Текст книги "Народный мститель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

Глава 16

Жлобинский район

21 мая 1942 года

Мы шли долго. Настолько, что я давно потерял счёт времени – казалось, мы бредём сквозь этот враждебный, сырой лес целую вечность. Вторая ночь без сна давала о себе знать: под веки словно насыпали песка, воспаленные глаза слипались, тягучие мысли путались в голове, а промокшие сапоги казались налитыми свинцом. Лямки мешка и ремень винтовки безжалостно резали стертые плечи. Но останавливаться было нельзя.

Ребята, измученные переходом, угрюмо молчали. В темноте слышалось только их тяжелое, сбитое дыхание, хлюпанье грязи да предательский хруст веток под ногами. Гром бежал впереди, растворяясь во мраке, затем бесшумно возвращался, тыкался влажным носом в мою опущенную ладонь, ловил взгляд, будто спрашивал: скоро ли привал?

Микула сдался первым.

Мальчишка рухнул на землю прямо посреди невидимой тропы, обхватил худые колени, уткнулся лицом в ладони и замер. Его плечи под драной рубахой мелко тряслись. Он не издал ни единого всхлипа, только прерывистое, больное, сиплое дыхание, разрывающее грудь.

– Не могу больше, – выдавил он сквозь плотно сжатые зубы. – Не могу… не могу… Простите, не могу…

Я остановился, обернулся, вслушиваясь в черную чащу за спиной. Тарас и Юрка тоже замерли, безучастно глядя на сдавшегося товарища. У них самих сил едва хватало стоять. А у того начиналась сущая истерика.

Гром метнулся к парню, заскулил, ткнулся носом в его грязное лицо, попытался лизнуть в щёку. Микула даже не пошевелился.

– Не могу… хоть минуточку… хоть секундочку полежать… Не могу больше… Бросайте меня здесь, товарищи, не гибните за ради меня.

Я подошёл, присел рядом на корточки, положил тяжелую руку на его вздрагивающее плечо:

– Ну что ты, боец? Держись, не раскисай. Нельзя останавливаться. А путь у нас еще неблизкий.

– Не могу, – глухо повторил Микула, не поднимая головы. – Убейте лучше. Не могу больше, сил нет… совсем нет…

Я огляделся. Вокруг стояла такая темень, что хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд – небо плотно затянуло тяжёлыми тучами, а колючие еловые лапы сплетались над головами в сплошной шатёр. Искать безопасную лежку вслепую, когда за спиной могут идти каратели – то ещё удовольствие, но выбора у меня уже не было. Пацаны просто умрут на ходу.

– Встать! – жестко припечатал я. – Не можешь? Ты, теперь когда ешь от пуза, когда жизнь спасаешь свою и уже человек, ты право имеешь бороться! Не можешь? Покоришься? Тогда нихрена ты мне не товарищ.

Я демонстративно отвернулся. Не увидел, но почувствовал, что он встает, кряхтя, натужно, собрав волю в кулак, но встает.

Так что дело сделано и паника отодвинута характером, жаждой быть свободным и сильным, мстить, а не оставаться куском безропотного мяса. Такие будут сражаться. Они приблизят победу.

– Ладно, – выдохнул я, заставляя себя подняться. – Ищем место на ночлег. Поднимайся, Микула! И еще раз вот так струсишь и жалеть себя станешь, то не товарищ ты нам. А так… сявка.

– Я не сявка! – осклабился он.

А я только мысленно улыбнулся. На правильную, злую эмоцию парня вывел. Значит стиснет зубы и будет работать.

Мы свернули с тропы и двинулись в чащу. Шли медленно, как слепые, ощупывая сапогами нетвердую почву, раздвигая жесткие ветки одеревеневшими руками. Гром шёл вплотную, прижимаясь к ноге.

Наконец мы наткнулись на глубокую выемку, практически звериную нору под корнями рухнувшей сосны, густо заваленную сухим лапником и буреломом. Я осторожно заполз внутрь, проверил руками углы, понюхал воздух – зверьем не пахнет, сухо, палая хвоя еще держит тепло, и пронизывающий ветер сюда не задувает.

– Забирайтесь, – шепотом велел я. – Быстро.

Микула вполз туда первым, за ним, на четвереньках, втиснулись Тарас и Юрка. Они сбились в кучу, как щенята, согревая друг друга. Я привалил вход ветками, замаскировав дыру, и оставил лишь узкую щель для ствола и чтобы слушать лес.

Гром устроился снаружи у самого входа, сливаясь с корнями. Положил лобастую морду на вытянутые лапы, но глаз не закрыл – я видел, как они тускло поблескивают во тьме, ловя каждое движение.

Через минуту Микула уже провалился в сон, задышал тяжело, надрывно, иногда жалобно всхлипывая, будто продолжал плакать даже в своем больном забытьи. Тарас почти сразу тревожно, с тонким присвистом захрапел то и дело вздрагивая всем телом. Юрка еще какое‑то время шуршал хвоей, ворочаясь с боку на бок, никак не мог умостить ноющее тело, но вскоре и он провалился в спасительную дремоту.

Я остался сидеть у входа, сжимая в закоченевших руках винтовку, вслушиваясь в шорохи ночи. Смертельная усталость брала свое. Несколько раз я с ужасом ловил себя на том, что голова бессильно падает на грудь. Веки склеивались, словно залитые свинцом, реальность уплывала, мешаясь с бредовыми видениями. Я до боли щипал себя за бедро, тряс головой, но тяжелый, липкий морок сна наваливался снова и снова.

Я потянулся рукой в темноту.

– Гром, – еле слышно, одними губами прошептал я, нащупывая жесткий загривок собаки. Пальцы зарылись в теплую шерсть. – Ты только толкни меня… разбуди, если я усну…

Дожился! Доверяюсь псу! Но самое интересное в этом, что я уверен, что он понимает меня.

Пёс тихо, почти неслышно поскулил в ответ и шершавым горячим языком лизнул мою руку. Я горько усмехнулся: вряд ли Гром, сам измотанный переходом до предела, станет меня будить, но его звериное чутье точно предупредит, если чужак окажется рядом. Я поудобнее перехватил холодный ствол, уткнул тяжелый подбородок в колено. Просто прикрою воспаленные глаза на одну секунду, только чтобы унять резь… И сам не заметил, как глухо, словно в глубокий омут, провалился в вязкую, липкую черноту.

Вынырнул из небытия я резко, от сильного толчка.

Гром тревожно завозился прямо под моей рукой, угрожающе зарычал сквозь сомкнутые челюсти, затем тонко взвизгнул и пружиной вскочил на лапы. Я мгновенно распахнул глаза. Сон слетел как не бывало, в кровь ударил адреналин, заставив сердце бешено колотиться о ребра, а в висках застучал тяжелый пульс. В кромешной темноте тускло блеснули расширенные белки глаз – это Юрка наполовину высунулся из‑под веток, в животном ужасе глядя на меня.

– Что случилось, Степ? – одними губами, едва дыша, прошептал парень. – Что там?

Гром застыл изваянием, густая шерсть на его загривке встала жестким гребнем. Собака неотрывно смотрела в ту сторону, откуда мы пришли. Я затаил дыхание и вслушался в ночь. Лес молчал – но теперь тишина покоя сменилась напряженной тревогой. Повисло тяжелое, настороженное оцепенение. А потом сквозь густую пелену сырости, где‑то очень далеко, на самой грани человеческой слышимости, раздался звук. Одиночный, короткий, властный лай.

Так не лают деревенские заблудшие дворняги. Так подает голос берущая след, хорошо обученная ищейка.

По спине прокатилась волна колючего ледяного холода. Каратели идут с собаками. Идут прямо по нашему следу в темноте.

– Подъём! – прошипел я страшным, злым шёпотом, ныряя в нору и безжалостно встряхивая спящих пацанов. – Быстро! Немцы на хвосте! Уходим! Да шевелитесь вы! И не шумите, они уже близко.

Микула, Тарас и Юрка торопливо выкарабкивались из‑под лапника. Спросонья они ничего не соображали, их била крупная дрожь то ли от холода, то ли от нахлынувшего страха, но двигались они уже на одних рефлексах – автоматично, подхватывая свои палки без единого лишнего вопроса. Гром плотно прижался к моему сапогу, словно ища защиты, и замер, не сводя немигающих глаз с непроглядной черноты леса.

– Тихо, – бросил я, наощупь проверяя затвор оружия. – Идти всем рядом. Не шуметь и не отставать.

Я первым шагнул в черную пасть чащи, уводя их прочь от старой тропы, в самую непролазную глубь леса, уповая только на собачье чутье Грома. А за спиной, прорезая ночную тишину, снова раздался этот мерный, отрывистый лай – теперь уже чуть ближе, отчётливее и злее.

Лес хлестал нас по лицам. Мы рвались сквозь густой подлесок, не разбирая дороги, проламываясь сквозь цепкие, как костлявые пальцы, ветви.

Впереди, молнией мелькая среди стволов, шел Гром. Он то и дело оборачивался, нервно, отрывисто взлаивая – не просто звал за собой, а словно бы требовал: «Быстрее! Ещё быстрее!»

А за спиной, вспарывая стылую предрассветную тишину, пульсировал другой лай. Вражеской ищейки. Её голос звучал гулко, ритмично, безжалостно. Этот звук не стихал ни на секунду, он вгрызался в затылок, становясь всё ближе, всё настойчивее. К лаю уже примешивался тяжелый, мерный хруст сапог, ломающих валежник, и едва уловимый металлический лязг амуниции. Немцы шли быстро. И если я иногда, но различал шум от них, они очень близко.

– Сюда! – выдохнул я, резко ломая траекторию и утягивая пацанов за собой в густую тень ельника.

Взгляд лихорадочно, но цепко сканировал местность. Паника, липкой волной нахлынувшая сразу после внезапного пробуждения, исчезла, выгорев дотла. В голове щелкнул тумблер, переводя организм в боевой режим. Разум отсекал лишние эмоции, работая с ледяной, математической точностью. Увести погоню. Спасти детей. Я могу, я умелый воин.

Пацаны выдохлись. Их измученные организмы не готовы были к погоне, они задыхались, и с каждой секундой наш темп падал. Они не смогут бежать наравне со мной, станут гирей на ногах. Да и что три пацана сделают против тренированных вооруженных бойцов? Расстреляют в спины, даже не притормаживая.

Значит их нужно спрятать. А потом развернуться и принять удар на себя, уводя свору по ложному следу.

Впереди, в мутном серебре занимающегося рассвета, из тумана вынырнул исполинский силуэт старой сосны. Её мощный ствол казался черной колонной, подпирающей низкое небо. Я оценил её мгновенно: нижние, самые толстые ветви начинались высоко, недосягаемо для случайного взгляда, но весь ствол до них был усеян крепкими обломанными сучьями. Практически идеальная лестница. И главное – сосну плотно обступали два молодых, густых клёна, создавая естественную ширму.

– Стоп! – я резко затормозил, едва не сбив бегущего следом Микулу. Схватил его за плечо, притягивая к себе остальных. – Слушать меня! Быстро на сосну. Лезьте в самую крону, в гущу хвои!

– А ты? – Микула вскинул на меня огромные, блестящие от ужаса глаза. Его грудь ходила ходуном, пальцы уже судорожно вцепились в шершавую кору. – И ты уверен, что они пройдут мимо?

– Я их уведу. Только тихо сидите и смотрите за ветками, чтобы не хрустнуть, или не свалиться, – процедил я, жестко толкнув его в худую спину, заставляя подтянуться к первому суку. Времени на сантименты не было. – Сидеть тише воды! Не дышать, не кашлять, не сметь слезать, что бы вы ни услышали снизу! Даже если начнется стрельба.

Я всмотрелся в их бледные, перемазанные грязью лица.

– Если я не вернусь… – голос на секунду дрогнул, но я тут же взял себя в руки. – Если я не вернусь, а звуки стихнут – сидите и ждите пока не почувствуете, что уже безопасно. Как солнце встанет, спускаетесь и идете строго на север. К болотам. Поняли меня⁈ В сами болота не входить. Но оставите знаки, тряпки повесьте… дай Бог вас найдут.

– П‑поняли… – одними губами прошептал Юрка, дрожа то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Я сунул руку в карман штанов, вытащил компас и впихнул его в дрожащую ладонь Юрки. Мальчишка судорожно кивнул, пряча прибор за пазуху рваной рубахи.

– Давай, пошел! Быстрее! – скомандовал я, подхватывая Юрку под зад и мощным рывком подкидывая вверх.

Мальчишка заскрёб ногами по коре, повис на секунду, судорожно глотая воздух, но я с силой подпер его снизу. Юрка перевалился через толстый сук и исчез в ветвях. Тарас цепко, зло, ловко перехватываясь за выступы, вскарабкался сам, словно всю жизнь только и делал, что спасался на деревьях.

– Выше! – зашипел я в темноту над головой. – В самую гущу! Чтоб ни один поганец снизу не углядел! Выше, я сказал!

Сверху посыпалась сухая хвоя и мелкая кора. Они ползли вверх, замирая, оскальзываясь, а после застыли и затихли.

Я резко обернулся. Лес за спиной ожил. Лай овчарки ударил по ушам с новой силой. Немцы метрах в трехстах, не больше. Чужая, гортанная речь хлестнула по нервам.

Я сделал шаг назад, вглядываясь в крону сосны. Густые лапы надежно укрыли пацанов. Отлично.

– Держитесь… – едва слышно выдохнул я, хотя вряд ли они услышали.

Развернувшись, я ударил сапогом по толстой сухой ветке клена. Хруст разнесся по лесу пистолетным выстрелом. Я специально тяжело затопал, ломая кусты, оставляя за собой широкую, очевидную просеку, уводя погоню резко в сторону. Прочь от сосны. Прочь от детей.

Из темноты вынырнул Гром. Пёс ткнулся влажным, горячим носом мне в ладонь, мазнул шершавым языком по пальцам. Он заглянул мне в глаза, и в этом тяжелом, почти человеческом взгляде читался ясный вопрос: «Что дальше, хозяин? Принимаем бой?»

Я опустился на одно колено. Притянул собаку к себе, жестко схватив за загривок. Под пальцами бугрились литые, напряженные до предела мышцы.

– Чужой, Гром. Слышишь? – шепнул я ему прямо в ухо. – Там чужой.

Пёс мгновенно преобразился. Уши плотно прижались к голове, шерсть на холке встала дыбом, превратившись в жесткий гребень. Из приоткрытой пасти вырвался низкий, вибрирующий в груди рык. Он превратился в сжатую пружину, готовую в любую секунду распрямиться смертоносным броском.

– Нам нужно увести их в болота. Пошумим, братец.

Гром глухо, отрывисто тявкнул, не сводя горящих глаз с темноты, откуда приближалась смерть. Он всё понял. Он был готов.

– Иди, – одними губами прошептал я, разжимая пальцы на его жестком загривке. – Хороший мальчик. Давай.

Я передернул затвор

– Ну, погнали.

Гром метнулся в сторону и мгновенно растворился во мраке. Спустя полминуты где‑то справа раздался его заливистый, провоцирующий лай. Потом левее. Пёс работал виртуозно: он петлял, как заяц, то приближаясь к невидимой тропе, по которой шла погоня, то снова ныряя в непролазную чащу. Он рвал след, наслаивал свой собственный запах поверх моего, сбивая с толку немецкую ищейку, создавая хаос там, где немцам нужен был холодный расчет.

Я не стал терять ни секунды и рванул вперед. За спиной уже отчетливо нарастал гул: тяжелый топот кованых сапог, отрывистые, лающие команды, треск ломаемых кустов. Погоня дышала в затылок.

Отсчитав шагов сто, я резко затормозил. Взгляд выхватил толстый, в два обхвата, ствол вековой сосны. То, что нужно. Я вжался спиной в шершавую, плачущую смолой кору, сливаясь с деревом. Перехватил винтовку. Указательный лег на спусковой крючок. Теперь только ждать.

Лай приближался. Теперь в нем слышалась истерика, ищейка путалась. Раздались короткие, рубленые фразы. Они шли грамотно, растянувшись, почти не шумя, обходя сухие ветки. Я до боли в висках напряг слух, ловя каждый шорох.

Они осторожно вынырнули из предрассветного тумана. Четыре расплывчатых силуэты, текуче скользящих от ствола к стволу. Оружие на изготовку, шаг пружинистый, выверенный. Единый, смертоносный механизм.

Твою ж мать. Егеря. Какого черта именно они делают в этой глухомани?

На миг появилось сомнение, но я быстро его прогнал. Ну егеря… их я уже тоже убивал.

Их овчарка рвалась вперед, хрипя от натуги. Она чуяла свежий след. Гром сработал безупречно: она взяла его запах, а не мой, иначе бы мою позицию уже прошили свинцом. Лай моего пса донесся откуда‑то с фланга – он дразнил, вытягивал их на себя.

Старший группы гортанно рявкнул, и овчарка черной торпедой рванула в кусты, прямо туда, где только что подавал голос Гром.

Гром внезапно вылетел из подлеска. Он сходу с яростным хладнокровием врезался в немецкую собаку, намертво впившись клыками ей в загривок, и по инерции уволок брыкающуюся тушу в чащу. Овчарка захрипела, отчаянно взвизгнула, пытаясь вывернуться, но хватка у Грома была стальной. Вывести бы из него породу.

Один из егерей вскинул автомат, ловя сцепившихся псов в прицел. Я не дал ему выстрелить.

Приклад ударил в плечо. Выстрел вспорол тишину. Пуля с визгом счесала кору прямо над головой немца, заставив его инстинктивно рухнуть на землю. Тут же лес взорвался ответным огнем. Второй егерь хлестнул по моей позиции длинной очередью. Я ушел в перекат, прячась за соседний ствол. Пули злобно застучали по дереву, осыпая меня щепой. В воздухе повис едкий запах сгоревшего пороха.

Не поднимая головы, я высунул ствол и вслепую ударил по кустам, где вспыхивали дульные вспышки стрелка. Тот заткнулся. На секунду повисла тишина, нарушаемая лишь треском осыпающихся веток. Я перевел дыхание, судорожно сглатывая сухую слюну. Лай собак уже доносился издалека, растворяясь в мгле. Гром уводил ищейку всё дальше. Справился, чертяка.

Теперь оставались люди.

Я вскочил на ноги и рванул вглубь леса. Сзади тут же раздались яростные крики, щелчки затворов, топот.

Впереди замаячил узкий, зажатый между двумя замшелыми валунами. Идеальное место.

Я рухнул на колени. Руки работали сами, на мышечной памяти, быстрее, чем соображала голова. Выдернул из подсумка ребристую гранату, из кармана – моток нитки. Я готовился к этому заранее, еще там в лагере партизан. Два колышка, выломанных на ходу, с силой вогнал в мягкую землю по краям тропы. Натянул нить на высоте голени. Кольцо, усик чеки разогнут. Осторожно, чтобы не сдернуть раньше времени…

Растяжка готова.

Я бесшумно откатился в сторону и залег в густом папоротнике метрах в пятнадцати от валунов. Дышал через раз. Ну сейчас вы у меня выкусите.

Глава 17

Жлобинский район

21 мая 1942 года

Серо‑зеленые силуэты егерей вынырнули к просеке. Я вжался в мох, сжал крепко оружие. Застыл в ожидании взрыва гранаты.

Но вдруг группа замерла. До меня донесся приглушенный гортанный оклик – слов за шумом ветра и шелеста листвы я не разобрал, но интонация была тревожной. Второй голос напряженно бросил:

– Vorsicht, seht auf den Boden [нем. «Осторожно, смотрите под ноги»].

На миг мне показалось, что этот голос я уже слышал.

Секунду они стояли неподвижно, изучая натянутую проволоку растяжки, а затем аккуратно перешагнули её, сбавив темп. Чёрт. Грамотные попались, заразы. Не сработало.

Я беззвучно выругался, мягко перекатился за ствол сосны, вскочил и рванул дальше. Лес тут же наполнился хрустом веток и короткими, лающими командами. Немцы бросились в погоню. Они шли быстро, упорно наганяли меня, не отставая ни на шаг.

Я выскочил к широкому оврагу, оступился, едва не сорвавшись вниз. Окинул взглядом крутой, изрезанный весенними промоинами склон. Внизу блестела нитка ручья, плотно заросшая ивняком, осокой, а местами и рогозом. Идеальное место для отхода. Я сбросил скорость, упал за толстый, трухлявый пень на самом краю и вскинул ствол. Долго ждать не пришлось.

Егеря вынырнули из‑за деревьев один за другим. Я поймал на прицел грудь первого и плавно потянул спуск.

Грохот выстрела ударил по ушам. Немец словно поперхнулся воздухом, выпучил глаза, выронил карабин и осел на влажную землю. Его напарник среагировал мгновенно: шустро отскочил за толстый ствол сосны и тут же полоснул из автомата мне в ответ. Пули с визгом вгрызлись в пень над моей головой, осыпая спину трухой. Позиция засвечена. Теперь надо уходить. Да и автомат… это не МП‑40. Следующая модификация, уже армейская. А он и помощнее и быстрее.

Не теряя ни секунды, я перевалился через край и на спине, тормозя подошвами по склизкой глине, покатился вниз. Влетел в густой кустарник, обдирая лицо о ветки, сходу вскочил и, пригнувшись, перебежал ручей. Ботинки зачавкали по грязи. А вот это хорошо, где‑то здесь начиналось болото.

Наверху раздались злые окрики. Егеря пытались достать меня с гребня, били наугад, но пули лишь уходили в вязкую землю и сбивали листву. Их позиция наверху сейчас играла против них: я ушел в мертвую зону.

Еще пробежал с десяток метров по руслу, нырнул под переплетение поваленных стволов. Здесь я застыл. Отсюда им меня уже не достать.

Наверху, на гребне оврага, повисла тяжелая тишина. Немцы не рискнули съезжать по голой глине вслед за мной. И правильно сделали. На чистом спуске они были бы как в тире, а я положил бы их по одному.

Хруст веток сместился левее. Я лежал в полутьме, жадно вслушиваясь в лес. Егеря двигались теперь иначе – крадучись, прощупывая каждый шаг. Боялись нарваться на вторую растяжку. Отлично. Они выбрали обходной маневр по пологому склону, и это подарило мне драгоценные минуты.

Я перевёл дыхание и двинулся осторожно дальше. Только сейчас осознал, что где‑то там, в глубине чащи, уже стих собачий лай. Гром увел немецкую ищейку далеко, но за пса я не переживал. Перед глазами до сих пор стояла картина: как наш пес молча, яростным броском сбил овчарку с ног, намертво вцепился мощными челюстями ей в горло и уволок бьющееся тело в подлесок. Гром справится. Он уже не раз доказывал, что умеет сражаться.

Главное это, что я надежно увел преследователей от того квадрата, где прятались дети.

Я рысью двигался вглубь заболоченного леса. Егеря упорно шли по следу, не сбавляя темпа. Я резко взял вправо, поднырнул под густые ветви орешника и залег, приготовившись ждать. В эту лесную карусель можно было играть до темноты: водить их по бурелому, выматывать, заставлять тратить силы, делать ошибки от усталости. Финал у этой игры один: либо я положу их всех, либо они меня.

Тот, кого я снял у оврага, уже остался позади. Теперь их осталось трое. Ну и черт с ним, что граната не взорвалась. Все равно это сыграло мне на руку. Они потеряли темп, теперь двигались медленно, обнюхивая каждый ствол, вздрагивали от любой треснувшей ветки. Нервы у них натянулись как струна.

И вот они вновь появились в поле зрения.

На этот раз я взял на мушку того, кого сразу вычислил как старшего. Он двигался хищно, шел чуть впереди и отдавал команды короткими, рублеными жестами. Его лица я не мог рассмотреть, но манера двигаться, голос вновь показались мне будто знакомыми.

Поймав его грудь в прицел, я уже начал плавно вжимать спусковой крючок, но немец словно кожей почуял опасность. Резко метнулся за толстый ствол сосны и застыл. Зато его подчиненный, выскочивший из подлеска, сам прямо‑таки напросился на свинцовый подарок. Я перенес дуло и коротко нажал на спуск. Пуля с хрустом раздробила егерю бедро.

Он истошно вскрикнул, тяжело завалился на бок и судорожно вцепился в простреленную ногу. Командир тут же хлестнул по моей позиции длинной ответной очередью, но я уже ушел в глухой перекат за соседнее дерево. Пули с треском впились в древесину там, где секунду назад была моя голова, щедро осыпав плечи жесткой корой.

Раненый так и остался лежать на сыром мху, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы. А вот второй из преследователей – высокий, поджарый егерь с автоматом наготове – плавно водил стволом по зарослям, прикрывая командира. Он двигался нервно, но пугающе профессионально: каждый шаг выверен, ни одной хрустнувшей ветки под подошвами кованых ботинок. Я не видел его лица под надвинутым кепи, лишь хищный силуэт, но в каждом движении читалась холодная, расчетливая злость. Он точно знал, что мы где‑то рядом, и напряженно ждал момента.

Я же ждать я не стал. Рванул дальше, уводя их зигзагами по бурелому. Эта двойка не отставала, дышала в затылок, за спиной то и дело сухо строчили короткие очереди. Внезапно лес расступился, и я вылетел к топкому «окну». Метров десять пузырящейся болотистой жижи, густо поросшей острой осокой, и редкие чахлые кусты по краям.

Идеально. Я нарочно пробежался по самому краю, оставляя в грязи глубокие следы, имитируя переправу вброд. А сам тут же подтянулся на нижнюю ветку раскидистого дерева, прошел по толстому суку, спрыгнул на сухой участок и бесшумно залег за массивным поваленным стволом. Мой след обрывался прямо у кромки топи.

Егеря подошли спустя минуту. Тяжело дыша, остановились у болота. Командир опустил ствол и ткнул им во взбаламученную воду:

– Die Spuren brechen ab. Er ist über den Baum gegangen. Schaut nach oben, (нем. Следы обрываются. Он перебрался по дереву. Смотрите выше) – хрипло бросил он, разгадав мою уловку.

Да чего ж ты такой, сука, умный‑то? На миг я даже ощутил липкий страх. Уже сколько моих ловушек и ухищрений не сработало? Но эту слабость я гнал прочь. В конце‑концов, я пока что выигрываю по очкам.

– Ich sehe nichts, (нем. Ничего не вижу) – процедил второй, напряжённо вглядываясь в густые кроны.

– Er ist hier irgendwo, (Он где‑то здесь) – прорычал командир.

Он сделал шаг вперед, наступил на обманчиво крепкую кочку. Земля под ним утробно чавкнула, и егерский сапог глубоко ушел в зловонную жижу. Немец грязно выругался, дернулся назад, но топь лишь плотнее сомкнула челюсти, затягивая его выше щиколотки. Вот и попался, гад. Есть! Придумка‑то моя с двойным дном!

– Verdammt! Zieh mich raus! Oder willst du zusehen, wie ich versinke? (нем. Чёрт! Тяни меня! Или ты будешь смотреть, как я тону?) – заорал он, теряя хладнокровие.

Высокий тут же рванул к нему, ухватил за портупею, пытаясь выдернуть командира на твердую землю. Топь сопротивлялась.

Пора. Я вскинул винтовку, взял на прицел спину высокого и выстрелил. Винтовка дернулась, ударив отдачей, пуля предательски ушла в густую траву.

Егерь среагировал мгновенно. Рванулся в сторону, отскочил и ударил в ответ. Свинец яростно застучал по моему бревну, выбивая щепки. Бил он плотно, не давая даже носа высунуть. Я вжался лицом в прелую листву. Слышал только, как увязший в болоте командир отчаянно барахтается и кроет всё на свете немецким матом.

Выждав секунду, я попытался выстрелить снова. Сухой, металлический щелчок резанул по ушам. Затвор лязгнул впустую. Патроны кончились. Твою ж мать…

Егерь продолжал методично огрызаться, прижимая меня к земле и прикрывая своего командира. Он знал мою позицию и ждал, когда я дернусь, когда подниму голову.

Но ситуация сложилась патовая. Они намертво застряли. Бросить командира егерь не мог. А достать меня не позволяла местность – нас разделяли десять метров топи на совершенно открытом пространстве. Попытайся он сунуться по веткам, как это сделал я, – стал бы отличной мишенью на фоне неба. Да, кончено, мне больше нечем было его снимать, но фрицы‑то этого не знали!

Я чуть сместился и выставил пустой ствол из‑за укрытия. Немцы четко видели черную дыру дула, направленную на них. И пока моя винтовка маячила над бревном, они сидели в грязи, не смея пошевелиться. Блеф остался практически моим единственным оружием.

Но еще у меня оставался последний козырь. Я сунул руку в подсумок и нащупал холодный, ребристый бок Ф‑1. Последняя «лимонка». Расстояние позволяло. Пока егерь отчаянно тянул своего командира из трясины, держа меня на прицеле, я понял: вот он, мой единственный шанс разорвать дистанцию.

Большим пальцем я аккуратно разогнул усики чеки. Выдернул кольцо. Плотно прижал спусковой рычаг к чугунному корпусу и глубоко выдохнул. Рискнем.

Я чуть приподнялся над бревном и, не высовываясь полностью, швырнул гранату навесом. Черная ребристая смерть ушла по высокой дуге, прямо через гибельную топь, туда, где барахтались немцы. Может, и не долетит прямо в руки, но осколками посечет знатно.

Граната еще висела в воздухе, достигнув высшей точки, когда наши взгляды с командиром вдруг встретились. Немец, увязший в вонючей жиже уже по самый пояс, вскинул голову и посмотрел прямо на меня. В этот миг время словно замерзло. Я узнал эти жесткие, рубленые черты лица. Память услужливо подкинула короткий, яростный эпизод нашей прошлой встречи во время перестрелки с диверсионной группой.

И он меня тоже вспомнил. Глаза командира расширились от ужаса и осознания.

– Du… du bist es… – одними губами, почти беззвучно выдохнул он. (Ты… это ты…)

Граната пошла на снижение. Оцепенение спало.

– Granate! – истошно, срывая голос, заорал командир. – Granate! Runter! (Граната! Ложись!)

Он сделал единственное, что мог – рухнул лицом вперед, уходя под зловонную болотную воду с головой. Второй егерь, забыв про устав и начальство, длинным прыжком метнулся в сторону кустов, на лету закрывая голову руками.

Я не стал дожидаться, пока рванет. Сорвался с места, бросившись в спасительную чащу, пригибаясь к самой земле и ломая сухие ветки. За спиной гулко, тяжело ухнуло. Болото поглотило часть взрывной волны, но я услышал, как с мерзким свистом разлетелся чугун, как с чавканьем взметнулся столб воды и грязи, как зашуршали посеченные осколками листья.

Я бежал, не оглядываясь. Рвал легкие, петлял как заяц, уводя след по ручьям, в глухой бурелом. Бежал туда, где даже лучшие ищейки потеряют запах. А очухаются егеря, контуженные и по уши в грязи, явно не скоро.

Сбавив шаг уже в безопасном квадрате, я тихо, коротко свистнул, подзывая Грома. Тишина. Вдруг где‑то совсем рядом, за плотной стеной орешника, раздалась возня, странный скулеж, рык и тяжелое дыхание. Я перехватил винтовку за ствол, как дубину, бесшумно раздвинул ветки… и замер.

Картина, однако, маслом. Наш Гром, весь перемазанный, с победно оскаленной мордой, подмял под себя ту самую немецкую овчарку. Он держал ее за загривок, плотно прижимая к земле, и занимался тем, чем и положено заниматься кобелю‑победителю. Овчарка слабо повизгивала, пыталась вырваться, но хватка у Грома была железной. Он стоял над вражеской псиной с абсолютной, первобытной хозяйской уверенностью.

Нет! Этот песель должен выжить. Еще бы овчарку немецкую забрать к себе, а потом лишить сукину мать за содействие врагу, щенят. Но… не о том я думаю. Еще не все закончилось.

Я медленно опустил винтовку и только головой покачал. Ах ты ж, мать твою, паршивец лохматый. Нашел время и место популяцию поднимать!

– А ну бегом ко мне, – хрипло прошептал я.

Гром, будто осознав, что служебный долг важнее личной жизни, нехотя отпустил пленницу. Овчарка тут же вскочила, отпрыгнула в сторону, испуганно поджимая хвост. Увидев мою фигуру в кустах, она шарахнулась еще дальше, прижала уши и серой тенью растворилась в подлеске. Только ветки и хрустнули. Гром смачно отряхнулся, подбежал ко мне и преданно ткнулся мокрым носом в ладонь. Я с облегчением потрепал его по жесткой, грязной холке. Живой, безобразник.

– Пошли, герой, – выдохнул я. – Надо уходить.

Мы двинулись в обратный путь. Я методично путал следы: делал «сдвойки», уходил по колено в ледяную воду ручьев, ступал по камням и поваленным стволам. За спиной лежал молчаливый лес. Погони не было. Егеря остались там, у болота. Может утонули, заразы? Но на такую удачу я не рассчитывал, конечно. Они будут преследовать, по одному только взгляду этого командира я понял, что он готов меня достать хоть из ада, но не отступит. Но фора теперь есть. Прежде чем они вытащат раненых, придут в чувства и вызовут подмогу, мы будем уже слишком далеко.

По пути я еще несколько раз резко менял направление. Лес постепенно менялся, становился суше и темнее. Березняки менялись небольшими дубравами, но чаще был все же хвойный лес, одурманивающе вахнуыший хвоей, молодыми побегами, из которых, как я знал, получалось очень вкусное варенье. Захотелось есть, сладкого.