Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Партизан. Спасти и выжить

Глава 1

Анапа

Наши дни

Шум моря перекрывал даже галдёж тринадцатилеток. Молоденькая вожатая Света надрывалась, пытаясь выстроить их в подобие колонны, но только зря срывала голос. Собрать три десятка орущих подростков – задача для неё едва ли выполнимая. Эх, хорошая девушка! Пожалуй, женюсь. Может конечно не на ней, молоденькая слишком.

Но свой долг Родине я отдал с лихвой, ну и с ногой. И ни о чём не жалею. Кроме того, что нет семьи. Но это дело поправимое. Сорок семь лет, ещё не приговор.

– Отряд! В колонну по трое ста-а-ановись! – мой голос хлестнул над пляжем, как выстрел.

Галдёж стих в ту же секунду. Света облегчённо выдохнула и отшатнулась. Кроссовки зашуршали по гальке. Три секунды криво, косо, ссутулившись, но в абсолютной тишине дети замерли.

Слушаются моего голоса, хотя я ни разу на них не сорвался. Растим неплохое поколение. При должном внимании будет с них толк.

Я прошелся вдоль строя. Двадцать семь. Троих нет. Ну, разумеется. Курицын, Матвеев и рыжая бестия Вероника Зосимова.

– Дерягин, – я рубанул взглядом по старосте отряда. – Ты за старшего. Стоять здесь. К воде не подходить. Повторять правила эвакуации. Без приказа не дёргаться. Я скоро.

Троицу беглецов я нашел аж в полукилометре. Вероника увлечённо тыкала прутиком в выброшенную штормом медузу. Матвеев, паренек в очках, не сводил с неё взгляда, словно ожидая приказа от своей зазнобы. Курицын, рослый парень, спортсмен, в которого влюблены большинство девочек отряда, бросал небрежные взгляды на рыжую. А та делала вид, что не замечает ухажеров. Ещё девчонка, а уже чувствует свою власть над мужиками.

– Поднялись! – негромко, но тяжело бросил я, подойдя вплотную. – Бегом в строй!

Матвеев виновато втянул голову в плечи. Вероника дёрнулась, поправляя кепку, открыла рот, чтобы огрызнуться… И вдруг замерла. Её глаза расширились, уставившись куда-то поверх моего плеча, в сторону открытого моря.

– Дмитрий Михалыч… а это что за… за птица такая странная? – выдавила она, вытягивая руку.

Я даже не обернулся. Мой мозг мгновенно опознал угрозу. Сработали только рефлексы, выработанные годами. Ещё до того, как онa сказала, барaбанные перепонки уже уловили это жужжание. Звук, который застaвлял седеть здоровенных мужиков в окопах. Мерзкое, высокочaстотное, нарaстающее зудение, словно рой злющих шмелей скрестили с бензопилой. И этот звук стремительно падал с неба.

Дрон ни с чем не спутаешь.

Гражданская шелуха слетела мгновенно.

Я резко крутанулся, выворачиваясь. С трудом удержал равновесие, но протез не подвел. Из-за слепящего солнца, теряя высоту и заваливаясь на левое крыло, нёсся беспилотник. Темно-серый, хищный силуэт с болтающимся шлейфом проводов. Подбитый или потерявший управление РЭБом.

Но падал он не в море. Его траектория, которую мой мозг высчитал на чистых рефлексах, заканчивалась ровно здесь. В этих валунах. Или рядом с ними.

«Три секунды до контакта», – считал я ситуацию.

Мыслей не было, тем более сомнений. Рефлекторно сработала спинномозговая память войны.

Я рванулся вперёд, сгребая детей. Одной рукой вцепился в шиворот Матвеева, другой подмял под себя Курицына, одновременно подсекая ногой оцепеневшую Веронику.

– ЛОЖИСЬ!!! – заорал я так, что, казалось, порвал связки.

Я с силой швырнул их на крупную гальку, в узкую щель между двумя огромными валунами, не заботясь о ссадинах и синяках. Жёстко. Безжалостно. Дети завизжали от боли и ужаса.

Я рухнул сверху, вминая их тела в камни. Широко расставил локти, укрывая их головы. Вжал лица в гальку. Пусть поцарапаются, синяки получат, но выживут. Я сгруппировался, напрягая каждую мышцу в ожидании удара. Я превратил своё тело, в котором и так хватало шрамов и следов от вражеского металла, в живой щит поверх их жизней.

Звук бензопилы превратился в оглушительный визг.

Тень накрыла нас.

Удар!

Боль…

Но прежде чем свет в глазах погас, я почувствовал шевеление под моим израненным телом.

«Они выжили! Значит все не зря…» – успел подумать я.

* * *

БССР. Жлобинский район.

7 мая 1942 года.

Меня кто-то остервенело тряс за плечо:

– Стёпа… Стёпочка, милый, ну вставай же…

Голос девичий, срывающийся на панический шепот. Незнакомый.

Это ко мне что ли обращаются? И с каких это пор я Стёпа?

Я с трудом разлепил веки. Изображение сфокусировалось не сразу, голова трещала так, словно в затылок вогнали раскаленный гвоздь. Надо мной нависало грязное, но милое девичье личико.

Светлые волосы сбились в жесткий, нечесаный колтун, на острых скулах грязные разводы от слез. На девчонке было что-то вроде холщового мешка, перехваченного веревкой на впалой талии. В огромных воспаленных глазах плескался животный ужас. И несмотря на такой вид, она милое дитя. Откуда-то из подкорки чужой памяти всплыло имя: Нина.

Мозг рефлекторно послал команду правой ноге, ожидая привычной тяжести культеприемника и щелчка шарнира. Но вместо этого я почувствовал собственные пальцы на правой ноге, вдавленные в холодную землю. Живые!

– Слава богу, ты живой! – Нина дернула меня за рубаху, силясь поднять. Ткань на мне была ветхой, выцветшей до серости. – Вставай скорее, Стёпа, они уже рядом!

Я скосил глаза. Рядом жались еще двое. Крепкий, насупленный подросток в драном, не по росту большом взрослом пиджаке с подвернутыми рукавами. Под глазом у него цвел жуткий, налитый багровым фингал. «Мартын», – снова всплыло в голове.

За его спиной трясся совсем мелкий заморыш лет десяти. Этого зовут Аким. На малом висела лишь серая от въевшейся грязи исподняя рубаха до колен. Ноги у всех босые, сбитые в кровь, покрытые цыпками и царапинами. Выглядели дети так, словно скитались по лесам не одну неделю.

– Мы слышали выстрелы, – одними губами выдавил Мартын, затравленно озираясь. – Уходить надо. Сейчас.

Я было вскочил на ноги, но тело отозвалось непривычной щуплой слабостью.

И тут совсем близко, словно удар хлыста, раздалось:

– Aufstehen, du kleiner Scheisskerl! [нем. Вставай, мелкий засранец!]

Лающий говор резанул по ушам. Нина замерла, побледнев. Мартын мгновенно присел, заслоняя собой всхлипнувшего Акима, и жестко зажал мелкому рот грязной ладонью.

Из-за деревьев вышли двое.

Они шагали тяжело, по-хозяйски. Сукно мундиров цвета фельдграу, на головах пилотки с кокардами. Имперские орлы, они же «Орлы Вермахта» вытканы над правым нагрудным карманом, на ремнях тускло блестят бляхи со свастикой. На поясе каски.

В первую секунду мозг отчаянно ухватился за спасительную мысль. Реконструкторы? Фестиваль любителей военной истории? Может киносъемка? Форма сидела на них слишком натурально, но ведь бывают же въедливые специалисты, выверяющие каждую пуговку. Может, у меня просто поехала крыша после того взрыва? Или я забрел к тем, кто заигрался в войнушку?

Но эту спасительную иллюзию тут же выжгло жестокой реальностью. Младший, Аким, не выдержал и заскулил в голос, еще плотнее прячась за спину Мартына. Один из подошедших немцев, раздраженно цыкнув, резко шагнул вперед и коротким, тяжелым тычком ноги, небрежно и брезгливо, ударил Мартына в грудь, отшвыривая.

Подросток сдавленно охнул и повалился в весеннюю грязь, хватаясь за ушибленные ребра. Никакой, даже самый погруженный в роль актер, не стал бы бить измученного ребенка с такой ледяной, бытовой жестокостью. С таким презрением, как не к человеку.

В глазах этих двоих скотов не было игры. Только тупое, рутинное превосходство псарей над загнанной дичью. Ну и память бывшего обладателя этого тела не оставляла сомнений. А я принимал реальность, ибо не время для рефлексий.

Анализ… В руках они держали оружие, которое я сразу узнал. Никакие не музейные экспонаты. Хотя, чтобы понять, что оружие холощенное надежнее заглянуть в ствол. Но этого мне уж точно не хотелось делать.

Немецкие карабины Mauser 98k. Укороченные, тяжелые стволы, загнутые вниз рукояти затворов, массивное дерево лож. Калибр 7.92. С такого близкого расстояния они обладают чудовищной убойной силой.

Я опустил взгляд на свои руки. Тонкие запястья, костлявые кисти, под обломанными ногтями грязь. Чужие, мальчишеские руки, сбитые босые ноги. Я точно больше не Дмитрий Михалыч. Я заперт в теле пацана по имени Стёпа. Мне… семнадцать лет, это я вспомнил, и я тут самый взрослый. Мозг окончательно принял этот невозможный факт, и адреналин выжег панику, переведя сознание в сухой боевой режим.

Один из немцев, тот, что покряжистее, с бычьей шеей, сдвинул пилотку на затылок и ухмыльнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.

– Na, ihr kleinen Scheisskerle. Haben wir euch endlich erwischt? [нем. Ну что, мелкие засранцы, попались наконец] – брезгливо сказал он.

Оценка обстановки заняла пару секунд.

Противников двое. Дистанция до них пять шагов. Оружие к бою не вскинуто, приклады держат расслабленно под мышками, стволы смотрят в сторону, чуть покачиваясь в такт движениям. Указательные пальцы лежат на спусковых скобах.

Фашисты не видят в нас противников. Для них мы перепуганные насмерть советские щенки. Они ждут от нас только слез и животного ужаса. Суки… они привыкли видеть и чувствовать детский страх, упиваются своим могуществом. Вот только советские щенки способны немецкую шавку загрызть.

Немец с бычьей шеей, с небрежно закатанными рукавами, сделал шаг вперед, опуская ствол карабина еще ниже. Что-то бросил напарнику, и оба коротко заржали. Думают, мы не рыпнемся.

Зря так думают.

Я скосил взгляд на Мартына. Тот затравленно посмотрел на меня в ответ.

«Не ссы, малец, прорвемся», – подумал я и едва заметно кивнул ему. Я почувствовал, что он понял.

Второй немец, тощий, поджарый, стоял правее, ближе к Мартыну. Ствол его винтовки смотрел в землю, но палец лежал на спусковом крючке. Значит, кряжистый мой.

– Мартын, – шепнул я едва слышно. – Как начну, прыгай на своего. Висни на нем, делай что хочешь, только отвлеки.

– Молчать! – рявкнул здоровяк по-немецки и шагнул к нам вплотную.

Протянул лапищу, чтобы схватить сжавшуюся Нину за шиворот, и гадко, сально так усмехнулся. Нашел, сука, себе по силам? Впрочем, мы тут все доходяги изнеможденные. Сил в новом теле с гулькин нос. Апперкотом я ему челюсть не сверну, только запястье себе сломаю. А бить надо наверняка.

Я среагировал за долю секунды до того, как он сомкнул пальцы на рубахе девчонки. Короткий шаг вперед. Левой рукой жестко бью по стволу его винтовки, отводя ее в сторону. Правой, сложив пальцы плотной «лодочкой», наношу резкий, сухой тычок снизу вверх. Прямо в кадык.

Хруст смятого хряща показался громче выстрела. Здоровяк захрипел, выпучил глаза, выронил оружие и тяжелым кулем осел на землю.

Одновременно справа рванул Мартын. Прыгнул на тощего нацика, как бросается бродячий пес на нелюдя, который тычет в него палкой. Бил неловко, по-мальчишески. Немец оказался тренированнее и быстрее: он инстинктивно ушел от удара, подбил Мартыну ногу, опрокинул его на спину и, нависнув сверху, стащил с пояса штык-нож… Мартын пытался скинуть его, скорее хлестал, чем бил, своего обидчика.

Я уже летел туда.

Подхватил с земли винтовку здоровяка. Чужие мышцы взвыли от напряжения, немецкий «Маузер» весил килограмма четыре, для ослабленных нетренированных рук это тяжеленная оглобля. Едва удержав равновесие, я развернул ствол, наваливаясь всем своим щуплым весом. Ствол с размаху уткнулся немцу куда-то под лопатку. Я нашарил спуск и нажал.

Выстрел хлестнул по ушам так, что, казалось, лопнули перепонки. Отдача ударила в мое хилое плечо с такой яростью, что меня отшвырнуло назад, в грязь, усаживая на пятую точку. Тощий дернулся и завалился набок недалеко от Мартына.

Парень отполз назад крабом, прижимая руку к ушибленному плечу, попытался вытереть кровь с лица, но только жутко размазал ее по щекам. Он вытаращил на меня совершенно бешеные глаза.

Я, усилием воли не обращая внимания на боль, быстро поднялся. Адреналин, бурным водопадом насыщающий мою кровь, дарил силы. Подошел к приходящему в себя здоровяку в немецкой форме и стал с остервенением лупить его прикладом в голову. Три удара… четыре…

Остановился и выдохнул, прогоняя прочь животное наваждение, жажду убийства. Нет! Нужно иметь холодный разум, нельзя поддаваться эмоциям, пусть это и крайне тяжело.

– Выдыхай. Ты живой, – хрипло сказал я Мартыну.

И Мартын шумно, со всхлипом, выпустил воздух из легких

Дети оцепенели. Всё произошло слишком быстро. Аким сидел на сырой земле с открытым ртом, борозды от слез на грязном лице моментально высохли. Подул ветер. И, может быть Нина мелко тряслась в том числе и от порывов воздуха. Но скорее от страха.

От выстрела в ушах стоял противный звон. Звук разнесся далеко по лесу. Значит, его услышали не только мы.

Начало потрясывать. Но я все равно, сперва подал знак, прижав палец ко рту, чтобы все молчали. Прислушался… Рядом пока никого.

– Все закончилось, но нам нужно уходить, – первым нарушил режим тишины я.

– Ура! – тут же закричал Аким.

– Тихо! – велел я.

Но детские лица… Они были счастливы. Подростки уже и не надеялись, готовились прощаться, а еще и быть избитыми, униженными. Но мы живы! И это наша победа. Пусть в одном бою, но она НАША!

– Обыскиваем их. Быстро! Раздеваем, – приказал я. – Забираем всё, что может пригодиться, и уходим.

Уговаривать никого не пришлось. Инстинкт выживания взял свое. А может и даже интерес. Детская психика гибкая, они, казалось и забыли, что могли быть убиты прямо сейчас.

Мартын бросился стягивать с немцев сапоги. Нина, трясущимися руками, шарила по карманам и подсумкам.

– Забирай сразу ремни с подсумками, потом разберем, что в них. И лопату не забудьте… все нужно. Из рубах сделайте узлы и туда складывайте. Быстрее, – говорил я, помогая поворачивать крупного, но уже мертвого немца, чтобы снять с него китель.

С обоих поснимали всё: ножи, фляги, сухой паёк, одежду. Я забрал винтовки и подсумки с патронами, у здоровяка за поясом отыскались две гранаты-«колотушки», а еще каски. Хороший улов. Но я бы предпочел Калашников, пусть и первой модификации, но родной.

– Кители быстро одевайте. Хоть как согреемся, – командовал я, при этом и сам принимал самое деятельное участие. – И когда я подымаю руку, тут же все молчат и ни звука… Все слушаем тогда лес.

– Хм… командир, – недовольно пробурчал Мартын.

Но мне его недовольство мало интересно. Не в игры играем в войнушку. Здесь настоящая война.

– На! – протянула мне снятый китель Нина.

И скоро я уже облачился в немецкий китель. Сразу стало тепло. После отдам его согреться другому. После… Мне нужно было не думать о прохладе, я стал смотреть по сторонам, обходя кругом место. Почему не дал девчонке? А она свитер себе забрала. А немецкую форму держала, словно прикоснулась к вонючей субстанции.

Странно, что немцев двое. Но, видимо у них не так густо с личным составом, разделились на двойки, взяли сектора и эта пара нарвалась на нас.

Нина попыталась сунуть ногу в немецкий сапог 43-го размера, или даже большего.

Поднял руку. Прижал палец еще ко рту. Да, где-то далеко, может в метрах ста, или больше, но ветер приносил сторонние. Может сюда идут…

– Быстрее! И… стой, – бросил я Нине. – Обувь свяжите и на шею закиньте, портянки с них снимите и намотайте на ноги! Бегать по лесу в их сапогах не выйдет. Так вы только ноги себе переломаете. Обувь на размеров шесть больше.

Я сунул гранаты за пояс, тоже трофейные. Повесил одну винтовку на правое плечо, вторую сунул Мартыну. Тот нерешительно взглянул на нее, но всё же вцепился в деревянное ложе.

– Всё, уходим, – скомандовал я. – Скоро тут будет вся свора. Нам еще повезло, что у них солдат мало и что не увидели в нас силу. Быстро!

Молча, без лишних вопросов мы двинулись в путь. Заметил, что Мартын сильно хромает. Да и вообще все они были сплошным месивом из ссадин, грязи и синяков.

Я задавал направление, никто не спорил. Я вёл их в самую чащу, туда, где бурелом стоял плотнее, где не было троп, где нас нельзя было взять с налёта или зажать в клещи машинами.

Босые ноги, наскоро замотанные в немецкие портянки, привыкали к боли, тело двигалось послушно. А и выбора нет. Так что шли. И что поражало, мои спутники не жаловались.

– Убежим и поедим, – сбивая дыхание, не громко, с предвкушением протянул Аким.

– Да! Наконец-то, – шепотом поддержал его Мартын.

Как же порой мало надо человеку для счастья! Схарчить добытые трофеи – и то победа.

А что до обуви? Потом нужно будет попробовать напихать чего в сапоги, но не сейчас. Нет времени на эксперименты. И следы… Сапоги были с яркими протекторами, обвязанные тряпками ноги меньше выдавали нас.

– Старайтесь не ломиться, как лоси. Не скидывайте сухие ветки, не приминайте, где можно, траву, – инструктировал я подростков на ходу.

Странное чувство. Мне казалось, что я уже ходил по этим местам. Или снова проснулась память предшественника? Может потому-то и локация, где я осознал себя, такая.

Наконец, когда мы спустились в глубокий лог, дети немного отдышались и перестали оглядываться через каждые две секунды. Я решил, что пора выяснить, в какую именно задницу я угодил. Но делать это нужно было осторожно. Так, чтобы они не поняли, что их друга Стёпы больше нет, а вместо него какой-то мужик из будущего расселся в чужом теле.

Впрочем, пусть привыкают, что Степе, точнее мне, нужно доверять и слушаться. Я же теперь в ответе за этих детей. И пусть сейчас спасу только три жизни, но я спасу!

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 2

БССР. Жлобинский район

7 мая 1942 года

По моим ощущениям, мы ушли уже достаточно, чтобы немного сбавить ход. Я мог идти, пусть и на морально-волевых, но мог. А еще эта эйфория, что все конечности на месте… Но вот ребята уже валились с ног, еле тащились, но не остановились.

– Насколько больно, терпеть можешь? – спросил я Мартына, указав взглядом на ногу. – Как это тебя так угораздило?

Мартын в замешательстве взглянул на меня:

– Так я ж это… подвернул ее, когда мы через забор ломились. С вышки сиганул неудачно.

Я нахмурился, потирая лоб:

– Что-то я, кажется, сильно головой приложился. Ничего не помню, всё как в тумане.

– Ох, батюшки! – воскликнула Нина, испуганно прикрыв рот ладошками. – Что, совсем-совсем ничего не помнишь?

И так спросила, что я должен был помнить что-то очень важное.

– Помню, – медленно произнес я. – Но очень смутно.

Память реципиента отзывалась не сразу и не всегда. Так что придется по всей видимости что-то додумывать, ну а основное даже и спрашивать.

Нина судорожно вздохнула.

– Немцы нас там, в сарае держали… Помнишь, кровь из вены в такие стеклянные баночки у нас постоянно брали? А потом, если сам на ногах устоять мог, обратно в сарай гнали. А совсем слабеньких увозили куда-то на телеге… И всё. Они… они потом не возвращались.

Из огромных глаз Нины вмиг хлынули слезы, прочертив светлые дорожки на перемазанных щеках. Аким тоже громко зашмыгал носом, утираясь грязным рукавом.

– Не ной, – жестко похлопал его по плечу Мартын. – Мужчины не хнычут. Ты ж боец!

И тут меня с головой накрыли Стёпкины воспоминания. Наконец… достучался. Там был ад… за это нужно мстить, за это нельзя относится к противнику, как к человеку. Есть абсолютное зло –и вот его проявление. Забор крови у детей. Их при немецком госпитале, как скот держали.

– Это помню, – процедил я сквозь зубы. – А что было дальше? Как мы ушли?

– Мы сбежали, – мрачно, исподлобья сказал Мартын. – Того, хромого, что баланду разносил. Помнишь? Немца этого… ты… его… Ну того. Вот поэтому теперь они за нами так и охотятся. Но живыми не возьмут. Хрена им, собакам!

Экий воин! Но настрой правильный. А если Мартына бы немного откормить, то мощный молодой мужик будет. Впрочем, как и я, рослый, выше среднего, но тощий, хотя скорее истощенный. Ничего, мясо нарастим. Выживем и нарастим, и злость сохраним. Не забудем, не простим! За детишек горло грызть буду!

– Все, в путь, – сказал я, вставая. – Нам нужно сильнее оторваться. Солнце в зените, до вечера нас могут искать!

– А поесть? – жалобно спросил Аким.

– Скоро, очень скоро, – сказал я.

Усталые стоны, хныканье… Но они подымались, чтобы идти дальше. А я чуял… Пока псы идут за нами, нельзя расслабляться. Они прощать убитых из своей своры не любят. Но мы уйдем. Уйдем, чтобы вернуться. Я вернусь! Там дети.

Дети… Кровь… Внутри меня что-то гулко щёлкнуло. Я вспомнил. Ещё в детстве, в школе на уроке истории нам рассказывали про детские концлагеря на оккупированных территориях. Про донорские пункты для раненых офицеров вермахта. Про палаты, где дети лежали по двое суток без сознания, пока из них тянули жизнь. Я помнил, как слушал это, до побеления костяшек сжимая кулаки под партой.

Тогда на уроке я был в ярости от этой жестокости и несправедливости. А потом ночью, дома долго не мог уснуть, так меня это впечатлило. Но название лагеря навсегда въелось в подкорку – «Красный Берег».

И эта память немало повлияла для моего становления, как воина, защитника, истребителя мразей разных мастей.

Неужели это оно самое, о чем рассказывали учителя? Но тогда получается, что я должен сделать все, чтобы это изменить.

Я приостановился. Идущая следом Нина врезалась мне в спину.

– Что такое? – тут же спросил Мартын.

– Слушаю лес. Всем молчать! – сказал я.

– Раскомандовался. Думаешь, что немцев убил, так… я тоже…

– Молчать! – зло прошипел я и Мартын осекся.

Я резко поднял голову, огляделся. Лес, сосны, пологий пригорок. Вон та молоденькая сосна с необычной раздвоенной верхушкой… Я же вырос здесь.

Это Жлобинский район. Рядом деревня Красный Берег. Тут же недалеко извивается речка Ржава, дальше урочище и деревня Курганье, а за лесом должна быть деревня Денисовка, у Днепра. Я в детстве здесь грибы собирал, купался в ручье, школу с пацанами прогуливал. А потом от бати ремня отхватывал.

Только сейчас всё было по-другому. Лес стоял глуше, первобытнее. Так и хотелось отчитать лесников, что не следят за лесом. Но в этом жестоком времени были другие «лесники», с автоматами и винтовками, народные мстители. И я готов стать одним из них. Да, нужно найти партизан. Тут действовал партизанский отряд. Но почему они детей не вызволили?

– Ну? Услышал чего? – спросил Мартын.

Вот же неуемный. Рисуется перед девчонкой он что ли?

– Нет, тихо. Но это ничего не значит. За нами будут идти, – сказал я.

Мы продолжили путь.

Психологию немцев прикинуть было несложно. Да, за своих они должны отомстить даже детям, которых убивали. Такова их звериная натура. Вот только признаться, что немецких солдат положили дети? Это вряд ли, такой будет позор. Могут списать на партизан. Вызвать подкрепление. И это даст немного времени, чтобы уйти. Знать бы сектора и квадраты, наверняка же нарезаны зоны ответственности на карте между комендатурами.

– Что мы теперь будем делать, Стёп? – тихо спросила вдруг Нина, вырывая меня из мыслей. – Как мы их оставим? А Олечка, а Ганна? Как они теперь? Умрут, да?

Я посмотрел в её огромные, полные отчаянной надежды глаза, затем на насупленного Мартына, на шмыгающего Акима.

– Мы вернёмся за остальными, – абсолютно спокойно сказал я. – Не сейчас. Нам пока нужно выжить самим.

Мартын с неподдельным ужасом уставился на меня, словно не веря, что я это только что произнес вслух.

– Нас убьют, – прошептал Аким, снова зашмыгав носом, и попятился. – Я туда больше не хочу… Не надо!

– С тобой всё будет в порядке, – поспешил я его успокоить, положив руку ему на плечо и подбадривающе похлопав. – Мы сделаем это не сегодня и не завтра. Сейчас наша главная задача, уйти как можно дальше от погони, спрятаться, подлечиться и набраться сил. Но мы обязательно за ними вернёмся. Я обещаю.

Нина подняла на меня огромные мокрые глаза. Хотела что-то сказать, но только плотнее сжала губы.

В груди клокотало от ярости. Жалость и слезы я выжег в себе давно. И этот организм не стремился к слабости. Хотелось грызть глотки. Война – это ремесло мужчин. В нем есть извращенная, но понятная логика, если вообще можно говорить о чести среди руин. Но когда в жернова попадают дети… Совсем крохи, по семь лет, а то и младше. Твари. Я готов был рвать их зубами, лишь бы это прекратилось.

Вот только ярость без рассудка – это верная смерть. Нужно быть злым, как пес, но холодным, как лед. Быть рациональным монстром. Сложно, но у меня есть опыт. Страшный опыт.

– Все! – мой голос прозвучал резче, чем я хотел, и дети вздрогнули. – Идем дальше.

– Как скажешь, командир… – глухо отозвался Мартын, явно засмущавшись, что и он дернулся от моего голоса.

– Ну как идти? Я так сильно устал! – застонал Аким. – Я не мог-у-у-у…

– Нужно, Акимушка, нужно. Степа верно говорит, – сказала Нина. – Нельзя останавливаться.

Поддержка от девчонки явно мотивировала Акима. Он решительно зашагал дальше. И пока я его не обогнал, он вел группу. Прям лидер. Или тоже влюблен в Нину?

Мы двинулись вглубь леса. Время растянулось. Казалось, мы прошли километры, но на деле тащились меньше сотни метров в минуту. На горизонте нахмурилось небо. Оно давило, обещало холод в ночи. Дети волокли себя на остатках воли. Скоро привал перестал быть выбором, он стал необходимостью.

– Привал! – озвучил я решение, найдя удобное место для отдыха.

Я стянул трофейный китель и набросил его на плечи Акиму. Тот замер на миг, и все же просунул руки в рукава. Мартын, уже облаченный в немецкую шерсть, поймал мой взгляд, а потом посмотрел на Нину. Она дрожала. Одежка девчонки вымокла от пота. Теперь же, даже в лесу, ощущался легкий ветер.

– Ниночка, на, возьми, – спохватился Мартын, захромал к ней и с какой-то надрывной нежностью укутал девчонку в свой китель.

Нина подняла на меня глаза. В этом взгляде была такая смесь вины и преданности, будто она предавала меня прямо сейчас, принимая заботу от другого. Дети… Они еще не понимают, какая буря бушует у них внутри, и как война насильно заставляет их взрослеть.

А эти влюбленные глаза Мартына? Понятно, почему он огрызается со мной, хотя знает же, что я поступаю правильно. Глупый рыцарь. И выбрал же время. Хотя нет, это нас выбрало время.

Мы нашли убежище под завалившейся старой сосной, чьи корни переплелись с ветвями могучего дуба. Получился живой склеп, защищенный от ветра. Внутри, если включить остатки фантазии, пахло домом. Ну, или хотя бы безопасностью.

Правда, безопасность скорее иллюзорная. Это как в детстве было достаточно закрыть ладонями лицо, оповестить всех, что «я в домике» и наслаждаться безопасностью. Что-то такое было и сейчас.

Нина с Акимом молча забились в самый темный угол. Мартын рухнул на сухую траву, привалившись спиной к стволу.

Я вытащил из узла, который я свернул из немецкой рубахи, жестяную коробку. Гады, они под кителем носили полноценную рубаху с отложенным воротником. Модники, мля.

– Eiserne Ration, – прочитал я вслух.

Немецкий язык, вбитый в голову школьным учителем, всплыл сам собой. Я знал его хуже английского, но достаточно, чтобы понимать врага. И думаю, что быстро вспомню, а то и выучу заново. Например, как французский в одной из командировок. Склонен я к языкам иностранным, особенно в стрессовых ситуациях быстро учусь.

– И что это? – Мартын подался вперед, в глазах блеснул лихорадочный огонек.

– Железный паек.

Три пары голодных глаз впились в коробку. Повисла напряженная тишина.

– Бисквиты… мясные консервы… суррогатный кофе… – перечислял я съестные трофеи.

– Да чего ты там перечисляешь⁈ – Мартын не выдержал, голос сорвался на хрип. – Открывай уже! Или дай, я сам открою.

– С-суки… и жрут же всякое эдакое… – зло прорычал Аким. Мальчишку явно прорывало и шок отступал, оставляя место незамутненной ненависти. – Убил бы, порезал как свиней.

Я промолчал. Пусть машет после драки кулаками, если психологически так ему легче. Хотя в другой обстановке наверняка сделал бы замечание, что ругаться нельзя. И откуда во мне только взялась эта педагогика?

Достал штык-нож и скрежещущим движением вогнал его в мягкую жесть. Провернул и в нос тут же ударил запах жира и специй. Я вскрыл вторую банку. Разломил галеты, выдавил на одну из них джем и протянул Нине. Последним достал кольцо копченой колбасы: твердое, пахнущее дымом.

Дети улыбались, радостно смотрели друг на друга, уплетая еду. И эта маленькая радость, будто луч света в темноте. Да, враги хотят нас уничтожить, но мы продолжаем жить. Ибо детская улыбка и есть сама жизнь!

И это была еще одна наша победа – мы ели. И не просто ели, а уплетали добытую в сражении еду.

Нина вцепилась в галету обеими руками, будто та могла улететь. Крошки сыпались на немецкий китель, но она подбирала их пальцами, облизывая кожу дочиста. Мартын запихивал в рот куски колбасы, почти не жуя; было слышно, как еда с трудом проваливается по воспаленному горлу.

Его глаза смеялись, порой даже закрывались в удовольствии.

– Только для этого и стоило бежать и терпеть, – сказал Мартын, вновь закатывая глаза в гастрономическом экстазе.

– Угу, – с полным ртом поддержал старшего друга Аким.

Наевшись, мелкий почти мгновенно отрубился. Мартыну и Нине тоже не мешало бы поспать, но ребята явно всё ещё пребывали в состоянии глубокого нервного шока, вздрагивая от каждого шороха. А тут, как назло, то ли глухарь неподалеку был, то ли тетерев. Шумел, зараза.

– Попробуйте отдохнуть, – негромко сказал я в темноту. – Вам поспать надо. А я посторожу. И не бойтесь, это всего лишь птица.

– Тебе тоже спать надо, Стёп, – нежно, где-то даже заботливо сказала Нина.

– Я не буду спать. Готов караулить, – тут же вызвался Мартын.

– Давай так: ты поспишь первым, а потом поменяемся, – предложил я.

Мартын нахмурился, попытался что-то возразить, но усталость взяла свое, и он неуверенно кивнул.

Я же вышел наружу из укрытия. Присел на поваленный ствол сосны, положив тяжелую винтовку на колени, и вслушался в дыхание ночного леса. Тишина стояла почти абсолютная. Где-то далеко, в чаще, ухал филин, в низине у болота перекрикивали друг друга лягушки, изредка в ветвях шуршала какая-то мелкая живность. Тетерева уже не был слышно. Ушел… а то я мог бы попробовать его добыть.

Так я провёл, наверное, не один час. Сидел, до боли в глазах вглядывался в темноту и думал. Размышлял о том, как действовать дальше. Куда вести детей? Где искать местных партизан? И главное, как вытащить остальных малолетних узников из концлагеря?

Я лихорадочно выуживал из памяти всё, что знал об этих местах: где стояли немецкие гарнизоны, какие дороги были забиты техникой, идущей на Восток, в каких деревнях лютовали полицаи. Сведения отрывочные, непроверенные, из школьных уроков да краеведческих книжек, но других у меня не было.

В какой-то миг я почувствовал, что меня неудержимо клонит в сон. Веки налились свинцом, мысли начали вязнуть в тумане. Я уже почти отключился, клюнув носом, как вдруг…