Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Партизан. Операция «Красный Берег»

Глава 1

Бобруйск

13 мая 1942

Полковник Нойман смотрел на своих подчинённых со смешанными чувствами, но преобладало глухое, тяжёлое раздражение. Секретная операция, которая в тиши кабинетов Абвера была продумана до мельчайших деталей и расписана буквально до каждого выстрела, на деле превратилась в нескончаемый бег с препятствиями и обернулась непозволительно большими потерями.

И это было невыносимо для Рихарда Ноймана, который всегда и во всем любил порядок и доскональную проработку даже сложнейших операций. Тут же слишком много было случайностей, чуть было не обрушивших карьеру полковника.

Ещё более грозный, возмущённый и откровенно злой вид имел командир особой группы егерей гауптман Айдингер. Если высшие чины считали потери лишь сухими цифрами в сводках и сокрушались только потому, что Рейх лишился отважных и умелых исполнителей, то для гауптмана эти смерти не были обезличенными.

Со своими погибшими егерями он был знаком лично, не первый год делил с ними солдатский паёк, порой даже окопную грязь и все тяготы службы. Особенно остро он переживал потерю тех, кого считал своими лучшими бойцами, – тех, кто вместе с ним прошёл через Польшу и Францию, кто никогда не сомневался в приказах и не задавал лишних вопросов. И кто еще в Испанскую войну был рядом с Айдингером.

И теперь они лежали где‑то в белорусском лесу, растерзанные пулями и осколками, а виноват в этом был какой‑то мальчишка. Оборванец, который посмел поднять руку на солдат великого рейха.

– Ну же! – полковник, до этого изрыгавший нескончаемый поток ругательств, достойный площадного берлинского сапожника, вдруг оборвал сам себя и рявкнул: – Доклад!

Гауптман Айдингер не слышал этот поток словоблудия, был в своих мыслях. Так что полковнику пришлось еще больше поднять голос, приподняться, чуть ли не залезть на стол, чтобы выглядеть грозно перед сидящем гауптманом. Тот сильно вывихнул ногу при погоне за партизанами и не мог долго стоять.

– Доклад, Айдингер! – проревер полковник.

Гауптман пришел в себя, он резко встал, демонстрируя безупречную выправку, но тяжёлого, исподлобья взгляда не сменил. Его глаза, серые, как предгрозовое небо, впились в полковника, но в них не было неповиновения – только глухая, закипающая ярость, которую он сдерживал из последних сил.

– Документы пошли дальше, на север. К Витебску, в сторону Суража, – отчеканил он холодным голосом, чеканя каждое слово, будто выплёвывал их. – Считаю, что больше смысла в сопровождении нет. Мы их упустили, как того и требовалось.

– Что здесь имеет смысл, а что нет – считать буду я. Ваше дело – исполнять приказ! – жёстко, с металлом в голосе осадил его Нойман.

Но секунду спустя полковник вдруг смягчился. Он тяжело вздохнул, достал серебряный портсигар, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Выпустил струю дыма в потолок и посмотрел на гауптмана уже без начальственного гнева, почти по‑отечески.

– Мальчик мой, мы же с тобой не первый год воюем рука об руку. Ты – моя карающая длань. И поверь, я скорблю вместе с тобой по тем истинным воинам, достойным своих великих предков, что сложили головы в стычках с теми, кто вообще недостоин жить. И ты ещё отомстишь. Я удовлетворю твой рапорт. Ты останешься здесь со своими людьми, чтобы под корень выжечь этот партизанский отряд.

Айдингер, до скрипа сжав челюсти, лишь коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на благодарность, но он тут же подавил это чувство. Не время для слабостей.

– Мы сделали большое дело, – уже спокойнее продолжил полковник. – Но операцию едва не сорвали местные идиоты. Тыловики не даром сидят тут в тепле и сытости, ибо не умеют воевать. Завтра я вылетаю в Берлин, и вместе со мной на стол руководства ляжет мой рапорт. Коменданты Бобруйска и Рогачёва повели себя крайне недальновидно и самоуправно, когда влезли со своими солдатами в нашу игру. Даже если они не знали её главной сути, это их не оправдывает. Уверен, их ждёт суровое взыскание.

Нойман замолчал, ещё раз затянулся, потом вдруг усмехнулся.

– А ты, я смотрю, мальчик мой, загорелся. Хочешь остаться? Добить этих лесных бандитов?

– Так точно, герр полковник, – Айдингер выпрямился ещё больше, если это было возможно. – Разрешите мне остаться. Я хочу найти того мальчишку и девчонку из диверсантов. Они положили моих людей. Я своими глазами видел – тот, кто стрелял в моих егерей, был мальчишкой. Оборванец, щенок, но бился как бешеный. Я хочу знать, кто он. И я хочу, чтобы он заплатил. Это дело чести. В память о моих погибших товарищах, которые не вернутся домой к своим семьям. В память о тех, кто делил со мной хлеб и кров, кто прикрывал мою спину. Они заслужили, чтобы я довёл это дело до конца.

Нойман помолчал, глядя на него. Потом кивнул.

– Ладно. Оставайся. Добей их. Под корень выжги это гнездо. Но в Берлине я тебя жду, Айдингер. Не задерживайся.

– Благодарю, герр полковник.

Нойман потушил сигарету, поднялся, одёрнул китель.

– Что ж, моя миссия здесь выполнена. Завтра я улетаю. А ты… – он посмотрел на гауптмана. – Ты делай своё дело. И помни – я верю в тебя. И жду в Берлине сразу же после того, как тут станет спокойно. Довели дело, что рядом с госпиталем для боевых арийских офицеров орудуют банды лесных разбойников.

Они обменялись короткими рукопожатиями. Нойман, а за ним еще два офицера Абвера, вышли, даже не взглянув на дверь соседней комнаты.

Тем временем сидящий в соседней комнате комендант Бобруйска едва сдерживал клокочущее негодование. Он привык к тому, что здесь он полноправный хозяин, царь и бог, которому все кланяются и беспрекословно подчиняются. А сейчас этот заезжий штабной вышвырнул его из собственного кабинета, как нагадившего котёнка.

Да, перехватить партизан не вышло. А ведь казалось, что засада, организованная им в Лучине, была идеальной. Оставалось только дождаться, пока эти лесные разбойники выйдут на открытую местность, и тогда пулемёты всадили бы щедрую порцию свинца в их тела. Но кто же мог предвидеть случайность? Кто знал, что какой‑то оборванный мальчишка предупредит их всего лишь одним выстрелом?

Потери комендантской роты были относительно невелики, но сам факт оказался крайне унизительным. Никому не нравится, когда его так нагло переигрывают. Причём кто? Лесное отребье, спасённое благодаря отчаянной решительности какого‑то русского щенка.

Айдингер же тем временем, оставшись один, подошёл к окну. За стеклом темнел лес. Тот самый лес, где погибли его люди. Он знал, что вернётся туда. И найдёт того, кто это сделал.

Он представил лицо того мальчишки – бледное, грязное, но с горящими глазами, полными ненависти. Представил, как схватит его за горло, как тот будет задыхаться, хватать ртом воздух, как будет молить о пощаде. И тогда Айдингер не спеша, с наслаждением начнёт своё дело. Он разорвёт его на куски. Он заставит его рыдать от боли, от страха, от безысходности. Он выжмет из этого грязного ублюдка всё, что можно, и только когда тот перестанет дышать, остановится.

– Я найду тебя, – сказал он одними губами, не отрывая взгляда от чернеющих верхушек сосен. – Клянусь.

Он поправил кобуру с «Вальтером», накинул шинель и вышел. В дверях столкнулся с комендантом Бобруйска. Тот хотел что‑то сказать, но Айдингер даже не взглянул на него. Прошёл мимо, как сквозь пустое место.

Айдингер был полностью поглощен мыслями о мести.

Рогачевский район

13 мая 1942

Отряд шёл до самого вечера, уходя всё глубже в нехоженые лесные дебри. Люди вымотались: сапоги и ботинки тяжело месили влажную весеннюю землю, амуниция глухо позвякивала в такт шагам. Наконец вышли на небольшую прогалину, стиснутую с трёх сторон глухой чащей. Сосны стояли здесь сплошной стеной, сплетаясь мохнатыми ветвями так плотно, что сквозь них не пробивался даже слабый свет уходящего дня. В низинах уже скапливался стылый ночной туман.

Командир остановился и бросил вполголоса:

– Привал. Ночлег.

Отряд тут же рассыпался, заработав как слаженный механизм. Затрещали ломаемые о колено сухие сучья – хворост укладывали шалашиком в выкопанной ямке, чтобы скрыть пламя костра от чужих глаз. Чиркнуло огниво, потянуло едким дымком. Часть бойцов, не дожидаясь особого приказа, бесшумно растворилась в сумерках, уходя в ближнее охранение.

Дети растерянно топтались у края поляны, чужие на этом празднике выживания. Нина затравленно оглядывалась, кусая пересохшие губы. Мартын автомат, хмуро и настороженно изучая партизан. Аким просто вертелся под ногами. Но бездельничать им не дали. Пожилой боец с седой, впалой щетиной подошёл к Нине, сунул ей нож и указал на закопченный котелок с охапкой молодой крапивы:

– Вон там садись. Промой да покроши мелко. К ужину варево надо. Еще черемши принесу. Сало дам потом, чтобы в несчимницу поклала, для жирнючести.

Нина молча кивнула, с облегчением ухватившись за понятную работу. Акиму сунули в руки мятое жестяное ведро и велели принести воды из ручья, глухо журчавшего неподалёку. Мартына отправили в помощь к костровым – ломать дрова. Дети забегали, их быстро втянул в себя общий, размеренный ритм лесного быта.

Я присел на корточки, осматриваясь. Лиза устроилась на толстом поваленном стволе и деловито перебирала наши трофеи. Она сноровисто распихивала по брезентовым подсумкам тяжелые магазины от немецких МР‑40, проверяла патроны. Делала она это сосредоточенно, со спокойным знанием дела – только тихо лязгала сталь.

– Дряные автоматы у фашистов, – сказала она.

Я только хотел сказать, что эта модификация была создана скорее для полиции и внутренних подразделений разных мастей, но… Открыл рот, закрыл рот. И без того я для пацана, да пусть даже и для молодого мужчины, знаю слишком много. А то увлекусь, еще про модификацию МР расскажу, которая в этом году массово начнет поступать в немецкие войска.

А что было бы, если б немцы начали делать Калашников? Страшно придумать. Потому моя идея передать чертежи казалась все более утопической.

– Чего молчишь? – усмехнулась Лиза. – В бою ты более прыткий. А тут, с девушкой…

Я усмехнулся. Кокетничает? Да за такое вообще‑то пигалице задницу ремнем надрать нужно. Представил… мда…

На Тимоха, маячившего поодаль у дерева, она даже не смотрела. А тот косился на нас исподлобья, переминаясь с ноги на ногу, но подойти не решался. Его побитая, заплывшая багровым синяком морда наверняка ежесекундно напоминала ему, чем чреваты конфликты. На меня Тимох зыркал откровенно зло, по‑волчьи, но мне до него не было дела.

– А я гляжу, тебе нравится нас с Тимохом сталкивать? – шутливо протянул я. – Хороша, ты Лиза… Вот только ты на войне.

Ох, как она на меня посмотрела. Не таких слов ждала. Может наш диалог и продолжился бы, но вышел командир и все как‑то разом притихли.

Дозорных в дальнее охранение Владимир Александрович Белый назначал на глаз. Подошел и ткнул мозолистым пальцем в меня, в Алеся и ещё в одного коренастого, молчаливого мужика в ватнике, имени которого я так и не узнал.

– В сектор на север, – глухо бросил командир, даже не взглянув на нас. – Ваша смена до полуночи. Потом пришлю замену. Не сметь спать. Ухо держать востро, немцы могут лес прочесывать.

Мы молча кивнули, подхватили оружие и шагнули в темноту. Лес тут же обступил нас, навалился сырым холодом и вязкой тишиной.

Я занял позицию у подножия исполинской сосны. Её толстые, узловатые корни высоко выпирали из земли, за ними можно было укрыться. Алесь залёг метрах в пятнадцати правее, в густых зарослях лещины – оттуда хорошо просматривалась звериная тропа и край болотистой низины. Третий боец двинулся дальше, к чернеющему оврагу, и его силуэт бесшумно поглотил мрак.

Время потекло густо, как смола. Я до боли в глазах вглядывался в темноту и вслушивался в шорохи. Где‑то вдалеке тоскливо ухнула сова, в кронах монотонно и предательски убаюкивающе шуршал холодный ветер. Глаза слипались. Главное – не уснуть на посту.

Чтобы занять отяжелевшую голову, я начал прокручивать в памяти всё, что случилось за эти дни. И то страшное, что ещё только должно было произойти. Май сорок второго. Далеко на востоке фронт, готовился к большой летней кампании. Я знал то, чего пока не ведали в штабах: немцы ударят не на Москву, а на юг. Рванут к Волге, на Сталинград и Кавказ. Дорога на бакинскую нефть. А здесь, в оккупированной Беларуси, пока стояло относительное затишье. Глухая лесная война. Партизанская. Теперь это моя война.

Но самое жуткое надвигалось прямо сейчас. Идут майские дни, и под Харьковом вот‑вот обернется чудовищной катастрофой наше весеннее наступление. Захлопнется капкан Барвенковского котла. Сотни тысяч наших солдат попадут в глухое окружение, полягут в степях или отправятся в шталаги. А я сижу здесь, под корнями сосны, сжимаю холодную сталь затвора и ничем не могу им помочь.

Я замер, до боли вглядываясь в непроглядную темень. Мысль пришла неожиданно, ударила жёстко и трезво, как пощёчина. А что, если я способен изменить ход вещей? Не только тут, в глухих белорусских лесах, пуская под откос эшелоны. На большом фронте. Там, где сейчас в высоких штабах решается судьба всей войны.

Я ведь знаю всё, что будет. Знаю точные даты, номера армий, направления главных ударов Гудериана и Паулюса. Если бы только найти способ передать это в Москву, напрямую в Ставку… Но как? Кому? Сказать Лизе? Посмотрит с жалостью, решит, что контузило. Доложить командиру Белому? В лучшем случае рассмеётся, в худшем – пустит пулю в затылок по законам военного времени, как провокатору или немецкому шпиону.

Мысли лихорадочно завертелись в голове, наслаиваясь одна на другую. Варианты всплывали, но тут же рассыпались в прах – все они были откровенно провальными, самоубийственными. И всё же я был обязан попытаться. Мысли, как эти знания обосновать, у меня были. Сложно… но сделать можно.

Лес вокруг тяжело молчал, равнодушный к человеческим трагедиям. Глаза окончательно свыклись с мраком, различая теперь оттенки черного. Я вжимался плечом в шершавую кору и ждал смены дозора.

Ближе к полуночи, когда скрытый костёр в лагере позади нас уже истлел до красных углей и редкие перешептывания стихли, я уловил посторонний звук. Вздрогнул, мгновенно сбрасывая оцепенение. Шорох. Рваный, сбитый, совершенно неверный. Это был не тяжелый хруст валежника под копытом лося и не мягкий шаг рыси. Так ходит только двуногий. Человек. Один.

Неизвестный двигался со стороны гибельной трясины, тяжело, с надрывом переставляя ноги, обламывая ветки. Периодически он останавливался, замирал надолго и снова полз вперед. В голове ледяным сквозняком скользнула тревога: а вдруг немец? Вдруг егерь‑разведчик? Намеренно шумит, хромает, изображая подранка, чтобы выманить наш секрет, пока остальные берут поляну в кольцо?

Пригибаясь к самой земле, я бесшумно скользнул сквозь кусты к позиции Алеся. Протянул руку, осторожно тронул его за грубое сукно ватника на плече. Он вздрогнул, мгновенно разворачивая ствол. Я перехватил его запястье.

– Слышишь? – одними губами, на самом краю выдоха, шепнул я.

Алесь замер, чуть подался вперед, приоткрыв рот. Секунда, вторая. В темноте блеснули его сузившиеся глаза. Он коротко кивнул.

– Один, – так же едва слышно выдохнул партизан. – Но немцы или полицаи так не прут. Слишком шумно. Как медведь‑шатун ломится.

– Может, наш? Раненый? – предположил я, большим пальцем мягко снимая оружие с предохранителя.

– Может и раненый. А может, и приманка, – мрачно отозвался Алесь.

Мы тяжело переглянулись в полумраке. Алесь бесшумно перекинул ремень винтовки, удобнее перехватывая ложу, я вжал приклад в плечо. Снова повисла вязкая тишина. Затем шорох повторился – уже метрах в тридцати. Кто‑то споткнулся с глухим стоном.

– Надо проверять, пока он на лагерь не вышел, – бросил я. – Прикроешь?

– Давай, – коротко кивнул Алесь, растворяясь в зарослях лещины. – Если что – бью на поражение.

Я выскользнул, мягко ступая с носка на пятку, двинулся на звук, забирая чуть в сторону, чтобы зайти с фланга. Палец на спусковом крючке. Шаг. Остановка. Вслушиваюсь. Еще шаг – под сапогом предательски хрустнула ветка.

Из густого подлеска, ломая кусты, вывалилась темная, сгорбленная фигура. Неизвестный шел, тяжело переваливаясь с боку на бок. В одной опущенной руке он сжимал винтовку, волоча приклад прямо по сырой земле. В другой судорожно цеплялся за толстую суковатую палку.

Я резко вскинул ствол, ловя силуэт на мушку:

– Стой! Бросай оружие! – рявкнул я злым, сдавленным шепотом.

Фигура вздрогнула и замерла. Человек попытался выпрямиться, но пошатнулся, выронил палку и рухнул на одно колено, издав натужный стон.

– Макар⁈ – вырвалось у меня, когда из‑под нахлобученной кепки показалось знакомое лицо.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан‑попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! /reader/551371

Глава 2

Рогачевский район.

14 мая 1942 года.

Я опустил оружие и в два прыжка оказался рядом, едва успев подхватить старика подмышки, чтобы он не ткнулся лицом в землю. В тени деревьев невозможно было разглядеть деталей. Только было слышно сиплое, клокочущее дыхание. И запах. Густой, железистый запах свежей крови. Я машинально провел ладонью по его рубахе на левом плече. Ткань оказалась насквозь пропитана влагой. Пальцы мгновенно покрылись липкой, еще сохраняющей тепло жидкостью. Тяжело ранен. И крови мог потерять много.

Но… какой дед! Мы были явно же далеко от любого населенного пункта, а он дошел. При этом идти должен, даже зная короткий путь, не медленнее нас. Гвозди бы из таких людей делать, не было бы крепче гвоздей!

Я резко обернулся в ту сторону, где засел Алесь, и дважды взмахнул рукой. Свои. Алесь понял, едва заметно сдвинулся в кустах, продолжая держать тропу на прицеле.

– Дед, ты как? Держись, слышишь? – зашептал я. – Где болит? Куда попали? Как?

Признаться, было очень волнительно. Я словно бы родственника видел перед собой. Что это? Подспудное, не очевидное для меня, но вырвавшееся из подсознания желание найти якоря в этом мире, своих людей, родных.

– Степан… – сипло выдохнул старик, вцепившись скрюченными пальцами в мой рукав. Одно это имя вытянуло из него весь остаток сил. – Думал… всё… не доберусь живой. Думал, сдохну в болоте… не догоню вас уже…

– Что стряслось? Засада? – быстро спросил я.

– Нарвался… Еле ноги уволок, – выдавил он, роняя голову мне на грудь. – Еле… Меня прызнали в Лучине, видели, что я с лесными, поспели довести да палицаев.

– Это когда ты, дед Макар, знаменитость, – попытался я пошутить.

– Ага, так и есть.

– Все, отставить разговоры. Молчи, береги силы, – оборвал я его. – Сейчас дотащу до лагеря. Ногами перебирать сможешь?

– Посто… постой малёхо… – Макар отчаянно задыхался, цепляясь за меня. – Дай… хоть разок вздохнуть…

– Никаких потом. Кровью мне тут изойдешь, на месте отдышишься. И как ты вот так, в большом лесу, нас нашел? – вопреки своим же словам провоцировал я Макара на разговор, хотя вопрос был скорее риторическим.

– Да куды ж вам яшчэ идти? Тут дарога адзиная меж дрыгвы… балот, – сказал он.

Я силой перекинул здоровую руку деда себе через шею, крепко перехватил старика поперек спины, вжимаясь в липкую от крови фуфайку. Его тяжелую винтовку закинул себе за спину, палку отшвырнул в кусты. Упершись ногами, я рывком поднял его с земли и потянул к стоянке. Дед глухо застонал, но начал переставлять ватные ноги, наваливаясь на меня всем своим весом.

Мы поравнялись с позицией Алеся. Тот даже не шелохнулся, провожая нас напряженным взглядом, ствол его винтовки по‑прежнему смотрел в темноту.

– Третий где? – тяжело дыша, спросил я.

– На месте сидит, – мрачно ответил Алесь, не оборачиваясь. – Дуй к костру. Здесь пока всё тихо.

– Смотри в оба, – тяжело дыша, бросил я. – Дед мог уйти не чисто. Могут прямо по его следу идти. Если это те егеря, что уже встречались, они много умеют, даже в наших лесах.

Алесь покосился на меня в полумраке и лишь снисходительно, уголком губ усмехнулся – мол, кого учишь, пацан? Лесные правила знаем, устав не забыли. Спорить он, впрочем, не стал. Коротко кивнул, перехватил винтовку и тенью, совершенно бесшумно, скользнул обратно в густые заросли.

Я покрепче перехватил старика и потащил его дальше. К тусклому, едва заметному сквозь стволы мареву костра. К своим. Дед всё сильнее наваливался на меня, его сапоги безвольно цепляли мох.

В лагере из‑за густого подлеска нас заметили не сразу. Я с треском вынырнул из темноты, удерживая деда на плече, и первой, кто нас окликнул, оказалась Марыська. Та самая санитарка, которую я при первой встрече принял за мальчишку: худая, с коротко остриженными волосами, в мешковатой мужской гимнастёрке, туго перетянутой армейскими ремнями. Сама она представлялась Марысей, но в отряде ее больше звали Машей. И только командир ее величал Марией.

Имя, как мне казалось, больше польское, да и говорила она часто, когда забывалась, странно. На такой глухой смеси русского, украинского, белорусского и польского, что я раз заслушался, но почти ничего не понял. Полешучка, но западная, прожила всю свою сознательную жизнь под поляками.

Она сидела у тлеющих углей, сматывая серые, застиранные бинты, и вдруг резко вскинула голову.

– Стой! Кто идёт? – её рука молниеносно легла на кирзовую кобуру парабеллума.

– Свои! – сипло отозвался я, выходя в круг света. – Раненый у меня. Помогай, тяжелый.

Марыся тут же бросила бинты в сумку, метнулась ко мне и ловко, с профессиональной хваткой подхватила деда под здоровую руку. Вдвоём мы доволокли обмякшего старика до брезентовой плащ‑палатки, расстеленной у самого огня, и осторожно опустили на землю.

– Дед Макар… Ну как же вы так умудрились‑то? – с горечью, но без лишней паники спросила она.

– Да вот, девонька, вырашил с табой обняться. Вишь, як оно? Старику с девкай тольки пры ранении абниматься можно, – отшучивался Макар.

Но было видно, что за юмором он скрывает боль. Глаза кричали об этом, но Макар улыбался.

Девушка уже работала: вытащила из санитарной сумки финку и одним резким движением распорола пропитанную кровью рубаху на левом плече старика, обнажая страшную, рваную рану.

В этот миг из темноты бесшумно вынырнул Белый – дозорные уже явно успели ему доложить. Командир молча опустился на одно колено рядом с Макаром, цепко оглядел залитое кровью плечо, затем всмотрелся в бледное, покрытое испариной лицо старика.

– Живой? – голос Белого был сухим, лишенным эмоций. – Жить будет? Мария, нужно, чтобы Макар выжил!

– Будет, куда он денется? – деловито ответила Марычка, зажимая рану тампоном. – Пуля навылет прошла. Кость вроде цела, только мясо порвало. Но крови потерял много.

– Воды ему дай, – коротко скомандовал Белый.

Марыся уже откупоривала алюминиевую флягу. Дед со стоном открыл воспалённые, лихорадочно блестящие глаза. Жадно, проливая мимо подбородка, сделал несколько глотков, зашелся в сухом кашле. Белый ждал. Не торопил, давая старику прийти в себя. Лишь когда дыхание Макара немного выровнялось, спросил негромко:

– Рассказывай, Макар. Что стряслось? Кто стрелял?

– Вычислили меня, хлопцы… – голос деда звучал глухо и хрипло. – В Денисовке. Полицаи местные… гниды… Узнали, что я с лесом связан. – Он бессильно прикрыл глаза, собираясь с мыслями. – Чудом вырвался. У спину били, каты изуверския. Еле ноги унёс, командзир. Думал, всё… отбегался. Прижмуть у кромки леса – и конец мне.

– А как ушёл, если на хвосте сидели? – прищурился Белый.

– Болотами пошёл… лесом. Такими глухими тропами петлял, по коим даже зверь не ходит, не то что эти холуи, – Макар криво, болезненно усмехнулся, но тут же скривился от спазма. – Собаки их след в воде потеряли. Но теперь мне обратной дороги в село нет. Всё, сгорел дед Макар. Приютите в отряде, командзир? Руки у мяне яшчэ крэпкия. Авось сгаджуся?

– Приютим. Куда ж мы тебя бросим, – так же ровно ответил Белый. – Разберёмся. И проводники нужны. Половина отряда леса боится. А ты сам знаешь, как к лесу относишься, так он и в ответ.

– Да, Лешый крутить любить тых, кто его не паважа… Е! – в конце у деда все же вырвался крик.

– Нужно было так, – оправдалась Марыся, которая оторвала кусок ткани с раны.

Макар закрыл глаза от боли, но скоро окинул обступивших его партизан тревожным, затравленным взглядом и на тяжелом выдохе произнес главное:

– Немцы лютуют, командир. Не просто лютуют – звереют. По всем ближним деревням карательные облавы пошли. Такое распоряжение у них теперяча: кто хоть бы и краюхай хлеба партизана примет – усю семью к стенке, а хату огнём спалят. Дороги и большаки – усе наглухо перекрыты, заставы стоят. Ищуть вас, хлопцы. Ох, люто ищуть.

– Не вас, а нас, дед, – сказал Белый.

На поляне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещит остывающий уголь.

Владимир Александрович Белый медленно поднялся в полный рост. Запрокинул голову, всматриваясь в свинцово‑чёрное небо.

– Не можем мы больше здесь оставаться, – жестко, так, чтобы слышали все, сказал командир. – Место засвечено. Если пустили собак – к утру немцы будут прочесывать этот квадрат. Надо срочно уходить. Сейчас глубокая ночь – нам за эту ночь надо во что бы то ни стало отмахать до главного лагеря. Поднимай людей.

Он обернулся и коротко велел кому‑то:

– Через десять минут выступаем. Отсюда забираем все, что ценно. А ценно… все.

Лагерь мгновенно пришел в движение, поднялся, слажено засуетился. Костры спешно раскидали, залили остатками воды из котелков и щедро забросали сырой землёй, чтобы не осталось ни дымка, ни запаха. Схватили сидоры, проверили оружие. Из жердей и плащ‑палаток быстро соорудили волокуши для Макара и еще двоих «тяжелых».

И ровно через десять минут отряд бесшумной вереницей потянулся в сырую, холодную темноту – навстречу спасительным топям главного лагеря. Мой дозор закончился досрочно. Впереди нас ждал тяжелый ночной марш.

Отряд тянулся через лес плотной, молчаливой колонной. Только сапоги чавкали по сырому мху, да изредка позвякивали в чьём‑то вещмешке котелки и фляги. Деда Макара на волокушах тащили двое передних. Старик бредил, его бил озноб, он что‑то бормотал во сне, иногда вскрикивал. Когда волокуша подпрыгивала на корнях или на камнях, он открывал глаза, осознанно оглядывался, понимал, где находится, и снова проваливался в дремоту. Крепкий старик. Выкарабкается.

Дети плелись в середине колонны, вымотанные до предела, притихшие. Я их нагнал, чтобы немного подбодрить. Аким буквально засыпал на ходу – шёл с полузакрытыми глазами, голова его клонилась то вправо, то влево. Я слышал, что он материться и клянет все на свете. Тихо так, чтобы никто не слышал. Не стал выговаривать. Это можно воспитывать в любой обстановке, но если хоть немного, но ему проще вот так… Пусть

Мартын поддерживал парнишку под локоть, чтобы тот не упал. Было видно, что Мартын старается, мужается. Он вовсе, как попала к партизанам, все старается роль взрослого играть, на глаза командиру старается попасть. Выглядит порой и смешно. Но парня понять можно.

Нина тащилась рядом, низко опустив голову, куталась в фуфайку, зябко обнимала себя за плечи. Увидев меня, вяло улыбнулась. Она, видно, старалась всем угодить, быть послушной и правильной – как сама это понимала. Улыбалась, была внимательной. И казалась таким вот ангелочком в царстве суровых, уставших мужиков.

Люди в основном молчали. Слышалось лишь тяжёлое дыхание, хруст сучьев и редкие перешёптывания. Несколько раз останавливались – только чтобы перекурить, перевести дух, подтянуть лямки волокуш.

Белый бодро ходил вдоль колонны, подгонял, не давал расслабляться. И откуда только в нём столько энергии? Сам же ни черта не спал.

Он подбадриваю командовал на ходу:

– Подтянись! До рассвета должны быть на месте. Нельзя дать немцам нас догнать. Перцу не жалейте, сыпьте, путь псы ихние нюх потеряют.

На одной из коротких передышек Аким не выдержал и уснул прямо на плече Мартына.

– Нести придётся, – сказал тот. – Совсем выдохся.

– Ладно, – согласился я. – По очереди понесём.

– Степ, – Мартын вдруг оглянулся – не смотрят ли посторонние – и зашептал: – А что это вы там с Алесем да с тем… как его зовут, Максим, что ли… всё время шептались? О чём толковали? Ты ж меня не забудешь? А? Мы же вместе… А ты с ними говоришь, а я…

– О деле, – негромко, но выразительно ответил я. – О нашем деле. И не забуду я о тебе. Ты ж мой сябра… друг.

Я приобнял Мартына.

– Братишка, – сказал он. – А что за дело?

– Все то же. Откуда и мы с тобой сбежали.

Мартын многозначительно вскинул брови и замолчал. Прищурился, кивнул – понял.

– И что порешали? – спросил он.

Нина тоже поняла, о чём речь, подалась вперёд, воровато оглядываясь по сторонам.

– И я с вами…

– Нина, никто еще никуда не идет, – ответил я ей. – Пока ничего не решено. Нужно добро от командира.

– Я пойду с тобой, – голос Мартына стал жёстким и решительным. – Не хочу здесь отсиживаться, землянки рыть. Я тоже в разведку ходить могу.

Я задумался, потом сказал:

– Тебе бы лучше здесь остаться. Отдохнуть, сил набраться, ногу свою долечить.

– А что с ногой? – возразил Мартын. – Она уже почти не болит. Отёка нет. Вон уже даже не хромаю. Я лучше с вами пойду, пользу принесу.

Нина тяжело вздохнула, посмотрела на меня, потом на Мартына. Устало прикрыла глаза, покачала головой.

– Ой, как страшно… как страшно‑то отпускать вас, – запричитала она. – Я ж вас, как родных…

И тут оказалось, что Аким не спит, а внимательно слушает. И выдал он такое…

– Если мы семья, то кто тебе муж? А кто брат? Мартын муж? – наивно спросил Аким, так, между делом, даже не предполагая, какой эффект такие слова могут вызвать у девчонки.

Она зардералась, посмотрела на Мартына. У того глаза на выкате, ждет… ждет признания, хочет быть мужем, а не братом.

– Я – брат, – сказал я, усмехнувшись.

Война, потери, раненные, кровь. И тут же подростковые недосказанности, первая влюбленность… А значит – жизнь! И за нее нужно драться.

– Не пущу вас, – тихо, но с надрывом, сказала Нина.

– Мы ещё даже не ушли, – неодобрительно покачал я головой. – Нечего нас раньше времени хоронить.

– А я вас и не хороню, – вдруг рассердилась Нина, обиженно сверкнув глазами. – Просто самих отпускать не хочу. С вами пойду.

Я усмехнулся:

– Тебе уж точно там делать нечего. Ты тут нужна. Да и Аким – как он тут один без тебя? Если Мартын – муж, я старший брат, то Аким…

– Я брат младший, – нашелся сам парень.

Казалось, что наш разговор на очередном привале оживляет, дает силы, заставляет забыться о тягостях.

Нина поджала губы, долго сверлила меня взглядом, а после тяжело выдохнула и отвернулась. Взгляд её уткнулся в Макара. Те, кто тащили его волокушу, отошли куда‑то. Старик лежал один, что‑то бормотал, не разобрать. Но Нина каким‑то чудом услышала, тут же схватила свою флягу и ринулась к нему.