то возразить, но голос от страха пропал. Остались только судорожные вздохи и бессильная женская злоба. Они попятились.

Лиза медленно перевела ствол на сопротивляющегося Казюка. Звонко и зловеще щелкнул взводимый курок. В этот момент она перестала быть просто партизанкой. Её голос стал чужим, металлическим, властным.

– Я приказываю тебе следовать за мной. Должность и звание не называю, но власть имею. Выполняй.

Казюк тяжело задышал. Он поднял на девушку глаза, налитые тупой злобой и какой‑то дикой, нечеловеческой обидой.

– Нет, – ответил он неожиданно тихо, но с обреченной твердостью. – Не пойду. И вы меня не заставите. Пугаете пулями? Да пожалуйста. Но живым я отсюда в лес не уйду. Хватит мне за этот… как там полицейские говорили… Во! За жидо‑большевизм кровь проливать не стану! Хватит!

Лиза не дрогнула. Дуло пистолета уставилось прямо в переносицу дезертира.

– По законам военного времени, – всё так же ровно и бесстрастно произнесла она, – дезертирство и саботаж в боевой обстановке караются расстрелом на месте. Приговор приводится в исполнение.

Она не стала ждать ответа. Не пыталась больше спорить или брать на испуг. Просто хладнокровно нажала на спусковой крючок. Раздался один сухой, оглушительный хлопок. Казюк даже не успел вскрикнуть – в его лбу появилась аккуратная темная точка, и он рухнул навзничь, как подкошенный сноп.

В ушах зазвенело от выстрела, и лишь секунду спустя до окаменевших женщин окончательно дошло, что сейчас произошло на их глазах.

Волька в немом ужасе зажала рот ладонями. Сдавленно пискнув, она рухнула на еще вздрагивающее тело, обхватила его и мелко затряслась в истерике. Бабы позади неё дружно взвыли, заголосили на разные лады, кинулись было к крыльцу, но ни одна из них так и не посмела приблизиться к нам ни на шаг. Страх перед оружием оказался сильнее горя.

– Можете теперь похоронить своего ненаглядного дезертира, – с ледяным спокойствием бросила Лиза, методично возвращая дымящийся пистолет в кобуру. И тут же, не меняя тона, скомандовала мне: – Уходим. И поскорее.

Мы подхватили мешок с собранными харчами и торопливо зашагали со двора прочь, оставив за спиной причитающих баб, в одночасье лишившихся своего жалкого, суррогатного женского счастья.

Да, я понимал: тяжело им. Война, одиночество, постоянный, выматывающий душу страх. Но Казюк – не мужчина, не защитник и не добытчик. Он был трусом, обузой и потенциальным предателем.

И… это же законы войны. Иначе не победить. Мы всё сделали правильно. Не ровен час, его бы всё равно обнаружили. Не мы – так полицаи во время облавы. И тогда за укрывательство здорового мужика призывного возраста всю эту захудалую деревеньку каратели спалили бы к чертям собачьим. Вместе с плачущей Волькой, её ворчливой бабкой, соседскими детьми и стариками. Таковы были реалии.

Мы шли молча, стараясь держать высокий темп. Лес стоял серый, хмурый и неприветливый. Голые ветки цеплялись за одежду, под сапогами тяжело чавкала раскисшая сырая земля. Я нёс увесистый мешок с провизией, Лиза шла на шаг впереди, мрачная, постоянно поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Напряжение после всего случившегося всё ещё густым облаком витало в воздухе.

– Ты как? – спросил я, наконец, прерывая гнетущую тишину.

– Всё в порядке, – ровно ответила она, не оборачиваясь. – Поделом этому Казюку. Сколько я таких видела… Он же при первой возможности побежал бы к полицаям. И его приняли бы. Но удобно же баб мять и жрать от пуза. Не человек это. А когда он еще и власть хаять стал…

Она говорила. Чувствовала, что есть в этом поступке небольшая, но червоточинка, которая кусает совесть.

– Поделом, – согласился я. – Нечего тебе сокрушаться.

Лиза сбавила шаг, тяжело выдохнула и с какой‑то брезгливой усталостью произнесла:

– Не понимаю я этих баб. Нашли из‑за кого слезы лить и под пули лезть. Дуры непролазные.

Помолчав, она поправила платок на плече и добавила, заметно ускоряя шаг:

– Надо быстрее отсюда убираться. Если полицаи слышали выстрел, скоро нагрянут проверять. А эти идиотки деревенские, обозлившиеся, запросто могут нас выдать из мести за своего козла.

Какое‑то время мы снова шли в полном молчании, слушая лишь хруст веток да собственное дыхание. Потом я спросил как бы невзначай, глядя ей в спину: