Текст книги "Фатум (ЛП)"

Автор книги: Азура Хелиантус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 32 страниц)

То самое молчание, которое я теперь так ненавидел.

– Она не… – Я осекся, почувствовав, как задрожал голос.

Ты справишься, Эразм. Ты справишься.

Я почти физически ощутил её голос у себя в голове. Я нашел силы где-то глубоко внутри, перевел дух и рассказал ему всё, что случилось, стараясь абстрагироваться от собственного голоса, чтобы не слышать своих же слов, пока вслух описывал, как ускользнула жизнь моей сестры, как у меня вырвали человека, которого я любил больше всех на свете.

Я всеми силами старался не проживать заново ту конкретную сцену.

Пытался не видеть снова кровь, текущую из её раны и пропитавшую майку; тот проклятый кинжал, всё еще торчащий в нежной плоти, пронзивший её грудь.

Её тело, грубо рухнувшее на землю; боль, взорвавшуюся во мне так, будто острое лезвие вонзилось и в моё сердце тоже. Слезы, застилавшие взор, пока я заставлял себя сражаться, чтобы её труд не пропал даром, и держаться еще хоть немного – ради неё и её жертвы, зная, что на другом конце Мегиддо моя сестра лежит на земле во власти острой боли, испуская свои последние слабые вздохи.

Я старался не вспоминать, что не смог с ней попрощаться.

Что не помню, когда в последний раз касался её мягкой кожи или что последнее ей сказал; не помню причину, по которой мы смеялись в последний раз, или наше последнее объятие.

Я старался не думать о том, каким было её последнее воспоминание обо мне – в том страдающем и отчаянном состоянии; не думать о том, о чем она помыслила за миг до ухода.

О том, что она чувствовала, зная, что ей остались последние дни, последние взрывы смеха, последние объятия; что она чувствовала, проходя через всё это в одиночку.

У Хайме была та же реакция, что и у нас: он приоткрыл рот, и глаза его наполнились слезами.

Ника, казалось, почти всё поняла: она обошла меня и начала лаять на дверь, будто звала её. Будто велела ей показаться, говоря, что время разлуки затянулось и пора бы уже вернуться домой.

Я тоже хотел, чтобы она вернулась домой. Я опустился на колени рядом с её теплым тельцем и взял на руки, поглаживая по мягкой голове. Она начала поскуливать, всё её существо дрожало; она смотрела на меня своими огромными глазищами, влажными от слез, словно спрашивая о чем-то, на что у меня не было ответа.

– Ника, не плачь. Не плачь, пожалуйста, – прошептал я в сокрушении.

Я закрыл глаза и крепко прижал её к груди. Не я утешал её, а она – меня.

С Никой на руках я поднялся в комнату Арьи, и меня прошила острая боль при виде того, что всё там оставалось на своих местах. Это был крошечный уголок мира, в котором время застыло, не утекая сквозь пальцы, как песок; и от этого казалось, будто есть крохотный шанс увидеть, как она снова переступает порог.

Внезапно мне вспомнился один из наших последних разговоров. Тогда я не придал значения её словам – тревога и так пожирала меня изнутри.

– Почему ты оставила кровать незастеленной, а вещи в шкафу? – спросил я её тогда в замешательстве.

Она улыбнулась, надевая солнцезащитные очки и черную кожаную куртку. – Потому что мне не хочется уезжать из этой виллы с мыслью, что я сюда не вернусь, оставляя всё идеальным и безупречным, будто я здесь и не жила. Я хочу уйти с мыслью, что потом вернусь застелить эту чертову кровать и разобрать этот ненавистный чемодан.

Я не вслушался в её слова, просто пошел за ней вниз, продолжая задыхаться от предчувствий.

Она немного подшутила надо мной. Она прекрасно знала, что не вернется сюда, домой, и всё же до последнего надеялась, что её судьба совершит крутой поворот. Никто из нас так и не понял её приступов тревоги, натянутых улыбок, ускользающих взглядов и путаных фраз.

Я чувствовал такую вину за то, что упустил все эти детали.

Я осторожно присел на край кровати, боясь осквернить последние вещи, которых она касалась, не желая стирать последние следы её присутствия. Будто это могло унять мои страдания.

Я с яростью и болью закусил нижнюю губу; глаза мгновенно повлажнели, а дыхание сбилось.

Я видел самые важные моменты нашей совместной жизни, как финальную сцену какой-нибудь драмы, где смех звучит нежным фоном, а самые счастливые воспоминания непрерывно сменяют друг друга на экране, заставляя что-то надламываться в груди зрителей.

Я закрыл глаза. Я не мог не видеть её прекрасное лицо перед собой, пусть её и не было рядом, и ту нежную улыбку, которую она дарила мне – только мне.

В этот миг что-то внутри меня окончательно рухнуло, будто прорвало плотину, сдерживавшую горе, и оно затопило всё тело, утягивая на дно.

Я согнулся пополам, и беззвучный крик сорвался с моих губ; нежное лицо Арьи сменилось веселым лицом Меда, и моя боль удвоилась. Я не мог произнести ни звука, не мог никак выплеснуть то, что чувствовал.

Я не смог ей помочь, мне не было это дозволено.

Это останется навечно, даже спустя века – величайшее сожаление в моей жизни.

И единственный, кто мог меня понять, к несчастью, был одной из причин всего случившегося. Но я не находил в себе сил винить его; сама мысль о том, чтобы пойти против него и усилить его боль – которая наверняка была очень похожа на мою, – вызывала желание вывернуть всё содержимое желудка наружу.

Возможно, так ушли бы и страдания.

Я медленно поднялся и свободной рукой – в другой я всё еще сжимал Нику – открыл одну из створок её шкафа. Не глядя, схватил две её футболки.

Я спустился по лестнице, понурив голову, и, проходя через гостиную, заметил Данталиана: он всё еще сидел на ступенях во внутреннем дворике, опустив голову и сгорбившись. Когда я вышел и приблизился, он даже не заметил меня; он смотрел в пол остекленевшим взглядом, и мысли его были явно далеко.

Он вздрогнул, когда я бросил ему на колени черную футболку.

– Это Арьи, но, думаю, ты и сам знаешь. «69» – явно твоя затея. Она всё еще… – голос мой заметно притих. – На ней всё еще её парфюм.

– Зачем? – пробормотал он, вцепившись в футболку как в спасательный круг.

Я пожал плечами. – Подумал, тебе захочется его почувствовать.

Он поднес ткань к носу, вдыхая и выдыхая снова и снова, прижавшись лицом к материи на пару минут. Затем его плечи задрожали. – Как мне быть, Эразм?

– Ты спрашиваешь не у того человека. – Горькая улыбка тронула мои губы.

Я вдохнул её аромат, уткнувшись носом в свою футболку, как сделал он, теша себя иллюзией и надеждой увидеть, как она выходит через стеклянную дверь, чтобы спросить, какого дьявола мы тут творим.

– Веришь, что время поможет? – спросил я печально спустя какое-то время.

– Зависит от характера. Для одних время – лекарство, для других оно лишь множит боль.

Не знаю как, но я почти иронично заметил: – Через год встретимся и скажем друг другу, помогло ли оно.

– До этого еще долго. Странно, почему мысль о том, что время идет, пугает больше, чем мысль о том, что оно может застыть.

– Может, потому, что привыкнуть к отсутствию человека кажется страшнее, чем страдать до последнего вздоха.

Прошло еще несколько минут тишины, в которой каждый из нас двоих пытался смириться со своей мукой.

– Значит, через год правда встретимся? – Он выглядел таким же напуганным, как и я, при мысли о том, что останется один и вернется к жизни, в которой нет ничего, кроме одиночества.

– Ну да, не думаю, что у меня найдутся дела поважнее. – Я глянул на дату на экране телефона. – Сегодня 25 ноября, 11 вечера…

Он пристальнее всмотрелся в экран. – 11:11. – К моему великому удивлению, слабая улыбка осветила его лицо.

– Что? – Я непонимающе на него посмотрел.

– Время…

– А, ну да, 11:11 – время, на котором замерли часы на твоей татуировке.

– …говорят, это знаки от твоего ангела-хранителя.

– Я помню, ты рассказывал. И кто твой ангел-хранитель?

– Её звали Агапа. Что ж, теперь их, кажется, двое. – Он перевел взгляд на ночное небо над нашими головами, где не было ни единой звезды, и улыбка, озарившая его лицо, медленно погасла, сменившись невыразимым страданием.

Я попытался перевести разговор на другое: не хотел, чтобы он мучился, потому что его боль трогала меня за живое. Возможно, потому что она была так похожа на мою, а возможно, потому что я никак не мог вычеркнуть ту симпатию, что к нему питал.

Наверное, я цеплялся за факт, что мы с ним – единственные, кто друг у друга остался.

– Значит, свидание через год?

Он ответил тихим и хриплым голосом: – Через год.

Когда я поднял глаза, вокруг нас запорхала бабочка и опустилась мне на колено. Она затрепетала крыльями – чудесного фиолетового цвета, яркого и невероятно сияющего, с нечеткими черными линиями.

Я услышал, как Данталиан издал удивленный звук, прежде чем посмотреть на меня так же, как я посмотрел на него.

В какой-то момент мы одновременно кивнули, и широкие улыбки озарили наши лица, хотя глаза внезапно стали еще более влажными. Он ласково похлопал меня по плечу и снова стал смотреть в небо.

С комом в горле я осознал правду: те, кто нас любит, никогда не уходят насовсем.

Даже если они покидают нас физически и увидеть их невозможно, их души остаются с нами, ожидая воссоединения в тот день, где бы ни находился иной мир.

Люди, которых мы любим и которые вынуждены оставить эту жизнь, возвращаются к нам в жестах, которых мы не ждем, в бабочках, порхающих вокруг, в сердцах, которые мы находим повсюду, и в песнях, которые включаются случайно, но всегда в нужный момент.

Потому что люди, которые нас любят, никогда не сворачивают с нашего пути.

Они просто отходят в сторону.

Глава 35

«Так судили боги: в потере своей каждый должен обрести себя». – ГОМЕР

Арья

Я наблюдала за ними с замиранием сердца, страдая из-за них так же сильно, как они страдали из-за меня. Даже во власти полнейшего отчаяния они были воплощением двух противоположных, но невероятных видов красоты – два самых прекрасных образа, что я когда-либо видела.

Я почувствовала на себе взгляд Аида, стоявшего рядом со мной со скрещенными на груди руками. – Ну и?

– Что «ну и»? – переспросила я в замешательстве.

– Тебе полегчало от того, что ты их увидела? Как по мне, тебе стало только больнее.

– Ну, мне определенно не нравится видеть их страдания, но я хотела кое в чем убедиться.

Он вскинул бровь. – И в чем же? Я не вижу ничего удивительного.

– Они вместе, Аид. Они вместе, вот что удивительно, – ответила я, растроганно.

Его лицо приняло еще более скучающее выражение. – И что с того?

Я едва не оскорбила его. – А то, что они не останутся в одиночестве! Я боялась, что они оба вернутся к абсолютной изоляции и снова потеряют свой путь – особенно Эразм, который потерял еще и Меда. Но теперь я знаю, что этого не случится.

– Что натолкнуло тебя на эту мысль? – настаивал Аид.

– Тот факт, что один отбросил ненависть, а другой – чувство вины. Я уверена, что с сегодняшнего дня они больше не оставят друг друга, – добавила я, улыбнувшись.

– Почему?

– Потому что их боль идентична, а страдание уменьшается вдвое, когда чувствуешь, что тебя понимают. Они сделают всё, чтобы удержать друг друга на плаву, я в этом уверена.

Я видела, как они зашли в дом и забрали последние вещи перед отъездом.

– Ну, вопрос в том, как долго они смогут нести эту ношу. В какой-то момент их руки устанут пытаться удержать друг друга на плаву, – недоверчиво продолжил Аид.

Чувство вины полоснуло меня по сердцу, хотя я и знала: то, что я сделала, было единственным способом сохранить им жизнь. – Они оба стойкие, не переживай. Я в них верю.

– Бабочка определенно облегчила их бремя. Она была не лишней.

Словно повинуясь зову, это маленькое порхающее произведение искусства вернулось к нам и опустилось мне на плечо. Она была поистине прекрасна. – Ирландцы кое-что в этом смыслят.

– Ты правда веришь, что они справятся, Арья? Продержатся всё это время, не совершив глупостей? – спросил он меня.

– Данталиан теперь бессмертный, так? Это был дар Зевса, хоть он ему об этом и не сказал – зная Дэна, тот бы просто взбесился. Полагаю, он узнает об этом позже.

Аид кивнул, наблюдая за мной краем глаза. – А что насчет Эразма?

– Я знаю, что о нем позаботится Данталиан. Он не позволит ему причинить себе вред.

Прошло некоторое время, прежде чем я снова заговорила. Я засмотрелась на Химену, которая с чемоданами направлялась к моему отцу, на Эразма, прощавшегося с виллой со слезами на глазах, и на Данталиана, прижимавшего Нику к груди, словно спасательный круг. Мне будет не хватать её до смерти.

– Это ведь всего пара лет, верно? Им нужно продержаться всего пару лет, – пробормотала я. Их боль причиняла мне страдания.

Он вздохнул. – Всего пара лет.

– А тем временем?

– Что «тем временем»? – Он вскинул бровь.

– Тем временем – как они узнают, что я с ними?

Он сжал кулак и велел мне дунуть на него. Когда он раскрыл ладонь, я увидела более пяти бабочек, точь-в-точь таких же, как та, что была здесь минуту назад; они вырвались на волю и разлетелись по миру.

Странно было видеть, как бог Олт ретомба создает жизнь, но, возможно, именно поэтому бабочки живут так недолго.

Они быстро возвращаются к своему творцу.

– Твоё дыхание всегда будет с ними, скрытое в ветре, что рождается от взмаха крыльев бабочки, когда она порхает вокруг них, а затем исчезает навсегда.

Мы наблюдали, как они покидают виллу, бывшую нашим домом всё это время, в стенах которой остались фантастические воспоминания; они уходили с понурыми головами и болью в сердцах.

– Ты всегда будешь рядом с ними, Арья. Просто они не всегда будут об этом знать.

ДЕКАБРЬ 44 640 минут

ЯНВАРЬ 89 280 минут

ФЕВРАЛЬ 129 600 минут

МАРТ 174 240 минут

АПРЕЛЬ 217 440 минут

МАЙ 262 080 минут

ИЮНЬ 305 280 минут

ИЮЛЬ 349 920 минут

АВГУСТ 394 560 минут

СЕНТЯБРЬ 437 760 минут

ОКТЯБРЬ 482 400 минут без тебя

НОЯБРЬ

Эпилог

Данталиан

518 400 – столько минут прошло без неё.

Я считал их лично. Месяцы перестали иметь названия и превратились в груду чисел, которые теперь, на исходе еще одного года, приводили меня в ужас.

Неужели без неё действительно пролетело столько времени?

Мне казалось, это было вчера; казалось, время просто застыло.

Идя вперед, я не смотрел в будущее, на то, что меня ждало – я оглядывался назад, на то, что оставил.

Я почти привык к душевной боли: утром я вставал с кровати, чувствуя тяжесть в груди, и вечером возвращался в неё с тем же чувством. Боль не покидала меня ни на миг, не давала вздохнуть полной грудью и не позволяла улыбнуться искренне, так, чтобы горечь или гнев не исказили моё лицо.

Звук дверного звонка заставил меня вздрогнуть – настолько я погрузился в свои мысли. Почему-то я принялся нервно разглаживать белую рубашку и поправлять волосы, чтобы выглядеть более презентабельно. Я делал так каждый раз, когда они приходили ко мне, а заходили они, к счастью, часто. Они не оставили меня в одиночестве, как я того ожидал – будто считали, что я не заслуживаю права страдать так же, как они, и всегда должен казаться сильным.

Я быстро направился к входной двери и резко распахнул её. Светло-голубые глаза Эразма – потухшие и безжизненные – заставили моё сердце сжаться, как и всегда. К этому невозможно было привыкнуть.

Он поднял руку и показал мне три бутылки дорогого вина. – Хочу набраться так, чтобы забыть собственное имя, – прокомментировал он, протягивая их мне.

– Как будто ты обычно занимаешься чем-то другим, м-м? – Я пропустил его внутрь, укоризненно на него посмотрев.

Я стал для него кем-то вроде приемного отца: заботился о нем, как мог, и старался уберечь от тех ошибок, что сам совершал долгое время. От убеждения, что чужая боль может заглушить твою собственную.

Следом зашла Химена и слабо мне улыбнулась. За эти месяцы она сильно изменилась: больше не была той хрупкой девчонкой, которую мы защищали. Я был уверен – Арья была бы этим довольна.

Эта мысль отозвалась резким надломом где-то в груди.

– Как будто он уже не осушил целую бутылку, пока мы ехали сюда, – она кивнула в сторону Эразма; в её взгляде читалась та же тревога, что и в моем.

– Но разве он не единственный из вас двоих, кто умеет водить?

– Вот именно. – Она сморщила нос и прошла мимо меня в дом.

Мой взгляд переместился на черно-фиолетовый мотоцикл, припаркованный у меня во дворе. Я завел привычку проверять его очень часто, хотя и знал, что в Сан-Диего любой в курсе: со мной лучше не связываться. Все меня уважали, и никому бы в голову не пришло что-то у меня украсть.

Этот мотоцикл не должен был принадлежать мне, но человек, которому Арья его оставила, не мог им пользоваться и заботиться о нем. Поэтому мы решили, что это буду делать я.

Это было единственное, что у меня от неё осталось.

Я старался не терять контроль – её силы были действительно необузданными, как она и говорила, и когда мне не удавалось с ними совладать, погода тут же на это откликалась. Я должен был вести себя смирно, должен был усмирять страдания и гнев, которые во мне кипели.

Я закрыл за собой дверь и прошел на кухню. Химена с одобрением рассматривала стол, который я накрыл сам, и расставляла бутылки вина.

Я подошел к Эразму и встал рядом, скрестив руки на груди и не зная, что сказать.

Химена приблизилась к нам, встав по другую сторону от Эразма, и приложила дрожащие пальцы к розовым губам. – Кажется, будто это было вчера, правда? – прошептала она.

– А разве… разве не прошло всего мгновение? – Он нервно закусил губу. – Я так скучаю по тому, как всё начиналось. Хотел бы я вернуться в то время, когда я мечтал, чтобы всё поскорее закончилось и я вернулся в университет, к своей скучной и одинокой жизни… Хотел бы вернуться, чтобы сказать самому себе, какой же я был дурак.

– Мы все были дураками, Хим. Все без исключения. – Чувство вины, которое я ощутил, было хуже ежедневной острой боли: осознание того, что ты – одна из причин краха их жизней, было разрушительным.

Эразм недобро на меня посмотрел. Я надеялся, что однажды он сможет меня простить, но этот день еще не наступил. – Некоторые больше других, – а затем он сменил тон. – Но это неважно. Сейчас мы здесь, и мы есть друг у друга. Мы должны идти вперед ради них. Делать то, что они больше не могут.

Я увидел, как плечи Химены задрожали, прежде чем она прошептала так тихо, что звук едва коснулся слуха: – Я видела Рута.

– Что?! – Эразм резко обернулся к ней.

– Когда? – спросил я в изумлении.

– Несколько недель назад, когда отец захотел показать мне, как устроен Ад, и взял меня с собой. Он был таким другим… его красные глаза больше не пылали яростью, в них была только печаль. Его лоб был покрыт каплями пота, там внизу было слишком жарко. Он стоял на коленях, как в тот раз… видеть его снова в таком состоянии было так больно. Я не смогла ничего ему сказать, даже не смогла показаться. Отец увел меня прочь: сказал, что Никетасу не нравится, когда кто-то прерывает адские циклы душ, которые он купил. – Её тело сотрясала крупная дрожь, хотя она и не могла выразить боль слезами. – Видеть его в таком состоянии было гораздо хуже, чем просто по нему скучать, – прошептала она.

Эразм нахмурился. – Почему ты не сказала нам раньше? Мы бы помогли тебе – это ведь то, что мы делаем друг для друга весь этот год.

– Потому что я не хотела вас ранить.

Я растерялся. – Ранить нас?

– Я единственная из нас троих, кто смог снова увидеть того, кого потерял, – прошептала она, и в этот краткий миг моё сердце показалось мне… чуть менее моим.

– И, судя по всему, тебе это ни капли не помогло, а наоборот – только умножило страдания. Поэтому я скажу – спустя год у меня больше нет сомнений, Данталиан. – Эразм говорил с яростью, в его голосе прорезалась та острая ирония, которая никогда прежде не была ему свойственна.

Боль способна менять людей так, как мы и представить не могли.

– О чем он говорит? – Химена повернулась ко мне, шмыгнув носом.

Я решил не вдаваться в подробности. – Это наше личное дело.

– Я хочу знать.

Эта девчонка всё еще умела быть невыносимо настойчивой, как и в первые дни нашего знакомства. Хоть что-то в её характере осталось прежним.

Многое перевернулось, изменилось с ног на голову, но единственная вещь, которую я бы хотел увидеть изменившейся, осталась неизменной. Ирония судьбы.

– В ночь после битвы мы спросили друг друга, поможет ли время. Притупит ли оно боль или только усилит её. Мы пообещали встретиться через год, чтобы дать ответ.

Химена перевела взгляд на Эразма. – И каков твой ответ?

– От этой боли нет лекарства, – пробормотал он, отходя к столу, чтобы откупорить одну из принесенных бутылок красного вина. Он наполнил бокал и начал пить.

Затем она посмотрела на меня. – А твой, Данталиан?

– Что от боли существует лишь одно лекарство. – Я смотрел на друга, осушающего второй бокал залпом, и чувствовал болезненный укол в груди. – И это возвращение тех вещей, что её причинили. Вот почему некоторые раны неизлечимы: потому что некоторые вещи не могут вернуться.

Химена смотрела на меня своими большими карими глазами; влажный блеск в них не сулил ничего хорошего, и всё же она мне улыбнулась. Она положила руку мне на плечо и сделала нечто неожиданное – то, чего никто никогда не делал. Кроме неё.

Она меня обняла.

Она обхватила меня руками и сжала – сжала так сильно, что я не знал, делает ли она это, чтобы не дать рассыпаться моим осколкам или своим собственным. Она прижалась щекой к моей груди, и я чувствовал, как она дрожит; чувствовал, как она ломается, разделяя свою муку со мной, зная, что она у нас – одна на двоих.

С замиранием сердца я обнял её в ответ, положив подбородок ей на макушку, а ладонь – на волосы, пытаясь утешить её простыми поглаживаниями.

Это был предел того, что я умел; к сожалению, я никогда не был мастером утешения. Я умел писать, это да – мне было легко переносить чувства на бумагу. Иногда я мог даже произнести их вслух, если никто не смотрел.

– Может, однажды станет легче, Дэн. Может, однажды нам станет легче, – прошептала она, прежде чем отстраниться и подойти к Эразму, чтобы заставить его перестать пить. Она осторожно забрала у него бокал и придержала самого Эразма: казалось, он едва держится на ногах.

– Эразм, пока ты окончательно не отключился, может, отдашь Дэну… ну, ты сам знаешь.

Он порылся в сумке и вытащил сверток не больше книги, обернутый в простую коричневую бумагу и перевязанный грубой бечевкой. Эразм посмотрел на неё с благодарностью, а затем пояснил:

– Пару недель назад нас попросили освободить виллу. Комната Арьи оставалась такой же, какой она её оставила перед отъездом в Мегиддо… – Я хотел что-то сказать, но он, кажется, прочитал мои мысли: – Я бы никогда не попросил тебя об этом, да и Химена, считай, всё сделала сама. В общем, мы принесли тебе кое-какие вещи, которые тебе, возможно, захочется оставить у себя.

Я не знал, что в этом свертке, но взял его с комом в горле. Мне до боли хотелось открыть его, но не при них. И снова мои друзья сумели понять то, что я не мог произнести.

– Провожу этого пьяницу в ту комнату, ему лучше прилечь. А потом подумаем об ужине, – мягко сказала Химена, бросив на меня короткую улыбку.

Когда они ушли, я издал сдавленный вздох. Я был благодарен Химене и Эразму; я был уверен, что только они способны понять мои чувства. Вот уже год мой разум был в другом месте – вероятно, он навсегда застрял в том самом мгновении.

Я застрял в памяти о её последней речи и дрожащем голосе. О её словах и болезненной красоте того, что она говорила. О её влажных зеленых глазах и слезах, бегущих по бледному лицу. О её руке, заносящей кинжал, и о лезвии, вонзающемся в плоть.

Я помнил хлынувшую кровь и её майку, пропитавшуюся ярко-алым вокруг сердца. Её подкосившиеся колени. Моё остановившееся сердце. Мои бегущие ноги. Мощь её чувств ко мне, столь созвучных моим собственным.

Я помнил горькое осознание, что это последние секунды вместе. Последний слабый шепот. То, как она в последний раз открыла и закрыла глаза. Последний удар сердца, который, казалось, разорвался у меня в ушах.

Я прижался лбом к руке и зажмурился; плечи дрожали, как листья на ветру, руки тряслись, губы не слушались. Этот сверток, в котором была частичка Арьи, давил на моё сердце тяжелым камнем. Что бы там ни было, мне это было необходимо.

Я начал разворачивать его с той же нежностью, с какой когда-то касался её кожи – будто в этой бумаге была заключена её душа. Я достал пачку фотографий и листки, исписанные почерком Арьи.

Дрожащими пальцами я перебрал несколько снимков, пока не дошел до одного, на котором были мы вдвоем. Данталиан и Арья.

Мы стояли друг напротив друга, и я видел сияющие улыбки на наших лицах, хоть фото и было чуть смазанным. Оно было сделано той ночью, когда гроза застала нас на крыше виллы после одного из наших привычных ночных разговоров. Я тогда остановил её, чтобы сделать снимок, который напомнил бы нам об этом моменте.

Потому что фотографии – они хотя бы вечны. Это было всё равно что запечатлеть искру счастья в наших глазах, делая её бессмертной. Я подумал, что, возможно, одну правильную вещь – всего одну, помимо любви к ней – я всё-таки сделал.

Я сжал губы в жесткую линию, и рука моя дрогнула, когда я прикрепил фото магнитом к холодильнику. Я хотел, чтобы оно было на виду. Хотел видеть её каждый раз, когда прохожу мимо. Хотел видеть её и её улыбку.

Внезапно почувствовав дикую усталость, я рухнул на диван, откинув голову на спинку, но не сводя глаз с фотографии. С той ночи, когда мы все вернулись к своим жизням, я ни разу не говорил о ней и о том, что копилось у меня внутри.

Я закрылся, как еж, и порой мои колючки ранили, помимо моей воли, даже близких людей, но я всегда молчал. Конечно, я извинялся за свои срывы, конечно, я старался избегать их как чумы, но я ни разу не присел на ступеньку с кем-то из них, чтобы вывалить всё, что у меня в голове.

Я не знал почему. Просто не мог. Мне всегда казалось, что мои страдания значат меньше, чем боль остальных. И всё же в этот миг я впервые ощутил потребность заговорить и выплеснуть то, что меня терзало. Облечь свою муку в слова и получить уверенность, что их никто не услышит.

Я заговорил с этой фотографией так, будто говорил с ней самой.

– Не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю даже, существует ли что-то после смерти демона или же загробный мир – это иллюзия, а наша смерть – конец долгого забега. Знаешь, тьма, тишина и больше ничего… что-то в этом роде.

– В любом случае, я буду говорить так, будто ты меня слышишь. В глубине души я надеюсь на это, но с другой стороны – я бы предпочел, чтобы ты не знала, как сильно меня разбил твой поступок. Я хотел бы знать, что ты в покое. Хотя бы ты, – пробормотал я вполголоса.

Я остановился, чтобы сделать глубокий вдох и сглотнуть пустоту. Наконец, я отпустил поводья той боли, что колола меня под ребрами при каждом вздохе.

– Слово «любовь» происходит от латинского «a mors», что означает «без смерти». Знаешь, а ведь латиняне соображали: истинная любовь не знает смерти. Думаю, в мире много вещей, которые нельзя объяснить. Например – что я почувствовал в миг, когда потерял свой фатум.

– Есть и другие вещи, которых я не понимаю и вряд ли пойму когда-либо. Как можно не знать, когда случится твоя последняя ласка, последняя прогулка, последний поцелуй, последний смех или последнее «я тебя люблю». Как можно жить с осознанием того, что то, что есть сегодня, завтра может исчезнуть.

– Год назад боги помиловали меня, уничтожив проклятие. Много позже я узнал, что они вдобавок подарили мне бессмертие. Они не понимают. Зачем мне возможность целовать, если я не могу целовать тебя? Зачем мне вечность, если я не могу провести её рядом с тобой?

– Наверное, поэтому говорят, что жизнь сложна и непредсказуема. Потому что, вероятно, если ты знаешь, что это последнее объятие – ты прижимаешь крепче. Последний поцелуй ты растягиваешь как можно дольше. Последнее «я тебя люблю» ты почти кричишь, чтобы впечатать его в воздух и дышать им в надежде никогда не потерять.

– Я знаю, бывают случаи, когда знание облегчает боль, а бывает – когда чем больше знаешь, тем больнее. Поэтому я не могу сказать, смягчило бы знание о будущем удар от твоей смерти или же, как это случилось с течением времени, только усилило бы его.

– Но одно я могу сказать точно. Если бы я только мог представить нечто подобное, я бы раньше рассказал тебе правду о своей жизни. Я бы стер те гнусные слухи, что ходят обо мне и которым ты, судя по всему, поверила, даже ничего не спросив. Но я не успел, флечасо. Время поимело меня еще раз, тем же способом, что и всегда…

Я оборвал фразу и замолчал, чтобы просто подышать. Просто дышать, хотя это казалось таким сложным действием. Мне нужен был воздух. Затем я поднялся и подошел к снимку, чтобы еще раз рассмотреть его вблизи. Я склонил голову и большим пальцем коснулся той части фото, где была она.

Краем глаза я заметил через стеклянную дверь террасы, что на улице уже спустилась ночь. Вглядываясь в черноту мглы, я до боли закусил губу. Мой голос опустился до едва различимого шепота, обращенного скорее к самому себе, чем к ней.

– Я люблю тебя, флечасо, где бы ты ни была.

В ту ночь небо было полно звезд. И я улыбнулся.