Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

Глава 19

Рогачевский район

12–13 мая 1942 г

Макар шёл по лесу удивительно быстро для своего возраста, но я видел, как тяжело ему это дается. Он всё чаще припадал на левую ногу, его сиплое дыхание сбивалось на свист. Сумасшедшая гонка по буреломам подкосила старого партизана. Но он упрямо пер вперед, как заведенный, лишь изредка хрипло бросая через плечо: «Лявей бяры», «Тут правей», «Прыгныся».

Солнце неумолимо валилось за горизонт, окрашивая стволы сосен в цвет запекшейся крови. Лес становился всё гуще, воздух быстро напитался холодной, колючей сыростью. Мы беззвучно обогнули старый, затянутый ядовито-зеленой ряской торфяник и наконец упёрлись в крутой косогор. Там, под вывороченными, похожими на скрюченные пальцы великана корнями огромной ели, темнел едва заметный лаз.

– Здесь, – я кивнул на чернеющий провал.

Макар шумно, с облегчением выдохнул. Его лицо в густых вечерних сумерках казалось восковым, почти мертвым от усталости, но выцветший взгляд оставался острым, как бритва:

– Я сторожу. Ты лезь. Выводи своих, – с казал он.

Я опустился на четвереньки, отодвинул колючий лапник и полез в черную, пахнущую сырой землей нору. Едва глаза привыкли к мраку, я различил Нину и Акима. Они забились в самый дальний угол схрона, съежившись под старым, тулупом. Мартын сидел чуть поодаль, ближе к выходу. Он мертвой хваткой сжимал немецкий автомат. Черный зрачок ствола смотрел мне ровно в переносицу.

Мальчишка был натянут как струна, готовый нажать на спуск в любую секунду, но тяжелое оружие в его руках мелко, предательски дрожало.

– Тихо, Мартын. Свои, – выдохнул я как можно мягче, медленно поднимая пустые ладони. – За вами пришёл.

Аким вытаращил на меня блестящие в темноте глаза, приоткрыл рот, и тут же растянул его в робкой, дрожащей улыбке. Нина заплакала, судорожно зажимая рот двумя ладошками, чтобы не выдать ни звука. Привыкли прятаться, волчата.

– Пойдёмте, собирайтесь, – я протянул к ним руки. – Теперь всё будет хорошо. Уходим к партизанам.

Нина в отчаянии кинулась вперед и повисла у меня на шее. Аким собрал в кулак всю храбрость, сам вылез из-под тулупа и намертво вцепился в рукав моего пиджака. Мартын поднялся последним. Он двигался осторожно, цепко оглядываясь и не опуская тяжелый ствол автомата.

– А Лиза где? – хрипло и напряженно спросил Мартын.

Мелкие тоже застыли, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

– Цела Лиза. С отрядом уже. Потом всё расскажу, уходить надо, живо, – жестко отрезал я.

Мы выбрались из-под лапника в стремительно сереющий лес. Дед Макар стоял застыв, слился со стволом ели, вслушиваясь в чащу. Дети, как тени, один за другим выскользнули наружу.

– Галоса, – одними губами, едва слышно выдохнул дед. – Вон там, за просекой. Можа, нашыя секреты, а можа, немец цепь растянул. Ждать нельзя.

– Сколько до базы? – так же тихо спросил я.

– Вярсты чатыры адсюль па прямой, – Макар сощурился, вглядываясь в гущу деревьев, прошитую тающими багровыми лучами заката. – Там, за яром, ужо точно нашы сидять. Германец в ночь па лесу не пойдеть, начнет адхадзить. Але и нам дайти еще нужно.

Он первым бесшумно скользнул в заросли кустарника. Я легонько подтолкнул детей в спины, велев держаться рядом. Мартын замкнул наш маленький отряд.

Вскоре смешанный лес немного поредел. В сгущающихся сумерках белым призраками замелькали стволы молодых берёзок, под ногами мягко зашуршал прошлогодний папоротник. Совсем рядом, за полосой деревьев, уже должен был показаться спасительный крутой край оврага.

Я то и дело оглядывался через плечо. Весенний лес давил глухим молчанием, но меня всё сильнее жрало навязчивое, липкое ощущение – за нами идут. Немцы вполне могли пустить по нашему следу поисковую группу. Мы слишком рано поверили в свою безопасность, выдохнули раньше времени.

– Шустрее, не отставать, – глухо шепнул я.

Мы прибавили шагу. Лес стремительно чернел, под ногами то и дело предательски хрустел сушняк. Мартын с тревогой оглянулся на меня. Я коротко кивнул ему, мол, всё чисто. Пока чисто. Но между лопаток невыносимо ныло от фантомного чужого взгляда. Казалось, враг дышат прямо в затылок, затаившись за каждым древесным стволом.

– Нет, хлопец. Ушли они. В лесу на ночь не останутся. Если только не эти волчары… охотники ихние, – будто прочитав мои мысли, вполголоса отозвался Макар.

И мы шли… Казалось, мы брели сквозь этот черный лес целую вечность. Дед обманул. Никакими «четырьмя верстами» тут и не пахло. Соврал старик, чтобы не пугать в начале пути – знал, что иначе мы просто рухнем от отчаяния.

На деле же, петляя по оврагам, обходя топи и проламываясь сквозь буреломы в кромешной тьме, мы отмахали верст десять, не меньше. С простреленным плечом, горящим адским огнем от каждого шага, с откатившим адреналином и сбитыми в кровь ногами, этот путь вымотал все жилы. От усталости в голове стоял густой ватный шум, а подниматься с коротких привалов становилось всё мучительнее.

– Детки, и мне тяжко. Надо… надо еще трошки потерпеть, – сипло, на одном дыхании подбадривал детей Макар.

Уж точно не скоро, глубокой ночью, когда мы переваливали через очередной заросший овраг, из-за корявой сосны бесшумной тенью вырос человек. Молодой парень в просторном пятнистом маскхалате-«амебе». Вскинул винтовку, зыркнул из-под капюшона, жестко ощупывая чащу взглядом – свой или чужой.

– Свои, сынок. Гэта Макар, – старик с облегчением выдохнул и поднял пустую руку.

Дозорный коротко кивнул, опуская ствол, и снова скользнул во мрак, растворившись в серой мгле, словно лесной дух.

Мы вышли на поляну. Небольшую, плотно прижатую к крутому склону лога, будто сама земля заботливо спрятала её от чужих глаз. Вокруг стояли наскоро сбитые из жердей навесы, густо укрытые еловым лапником и мхом, наверное для маскировки с воздуха. Два кострища, присыпанные золой, чтобы не давать яркого света, лишь едва мерцали углями. В стороне темнела капитальная землянка с бревенчатым накатом. Лагерь был явно временный, запасной, небольшим, но обжитой – чувствовалась крепкая рука хозяина, который партизанит здесь не первый месяц

Пахло дымом, ружейной смазкой, прелой хвоей и… густым мясным наваром. От этого запаха у изголодавшихся детей мгновенно загорелись глаза. Да и у меня, чего уж не признаваться, что голодный, как волк.

– Товарищ командир, – шагнул к высокой фигуре у землянки один из бойцов. – Всё тихо. Макар вернулся, малых привел. И с ними тот… парень, что немцев сегодня во фланг бил.

Да я бы и сам представился. В бою, как бы и виделись и общались с командиром.

– Добре, – командир, которого партизаны называли Белым, то ли фамилия такая, то ли прозвище, коротко кивнул. Тяжело обвёл нашу измученную группу взглядом и на мгновение задержался на мне. – Проходите. Располагайтесь у огня, покормите малых. А ты, Степан, как дух переведешь – подойди. Поговорить надо. Странности твои обсудить.

Я оглянулся. Нина смотрела на меня с робкой надеждой, в них всё еще плескался пережитый страх, но уже зарождалась вера, что теперь всё будет хорошо. Аким таращился на мерцающие угли костра, совершенно забыв про усталость и сбитые ноги. Мартын тяжело сглотнул, всё ещё сжимая немецкий автомат, но его напряженные плечи наконец-то чуть опустились.

Наконец-то мы добрались. Наконец-то эти изломанные войной дети смогут хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Хотя нет тут безопасных мест, есть только менее опасные.

– Мы пришли, – тихо сказал я, кладя здоровую руку на плечо Мартына. – Выдыхайте. Свои.

Нас накормили уже остывшей мясной похлебкой с картошкой, правда сладковатой, может подмерзлой. Но дали по небольшому куску черного, причем это я о цвете, хлеба. А после отправили досыпать ночь в тесную землянку.

Утром нас подняли на рассвете. Ещё не взошло солнце, только край неба порозовел, когда в землянку ввалился дежурный – коренастый мужик в ватнике, с кривой самокруткой в зубах.

– Подъём! – рявкнул он.

Мы сонные вывалились в холодное утро.

В лагере кипела жизнь.

Партизаны поглядывали на нас с настороженным любопытством. Для них мы были чужаками, внезапно свалившимися на голову, и каждый молча прикидывал: свои или ряженые? Помощь от нас будет или это очередная обуза? Одни смотрели на нас с тяжелой жалостью, другие – с нескрываемым, злым раздражением.

И их можно было понять: в весеннем лесу каждая крошка на счету, самим жрать нечего, а тут придется кормить еще пять лишних ртов. Дети от этих колючих взглядов совсем сникли, чувствовали себя не в своей тарелке и пугливо жались друг к другу.

Суровый прагматизм. Бойца и добытчика еды кормить важно. А дети? Что тот же Аким может сделать для отряда? Или Нина? Мартын уже почти боец. Тут были парни немногим старше его. Ну а я… как-то не случилось еще поговорить с командиром, о «моих странностях».

Я пробежался взглядом по стоянке, выискивая Лизу. Нашлась она быстро: сидела с насупленным, колючим видом и нервно возилась с затвором трофейной винтовки. Рядом вился Тимоха-Смугляк – скалил зубы, энергично размахивал руками и что-то безостановочно тараторил, явно пытаясь произвести впечатление.

Лиза, словно почувствовав мой взгляд, вскинула голову. Тут же отложила оружие в сторону, резко поднялась и решительно зашагала ко мне.

– Фух… С вами всё в порядке? – тихо выдохнула она, подходя вплотную.

– Да что с нами станется, – бодро усмехнулся я.

Лиза нервно дернула плечом и бросила мрачный взгляд в сторону костров. Она физически ощущала, как ее ощупывают десятки тяжелых, изголодавшихся по женскому вниманию мужицких глаз. От этого липкого, сального внимания ей было мерзко. Как мне показалось.

Она инстинктивно сжалась, сгорбилась, пытаясь казаться меньше и незаметнее. Женщин в отряде было наперечет. Я пока заметил только двоих. Одна – широкая в кости рябая девка, вернее, уже крепкая баба лет тридцати – суетилась у здоровенного закопченного казана. А вторая была настолько худой и бойкой, что я поначалу даже за девчонку ее не принял, думал паренек: коротко стриженная, в мешковатой мужской форме, измазанной не отстиравшейся чужой кровью. Она деловито меняла повязку на руке нашего раненого Осипа у землянки, служившей здесь санчастью.

Вскоре показался Белый, он вынырнул из-за деревьев, сразу выцепил меня взглядом и решительно направился ко мне:

– Идем. Переговорим с тобой с глазу на глаз, – коротко бросил он, кивнув в сторону командирского укрытия.

Внутри было тесно, сыро и по-спартански скудно. Голые земляные стены, скрипучие нары из жердей, наспех забросанные пожелтевшим лапником. В углу сколоченный из снарядных ящиков стол, заваленный картами. Воздух был густым: пахло прелой землей, махоркой и потом.

Белый указал мне на чурбак, заменявший стул, а сам тяжело опустился напротив. Долго молчал. Изучал. Взгляд у командира был тяжелый, прицельный, как ствол снайперской винтовки – словно испытывал на излом: выдержу или отведу глаза. Я не отвел. Продолжал смотреть в упор.

– Знаешь, хлопец, – нарушил он, наконец, тишину глухим голосом. – Я всегда смотрю в глаза новичкам. Глаза человека врать не умеют.

– И что же вы, командир, увидели в моих? – ровно спросил я.

– А в твоих глазах, – Белый задумчиво потер подбородок, – я вижу мужика. Не пацана сопливого, а именно матерого мужика. Серьезный ты. И делом уже всё доказал – я же наблюдал, как ты там, на поле боя себя вел. Действовал хладнокровно, умело, без страха и паники. А еще… – он прищурился. – Вот странность. Смотрю я на тебя и будто вижу своего сослуживца. Будто мы с тобой в одном окопе грязь месили. Я такие взгляды насмотревшихся на смерть не забываю. Война, конечно, заставляет пацанов взрослеть быстрее положенного, но ты… Сам не пойму, что за странная чуйка.

Я промолчал. А что тут ответишь? Белый зрил в самый корень. Я действительно видел войну, о которой этот бывалый партизан даже не помышлял, войну, которая в его времени еще не произошла. Мужик оказался проницательным, тертым калачом. Врать ему не хотелось – такую фальшь он раскусил бы на раз-два.

– Ладно, выдыхай, хлопец, – Белый вдруг хлопнул ладонью по колену. – Ты кровью доказал достаточно, чтобы я снял с тебя подозрения. Но вот… ребята твои…

– За моих тоже могу поручиться. Можете не сомневаться, – жестко перебил я. – Они просто дети. Напуганные сироты, чудом вырвавшиеся из концлагеря.

Белый недоверчиво усмехнулся:

– Может, они и сироты… Только на шибко напуганных вы не походите. Ладно. Пошли наружу.

Мы выбрались из прокуренной полутьмы землянки на свежий воздух.

– Стройтесь, новобранцы! – гаркнул Белый на всю поляну.

Мы торопливо сбились в неровную шеренгу посреди лагеря: я, Мартын, Лиза, Нина и Аким.

Партизаны, заслышав голос командира, побросали свои дела и плотным кольцом столпились у нас за спинами. В толпе повисло напряженное молчание, изредка прорезаемое тихими, цепкими шепотками, которые доносились до моего слуха.

– Опять нахлебников кормить…

– Девка-то вон какая справная, только в лесу с того какой толк?

– А малец зачем? Одна морока с ним.

Слово «обуза» не было произнесено вслух, но оно отчетливо читалось в каждом колючем, настороженном взгляде. Я сжал челюсти. Ну, ничего. Дайте только срок, мы вам покажем, какой от нас прок.

Белый окинул нашу нестройную шеренгу долгим, цепким взглядом. К Лизе он обратился первой:

– Как ты, Лизавета, из винтовки бьешь, мы уже видели. Метко бьешь, хладнокровно. Видно, что обученная. Пойдешь в разведку и снайпером. Но кроме боевых выходов, возьмешь на себя стрелковую подготовку. У нас тут мужиков от сохи хватает, которые винтовку только за ствол держать умеют.

– Но обо мне в Центр нужно сообщить, – сказала Лиза.

Вдруг поймал себя на мысли, что никак не хочу, чтобы она покидала отряд и… меня.

– При оказии, сразу же. Пока тут много германца, радиостанцию использовать не будем. Немцы отследить могут, – сказал командир.

Лиза гордо приосанилась, и коротко кивнула. Она стояла как натянутая струна, чуть подавшись вперед. Она еще не до конца понимала свое место. К тому же партизаны за спиной командира продолжали откровенно коситься на нее, сверля тяжелыми, маслянистыми взглядами. Меня этот нездоровый мужской интерес тоже начинал не на шутку злить.

Командир перевел взгляд на Мартына. Тот подобрался, сделал шаг вперед и хрипловато представился:

– Мартыном кличут.

– А вот тебя мы в деле пока не видели, – задумчиво произнес Белый, оглядывая крепкую фигуру парня. – Какой ты в бою, к этому еще присмотреться надо. Так что пока… – он поджал губы, принимая решение.

На лице Мартына мелькнула тень разочарования, но он усилием воли удержал лицо, застыв в ожидании приказа.

– Пойдешь в хозвзвод, – наконец ответил Белый. – Землянки рыть, окопы профилировать, дрова рубить – в общем, тяжелую мужскую работу тянуть. А дальше война покажет. Посмотрим на тебя.

Желваки на скулах Мартына нервно дернулись. Обида резанула его по живому. Он-то себя уже в настоящем деле проверил, а тут его в чернорабочие списывают. Но перечить он не посмел. Молча кивнул и отступил в строй, понимая, что в лесу доверие зарабатывается потом и мозолями.

– А ты что скажешь, дочка? – Белый повернулся к Нине. Голос его вдруг дрогнул, зазвучал мягче, по-отечески.

Нина мгновенно залилась краской, пугливо опустила глаза и заторопилась, глотая слова:

– Нина я… Я всё могу! Готовить умею, за ранеными ходить… И картошку чистить, и бинты стирать, и шить, и…

– Верю-верю, – Белый по-доброму усмехнулся, останавливая этот словесный поток. – Вижу, что работящая. Без дела не останешься – определим тебя к котлу и в санчасть помогать.

Нина шумно, с облегчением выдохнула. Краем глаза я уловил, как Мартын тоже едва заметно расслабил плечи: парень явно боялся, что девчонке навалят непосильную, черную работу.

Тут Аким, не дожидаясь своей очереди, сам выскочил вперед. Выпятил впалую грудь, по-взрослому упер руки в бока и звонко отрапортовал:

– А я Аким! Я грибы сыскать могу, ягоды. Картошку тоже чистить умею! И в дозоре стоять! А еще я из пращи во как стреляю – дичь вам добывать буду! И даже этого… ну, немца… – мальчишка вдруг сбился, растерял пыл, но тут же упрямо мотнул головой: – Убить могу, короче! Только не прям сейчас. Мне потренироваться чуть надо.

По рядам партизан прокатился хриплый, сдержанный смешок. Суровые мужики заулыбались в бороды. Впервые в лагере повеяло чем-то простым, мирным. Белый тоже прятал улыбку в жесткие усы.

– Добро, боец Аким, – серьезно кивнул командир. – Найдем и тебе применение по талантам.

Затем он мазнул по мне коротким, нечитаемым взглядом и бросил:

– В дозор.

Повернувшись к своим бойцам, Белый скомандовал:

– Поставьте новичков на довольствие.

А затем, обвел тяжелым взглядом притихшую поляну и повысил голос, обращаясь уже ко всему отряду:

– К обеду снимаемся. Враг после сегодняшнего землю носом рыть будут, искать нас начнут. Здесь оставаться – смерть. Уходим в главный лагерь.

Партизаны начали нехотя расходиться. Я шагнул наперерез командиру.

– Товарищ командир. Разговор есть срочный, – тихо, но твердо сказал я. – Насчет Красного Берега. Там в лагере дети остались. Их много. Им помощь нужна.

При упоминании Красного Берега Белый вмиг потемнел лицом. Черты его заострились, превратившись в камень. Во взгляде полыхнула такая острая, глухая ярость, смешанная с бессильной болью, что мне стало не по себе. Я словно ткнул пальцем в открытую, кровоточащую рану. Он явно знал, что там происходит.

– Это обождет, – отрезал он ледяным, не терпящим возражений тоном, словно рубнул шашкой. – Сейчас жрать и собираться. Выполнять.

– Но…

– Не сыпь мне соль на рану… – скривился Белый. – Думаешь не знаю, что там и как?

– Товарищ командир, – не унимался я, – это нужно сделать. Чтобы совесть чиста была. С чистой совестью воевать легче.

– Учить он еще будет, – пробурчал командир, удаляясь.

Но и все же… Жесткого «нет» от него не прозвучало. А значит и я от своей цели отказываться не собираюсь.

Глава 20

Жлобинский район

12 мая 1942 года

Я заметил, как дед Макар прощается с командиром отряда Владимиром Александровичем Белым. Приметив мой взгляд, старик усмехнулся и хитро, с едва заметным прищуром, подмигнул. Я подошел ближе, протягивая руку.

– Уходишь, дед?

– А як же, хлопче, – Макар ответил крепким, жилистым рукопожатием. – Дело свое я сделал, как сговаривались. Довел до места, а дальше уж сами тропку топтать будете. Мне возвращаться пора. Хватятся в селе – не дай бог, заподозрят неладное.

Я посмотрел на белую нарукавную повязку полицая, уродливым пятном выделявшуюся на его одежде.

– Тяжело тебе, – тихо сказал я, глядя прямо ему в глаза. – Притворяться. Дрянь эту носить, с ними в один голос говорить…

– А что делать, сынок? – тяжело вздохнул старик, и на миг показная удаль слетела с него, обнажив смертельную усталость. – Доля наша такая. Кто, если не мы? Лес – он слабых не прощает. Да и немчура тоже. Ладно, бывай.

Макар обвел партизанскую стоянку долгим взглядом, на секунду задержавшись на сбившихся в кучу детях – Нине, Акиме, Мартыне. Вздохнул по-стариковски, грузно, и коротко взмахнул рукой.

– Ну, бывайте, бойцы мои доражэнькия! – крикнул он им напоследок, стараясь звучать бодрее. – Свидимся еще, даст Бог!

И шагнул в чащу. Растворился меж смолистых сосен так бесшумно и быстро, будто леший. Только качнулась ветка орешника там, где он только что стоял, да хрустнула под сапогом сухая хвоя. Не дед, а родственник Лешего.

А лагерь на временной партизанской заимке тем временем жил своей тревогой: кипел, собирался в долгую дорогу. Нас наконец-то покормили. Баланду разливали в погнутые, закопченные миски. Варево было жидким, мутно-серым, отдавало гарью и молодой майской крапивой, но от него шел густой горячий пар, и сейчас это было самым главным.

Мужики: обросшие, изможденные партизаны, ели торопливо и зло, в глухом молчании, словно боялись, что еду отнимут. Кто-то остервенело выскребал миску черствой коркой до алюминиевого блеска, кто-то вылизывал деревянную ложку так, будто ел в последний раз в жизни. Не жируют лесные воины.

А по всему могли бы. Угнать коров деревенских? Могли. Но, по всей видимости, этот отряд так не поступает. И нет, я не идеализировал все то, что происходило в белорусских лесах. Тут хватало места и для лжи и для предательства. Но все же героизма больше, правда господствует. И враг будет разбит. Смотришь на этих людей и понимаешь, что иначе и быть не могло.

Мы держались особняком. Сидели своей кучкой, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь крохи тепла. Май такой себе, мало отличим ближе к ночи от марта. Зябко. Даже Аким притих, перестал стрекотать и сыпать вечными вопросами – инстинктом чуял, что здесь мы чужаки, пришлые, и нам пока не слишком-то рады.

Мужики присматривались. Некоторые подростки, а были и такие, смотрели с большим интересом, словно бы и хотели подойти, но не решались, пока взрослые этого не сделают. Еще немного такого отношения и я буду считать, что по какой-то причине нам объявили бойкот.

И тут, откуда ни возьмись, вынырнул Тимох, тот самый чернявый и слишком разговорчивый, с прозвищем Смоляк. Он вырос перед нами, как из-под земли выскочил. Сверкнул в улыбке белыми зубами и сразу впился маслянистым взглядом в Лизу. Так уставился, голодно и цепко, будто клад отыскал. Лиза мгновенно напряглась, сжалась вся, инстинктивно втянув голову в плечи.

– О, красавица, аль бо як гаворять у нас, прыгажуня! – елейно заворковал он, по-хозяйски подсаживаясь ближе. – Давай-ка я тебе добавочки принесу, а? А то худая больно, как соломинка на ветру. Дунешь – и пополам переломишься. – И тут же сам со своей шутки и загоготал.

– Не надо добавки, – глухо буркнула Лиза, старательно пряча глаза. – Я сыта.

Она тревожно покосилась на меня, ища защиты от этой липкой, навязчивой опеки. Или мне показалось? Хотя у кого ей еще ждать защиты? И тут не как в бою, где понятно в какую сторону направлять дуло винтовки. Такие ситуацию очень противоречивы.

– А хочешь, тулуп тебе свой отдам? – не отставал Тимох, нависая над ней. – Утро-то зябкое, май в лесу еще холодный, продрогнешь вся насквозь. Трофейный тулупчик, немецкий, из овчины отборной! Я зимой одного германца собственными руками на тот свет спровадил, а тулупчик себе справил. Легкий, теплый, как пух. Будешь в нем сидеть, как королева.

– Не надо мне твоего тулупа, – отрезала Лиза. На этот раз жестче, с прорезавшимся металлом в голосе. – И не смей называть меня королевой. Я солдат Красной Армии.

– А может, косу тебе заплести? – Тимох подался еще ближе, нагло заглядывая ей прямо в лицо, вторгаясь в личное пространство, игнорируя то, что его уже послали, но пока относительно вежливо. – У меня в деревне сестры остались, я с малолетства к девичьему волосу приучен. Хочешь, в одну тугую косу заплету, красиво сделаю? А хочешь – в две? Будешь у нас тут прям как с картинки. Волосья у тебя пригожие, как мои.

Лиза сидела, упрямо сверля взглядом дно своей миски, словно там, в мутной жиже, таились все ответы. Она хлебала баланду мелкими, судорожными глотками, опасаясь поднять глаза.

Даже Нине с Мартыном стало физически не по себе от этого душного, навязчивого внимания, они оба напряженно замерли, испуганно переглядываясь, не понимая, как помочь. Но Тимоха было не пробить, он пёр напролом.

Один лишь Аким, казалось, полностью выпал из реальности. Он с полным гастрономическим равнодушием изредка косился на незваного ухажера и продолжал с остервенением наяривать ложкой. Ему бы только наесться досыта, а что там эти взрослые между собой делят – дело десятое.

Лиза вся подобралась, сжалась, как пружина. Плечи угловато взмыли вверх, пальцы стиснули черенок ложки. Но она молчала, стиснув зубы – слишком хорошо понимала, что скандалить чужакам в новом лагере опасно.

А вот мое терпение истончалось с каждой секундой, готовое вот-вот порваться яростью. Она из мой команды. Так я чувствовал. И даже не важно, что девчонка мне симпатична. Я убеждал себя, что мотивы, побуждающие меня реагировать на происходящее, именно в боевом братстве, а не в другом. Обманывался ли? Не важно.

– А ты погляди на нас, – Тимох вдруг отцепил с пояса помятую армейскую алюминиевую флягу, лихо натер ее суконным рукавом до тусклого блеска и сунул Лизе чуть ли не в лицо, заменяя зеркальце. – Погляди-погляди! Оба мы чернявые, оба видные. Ох, какие ж у нас с тобой детки красивые пойдут!

Лиза вскинулась, резко отстраняясь. В глазах полыхнул злой, отчаянный огонь.

– Ты сдурел совсем? Какие еще дети⁈ Ты говоришь с сержантом госбезопасности!

– Ну, я же говорю, – ничуть не смутился Смугляк, скаля зубы. – Судьба это, понимаешь? Не уходи от судьбы, Лизавета. А что до сяржанта… Так тут командир кого назначит сержантом, тот и будет. А я могу и подсказать.

При этом я видел выражения лиц некоторых, кто остался посмотреть спектакль. Мол, вот наш пострел дает! Смотри еще и девку покорит.

В это время Смугляк потянулся рукой, чтобы по-свойски приобнять ее за плечи. Лиза брезгливым, резким движением сбросила его ладонь. Всё. Предел.

Я молча поднялся на ноги.

– Отойди, – сказал я тихо, но в голосе скользнул металл. – Не видишь, тошно ей от твоих разговоров?

Тимох медленно повернулся ко мне. Беззаботность с его лица слетела вмиг. Глаза недобро сузились в колючие щелочки, ноздри хищно раздулись.

– А ты вообще кто такой нарисовался? Тебя тут не спрашивали, – процедил он сквозь зубы.

– Сказал – отойди, – я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

Он тоже качнулся навстречу, инстинктивно подбираясь для удара, но я не отступил ни на миллиметр. Только сжал кулаки и уставился ему прямо в зрачки, тяжело и в упор. Тимох вдруг замер, словно напоролся грудью на невидимую пику. Что-то он прочитал в моем взгляде – ту самую мрачную готовность идти до конца, которую не подделаешь. Скулы его дернулись. Он сплюнул сквозь зубы прямо мне под сапоги, зыркнул исподлобья и сделал шаг назад.

– Ладно, – бросил он, криво и уже без былого задора усмехнувшись. – Чего ты взъерепенился, нервный? Я ж по-людски, без обиды подошел.

И, не дожидаясь ответа, чтобы не терять лица окончательно, круто развернулся и зашагал прочь, злобно бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Лиза шумно выдохнула. Плечи ее облегченно опустились.

– Всё нормально, – мягко сказал я, садясь обратно на землю. – Не обращай внимания.

– Спасибо, – едва слышно шепнула она, отодвигая в сторону вдруг ставшую ненавистной миску. – Но сама справилась бы. Скорее уже связались бы с центром и запросили обо мне.

Мартын и Нина обменялись долгими взглядами, полными красноречивого облегчения. Все мы прекрасно понимали: затей мы тут драку в первый же вечер – ничем хорошим бы это не кончилось. За разложение дисциплины могли и разоружить, и выгнать взашей в лес дурную работу выполнять, а то и к стенке поставить по законам военного времени. Скандал нам был категорически не нужен.

Аким, наконец, выскреб дно, поднял вихрастую голову, перевел философский взгляд с меня на удаляющуюся спину Тимоха и снова облизал ложку.

– Парень этот чернявый… – задумчиво протянул он с набитым ртом, тяжело вздохнул и вынес вердикт: – дурак, поди, какой-то. Косички он плести умеет… Тьфу, срамота.

Нина не выдержала: прыснула со смеху, поспешно прикрыв рот ладошкой. Мартын коротко хмыкнул, и даже на лице Лизы мелькнула слабая, благодарная улыбка.

– Устами младенца, – улыбнулся я, по-отцовски взъерошив светлые вихры Акима.

– Какой я тебе младенец⁈ – тут же праведно возмутился пацан, насупив брови. – Разве ж младенцы куропаток из пращи бьют?

– Ой, ладно тебе уже вспоминать. Раз получилось, а потом больше и никогда, – беззлобно упрекнула его Нина. – Теперь до самой старости хвалиться будешь?

– Не, не буду, – совершенно искренне ответил Аким, не почуяв подвоха. – Я еще настреляю! Вот новыми и буду хвалиться.

Обстановка немного разрядилась. Сытые дети заметно повеселели, расслабились, и они уже беззаботно перешептывались о какой-то своей ерунде, на мгновение забыв про войну.

Я же физически ощущал, как между лопаток сгущается тяжесть: Тимох теперь явно будет точить на меня зуб. Я буквально чувствовал затылком его злой, колючий, обещающий беду взгляд.

Лагерь тем временем пришел в движение – начались сборы. Партизаны деловито и бесшумно сновали туда-сюда. С глухим стуком рушились перекрытия временных землянок, влажной землей и дерном щедро засыпались угли костров, тщательно маскировались любые следы стоянки. Кто-то, кряхтя, закидывал за спину разбухшие вещмешки, кто-то со звоном проверял затворы, кто-то уносил ведра с остатками жидкой баланды. Белый, коротко переговорив с дозорными, нырнул в свой командирский блиндаж.

Я понял: момент настал. Дальше тянуть бессмысленно. Нужно возвращаться к вопросу, который сводил меня с ума и жег изнутри.

Я решительно двинулся к его землянке. Глухо стукнул костяшками пальцев по грубой сосновой притолоке. Белый ответил не сразу – он сидел в полумраке, и я уже видел его силуэт в проеме приоткрытой двери.

– Входи! – хрипло бросил он изнутри.

Я шагнул в сырую полутьму.

– Утро доброе, товарищ командир. Я всё с тем же делом, что и вчера.

Белый тяжело, со свистом выдохнул, потер лицо жесткими ладонями и мрачно кивнул на кривой чурбак, на котором я сидел в прошлый раз.

– Ну, давай обсудим твое дело, Степан, – он уставился на меня немигающим, уставшим взглядом.

– Надо идти в Красный Берег, – рубя слова, сказал я. – На разведку. Узнать подходы, систему смен, охрану периметра. И спасти детей, пока их там не выпили досуха.

Белый продолжал сверлить меня глазами. В блиндаже повисла вязкая тишина.

– Ты хоть понимаешь, о чем просишь? – заговорил он глухо, едва сдерживая раздражение. – В Красном Береге сейчас осиное гнездо. Там не один десяток немцев. Рота охраны, гарнизон, пулеметы на вышках, собаки, колючка в три ряда. Там госпиталь для немецких офицеров и охраняют их так, что нам отрядом не взять. И от Жлобина полчаса на машине и уже тут. Задержат, потом раздавят. Просто так, нахрапом, туда не сунешься. Если нас засекут на подходе – поляжем все, весь отряд. И детей тогда уж точно никто не спасет.

– Я же не предлагаю лезть с шашкой наголо, – упрямо гнул я свою линию. – Сначала – только разведка. Аккуратно посмотреть подходы, нащупать слепые зоны. Вычислить, по каким тропам можно подобраться к гарнизону, сколько смен у охраны. Всё досконально разузнать, составить схему, а потом уже ломать голову, как именно ударить.

– Думаешь, мы тут слепые? Думаешь, не пробовали? – Белый горько, зло усмехнулся. – Знаем мы про этот лагерь. И ничего сделать не можем. Сил у отряда не хватает на штурм. Да и людей мне своих жалко на верную смерть бросать.