Текст книги "Фатум (ЛП)"

Автор книги: Азура Хелиантус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

Я зажмурилась, чтобы не видеть, как боль искажает лицо Данталиана.

Баал удовлетворенно улыбнулся и снова повернулся ко мне. – Мы ведь договорились, я и твой муж. Он должен был ударить тебя в бок, чтобы ослабить, а потом укусить и высушить – ты бы не смогла сопротивляться, даже будь ты в сознании. Он получил бы твои силы, а я держал бы твоего отца за горло. Каждому – своя награда.

Он опустился на колени рядом со мной. – Твой муж разбил тебе сердце, крошка? Это ведь произошло на самом деле, так?

От его вкрадчивого, напевного тона кровь забурлила у меня в жилах.

Я медленно перевела взгляд с земли на его черные глаза, гадая, как же я – при том, сколько раз мои глаза были прикованы к глазам Данталиана – не разглядела в них тот же зловещий блеск.

Я заговорила тихим голосом: – Нельзя разбить то, чего не было с самого начала.

Его взгляд азартно блеснул – он был психопатом, и эта игра доставляла ему истинное удовольствие.

– Знаешь, к чему привел его отказ от нашего пакта? Он вынудил меня делать грязную работу. Делать её за него. – Он убрал прядь волос с моего лица, наверняка полную песка и перепачканную кровью, и холодной тыльной стороной ладони погладил мою всё еще пылающую щеку.

Это напомнило мне о каждом разе, когда так делал его сын.

– Мне даже почти жаль, девчонка. Ты слишком красива, чтобы умирать.

Истошный крик Данталиана был слышен даже сквозь ладонь, которой ему зажимали рот. Его удерживали уже больше пяти Молохов; они пытались увернуться от его неистовых движений, пока он рвался ко мне, стремясь защитить.

Баал поднялся и направился прямо к нему, намереваясь забрать тот самый кинжал, о котором говорил минуту назад. Мощное тело Данталиана яростно извивалось, он крутил головой во все стороны в тщетной попытке помешать отцу получить желаемое.

Я использовала это драгоценное время, чтобы повернуть кинжал, который Данталиан выронил лезвием вниз. Мне удалось сделать это довольно быстро, и я принялась тереть острой сталью по веревке, стараясь при этом не двигаться всем телом, чтобы не спугнуть стоящих за спиной Молохов.

Когда веревка достаточно истончилась, я призвала свою любимую силу, которая требовала куда меньше энергии, чем Ферментор.

Игнис.

На кончиках пальцев я ощутила прилив чего-то мощного и раскаленного; хватка веревки на запястьях начала ослабевать, пока не исчезла почти совсем. Если бы не мои пальцы, которые всё еще придерживали её, она бы уже упала на сухую землю, но никто не должен был знать, что я свободна.

– Бросьте его к остальным четырем идиотам, – желчно выплюнул Баал, сумев-таки вырвать кинжал у сына.

Снова наблюдая за происходящим, я увидела алую кровь, капающую с брови Данталиана, рану на скуле и глубокий порез на губе. Несмотря на нашу общую боль, ставшую почти единой, его глаза были устремлены только на меня.

Взгляды Рутениса, Меда, Эразма и Химены тоже были прикованы ко мне, будто в это мгновение больше ничего не имело значения. Я слышала, как они говорят, но не могла разобрать слов – то ли они были слишком далеко, то ли я была слишком слаба, чтобы слышать.

Единственное, на чем я могла сосредоточиться, – это отчаяние брата, ярость, исказившая лицо моего любимого напарника по перепалкам, дрожащие губы самой доброй девушки, что я встречала, и полный вины взор парня, который носил в сердце доброту, доступную немногим.

Не в силах выносить это болезненное зрелище, я снова опустила глаза – возможно, как трусиха – и уставилась в землю, на этот раз сосредоточившись на обломках камней и ручейках уже подсохшей крови. Мое сердце пропустило удар, и мгновение спустя я готова была поклясться, что оно остановилось совсем.

Странный ледяной ветер ударил мне в лицо, а над нашими головами тучи потемнели настолько, что всё вокруг погрузилось в мрачную, призрачную атмосферу. Я непроизвольно подняла взгляд к небу, пытаясь понять, что происходит, но увиденное меня поразило.

Снежинка опустилась мне на нос.

Вторая упала на щеку, еще две коснулись губ.

Спустя несколько минут мои темные волосы были усыпаны чудесными хлопьями снега или, как я их называла, «осколками счастья».

Ничто в жизни не приводило меня в такой восторг, как снег – уникальное зрелище природы. Я приняла его как прощальный дар.

И внезапно поймала себя на том, что улыбаюсь.

Глава 32

«Я вытерплю всё, ибо в груди моей сердце, которое привыкло терпеть боль». – ГОМЕР

Баал снова опустился на колени и впился в меня взглядом. – Ты готова сдохнуть, девчонка?

Я затрепетала от страха. Не перед ним – перед самой собой и тем, что мне предстояло сделать.

Я заставила себя опустить голову; не хотела, чтобы он подумал, будто его слова меня напугали, поэтому спряталась и от него, и от своих друзей.

Когда по моей раскрасневшейся, всё еще пылающей щеке скатилась соленая капля, я ничуть не удивилась. В конце концов, я знала об этом уже несколько недель. Но это было больно, это да.

В тот день, когда Адар прервал мой разговор с барменом, он пришел признаться мне, что я не выйду из этой битвы живой. Он хотел подготовить меня – так он сказал тем вечером – к будущему, которого у меня не будет.

Целыми неделями мне приходилось хранить этот секрет в себе; я проводила ночи без сна, вынужденная носить на лице улыбку, пока сердце обливалось слезами.

Я заставила себя нацепить вызывающую ухмылку, хотя знала: я больше не увижу, как восходит солнце после ночного дежурства, и больше не почувствую крепкий запах кофе, который Данталиан готовил мне каждое утро.

Я больше не пойду на те долгие чудесные прогулки в лесу, размышляя о том, какой кавардак в моей жизни, и чувствуя благодарность за то, что это всё-таки моя жизнь. Я больше не почувствую тепла объятий Эразма, и мы больше не сможем соревноваться, кто из нас быстрее.

Я больше не дам Химене совета по поводу её прекрасной истории любви и не спасу её из лап наших четверых домашних мужиков.

Я даже не смогу больше поцапаться с Рутенисом – лишь для того, чтобы потом улыбнуться друг другу, пока никто не видит; и больше не будет глубоких разговоров между двумя душами, которые понимали друг друга в совершенстве.

Никаких больше путешествий с Данталианом, никаких перепалок, никаких поцелуев.

Никакого торта «Красный бархат» на мой день рождения, никакой улыбки отца, никаких прикосновений Ники к коленям, когда она пыталась утешить меня как могла, и никакой больше песни, спетой во всё горло вместе с Эразмом.

Больше не будет ничего, потому что финал умеет быть столь же жестоким, как последний взмах ресниц, который нам дозволяет время.

Пузырь, в который я себя заточила, внезапно лопнул, когда я позволила эмоциям затопить меня, а затем решила поднять на него взгляд, зная: время игр только что закончилось.

Пришло время реализовать вторую часть плана.

Краем глаза я заметила отблеск синевы на своих волосах.

– Нет, битва только началась.

Анемои.

На этот раз я не стала их сдерживать, я дала им полную свободу. Позволила им обрушиться на него и на Молохов, уничтожая большую часть. Снежинки замерли, темное небо рухнуло на нас, огни фонарей вдалеке разом погасли, и тьма накрыла весь город, будто тени поглотили его.

Единственным светом были мощные молнии, сотрясавшие небо оглушительным и угрожающим грохотом, прежде чем ударить по руинам Мегиддо. Резкий порыв ветра взметнул песок, пряди волос продолжали яростно хлестать меня по лицу, и было почти невозможно разглядеть, что происходит вокруг.

Я была единственной, кого не привел в ужас и оцепенение гигантский ураган, который мало-помалу надвигался на нас. Сбежать от него было невозможно.

В считаные секунды разверзся истинный Апокалипсис.

Оглушительный грохот очередной молнии, ударившей в нескольких метрах от меня, заставил меня вздрогнуть, а последовавшая за ним фиолетовая вспышка стала одной из самых пугающих вещей, что я видела в жизни. Земля задрожала за мгновение до того, как взрыв песка и обломков швырнул всех присутствующих, включая меня, на метры прочь от того места, где мы стояли.

Когда я рухнула на землю, я стиснула зубы от двойной боли, которую почувствовала: своей и Данталиана, где бы он ни оказался.

Я поднялась с трудом, моя жизненная энергия была на исходе, но я не могла позволить себе остановиться или терять время. Я была единственной, кто мог остановить ураган и спасти свою команду – тех, кто доверился мне. Не знаю, где я нашла силы добежать до того места, где все мои друзья лежали на земле, закрыв лица руками и обреченно глядя на надвигающуюся угрозу.

Ураган за моей спиной был настолько мощным, что я едва удерживалась на ногах.

– Арья, что ты творишь?! Беги! – проревел Эразм, на котором теперь была черная майка, прикрывавшая его человеческий облик, пока Мед стаскивал второй облегающий костюм, надетый как раз на такой случай.

Разумеется, я его не слушала. Я обернулась и закрыла глаза, слыша лишь, как любимые люди кричат мне спасаться, и яростный свист ветра. Я раскрыла ладони, расслабляясь, и с глубоким вдохом собрала те крупицы жизненной энергии, что у меня остались. Если я не смогу остановить собственную силу, руины и город будут стерты с лица земли, и мы погибнем.

Я должна была справиться любой ценой. В последний раз.

Анемои, прохибе.

Меньше чем в шаге от меня ураган сменил направление и стал втягиваться обратно в темные тучи, возвращаясь туда, откуда пришел. Усталость взяла верх, и я едва не пошатнулась, когда оборачивалась; веки стали тяжелыми, а температура тела резко упала.

Держись, Арья. Еще немного, еще совсем чуть-чуть.

Все они лежали на земле. Кто-то был ранен, но жить будет; кто-то изувечен, у кого-то под кожей застряли обломки, принесенные ветром. Подсохшая кровь и песок смешались на лицах; ни у кого не обошлось без мелких порезов и неглубоких ран по всему телу.

Однако в их взглядах читалось облегчение.

Астарот и Адар, напротив, знали: худшее впереди. Это еще не конец.

Я перевела взгляд на Баала. Он лежал в нескольких метрах от остальных, тяжело раненый, но живой. Длинный кусок дерева пронзил его живот, серая майка насквозь пропиталась кровью; поток багрянца усилился, когда он с нечеловеческим криком резко вырвал обломок из своего тела.

Он поднялся с трудом, но всё же сумел бросить на меня взгляд, полный ледяной ненависти. Затем его взор переместился мне за спину. И когда его глаза заблестели, мое сердце остановилось – я догадалась, в чем причина. Краем глаза я оглянулась.

Последние ошметки его армии Молохов наступали на нас; их было чуть больше двухсот. Победить их в рукопашном бою было невозможно, учитывая состояние моей команды.

Но я этого ждала, я не была удивлена.

Астарот предсказал всё, хотя Баал и верил, что застал нас врасплох.

Меня удерживало на ногах лишь знание: даже если единственное, чего я хочу – это сдаться, сопротивление – единственный способ позволить моим друзьям и Данталиану выбраться отсюда живыми. Жизненной энергии почти не осталось, но этого должно было хватить.

Направив ладонь в сторону второй половины легиона демонов Баала, я решила действовать, пока усталость окончательно не сморила меня.

Ферментор.

Их уверенная походка резко прервалась, и всех разом отшвырнуло назад.

– Сожалею, но, кажется, твои марионетки временно вышли из строя, – иронично бросила я, хотя голос мой звучал тихо и хрипло.

Я увидела, как Данталиан улыбнулся, несмотря на кровь на лице и рану на губе.

Баал остался один на один со мной, но этого было мало: Молохи скоро вернутся, а у меня не было сил снова использовать способности, чтобы убить их – я отбросила их лишь на волосок. Я знала, что делать, знала давно, но найти в себе мужество было непросто.

Я не хотела искушать судьбу и тратить последние крохи сил на то, чтобы дойти до него; поэтому я нащупала браслет-змею на щиколотке, который еще не использовала. Змея по моему приказу обвилась вокруг кинжала, который Баал носил на черном поясе, и, воспользовавшись его замешательством от боли, я рванула его к себе.

Кинжал оказался у меня в руках, а Баал повалился на спину. Эразм и остальные смотрели на меня в замешательстве, но молчали, предвкушая зрелище – они думали, я убью его этим кинжалом. И мне чертовски этого хотелось, но, растратив остатки энергии, я бы тут же умерла, оставив их один на один с последними Молохами, у которых появился бы лишний повод растерзать мою команду.

Сделай я это – ни одна из сторон не победила бы. Если мне в любом случае суждено принести себя в жертву, я предпочитала уйти, зная, что оставляю их живыми и невредимыми.

Я сделала глубокий, но дрожащий вдох, приковывая к себе взгляды присутствующих. – Мне нужно сказать вам кое-что, и слушайте внимательно, потому что второй раз я этого произнести не смогу. Нам дано лишь это мгновение, и у нас совсем мало времени до того, как вернутся Молохи.

Люди, которых я любила до глубины души, ради которых готова была на любое безумие – вроде того, что собиралась совершить сейчас, – обменялись растерянными взглядами. Моему отцу хватило одного столкновения наших глаз, чтобы всё понять; он тут же рванулся ко мне – по крайней мере, попытался. Его перехватили Азазель и один из демонов его легиона, не давая ему до меня добраться и помешать. Он умолял меня взглядом, велел не делать этого, заклинал найти другое решение.

А я искала его повсюду, вдоль и поперек, но другого пути просто не существовало.

– Как бы горько мне ни было это признавать, в одном Баал был прав: его сын разбил мне сердце – всеми способами, какими только можно что-то разбить, и даже не один раз. Я давно знала, что среди нас есть предатель, и начала подозревать каждого, даже собственного брата, но мне и в голову не могло прийти, что человек, который каждое утро готовил мне завтрак, был тем самым, кто травил меня день за днем. Я не верила, что можно так искусно лгать. Когда я узнала правду, я поняла, каково это – быть поглощенной той тьмой, о которой он сам твердил мне месяцами. Я думала, что влюбилась, но со временем осознала: это слишком слабое определение для того, кто всеми силами пытается спасти предавшего его человека. Я поняла, что люблю его именно в тот миг, когда начала вытаскивать его из этой тьмы, не зная, что вскоре он сам меня туда швырнет. Вероятно, именно так и любят по-настоящему – отдавая всё и не надеясь получить то же самое взамен…

Мне пришлось замолчать, чтобы перевести дух – ком в горле мешал говорить. Я была вынуждена сдерживать слезы, ведь они стали бы явным доказательством того, что должно произойти, но я никак не могла унять дрожь своих губ.

Взгляд Рутениса стал колючим. – Арья… – предостерегающе произнес он.

– Арья… – Голос Химены сорвался еще до того, как она закончила фразу.

Данталиан застыл, словно оцепенел; он не мог вымолвить ни слова.

Его взгляд, впрочем, всегда умел говорить куда больше, чем его губы, и в эту секунду его золотистые глаза шептали мне всё самое прекрасное, что только можно было сказать.

Я слишком долго бежала от реальности, и теперь, когда я добралась до финишной черты, в этом больше не было смысла.

Данталиан был моим фатумом, и я была рада, что это так: это придавало финалу нашей истории тот горько-сладкий привкус, который был ей необходим.

– Есть вещи, от которых просто нельзя убежать, и нам остается лишь принять их. – Я сглотнула, пытаясь прогнать этот чертов ком, но он и не думал уходить.

Эразм нашел в себе силы подняться на ноги. Несмотря ни на что, он выглядел очаровательно со своим хмурым лицом, а его голубые глаза блестели, хоть и были полны слез. – Ты не посмеешь…

Его голос постепенно затихал – он не мог подобрать слов, чтобы описать то, что пришло ему в голову и что казалось пугающе близким к правде. Несмотря на то что его лицо отражало лишь боль, его неземная красота оставалась прежней, и я постаралась как можно четче запечатлеть её в памяти, взглядом обводя его черты, чтобы запомнить их на всю жизнь.

– Amor meus. – Я никогда не называла его так, как он называл меня, и голос мой дрогнул.

Было правдой то, что мы не можем убежать от определенных вещей, как бы ни пытались всю жизнь, и в конечном счете именно они нас объединяли. Судьба, боль и любовь были тем, что нам оставалось лишь принять; сражаться с ними было бесполезно.

Они находили бы нас всегда, в любом уголке мира и в любом измерении, а когда мы снова оказывались с ними лицом к лицу, мы всё равно были слишком измотаны, чтобы бежать опять.

Рутенис пытался подняться, несмотря на окровавленную рану на ноге, словно в этот миг боль потеряла всякую ценность.

Данталиан уже стоял на ногах, переводя взгляд с меня на кинжал; казалось, для него вокруг больше никого не существовало. Я почувствовала в своей голове его голос – он звал меня, приковывая мое внимание, и я посмотрела на него в ожидании слов.

– Флечасо, что ты делаешь? – Его голос звучал отчаянно.

Я опустила взгляд на лезвие и больше не смогла сдерживать слезы. Они медленно покатились по моим щекам, и это было странное чувство – выплескивать свою боль через что-то, что не было жестоким или губительным. – Я слышала фразу, что вся жизнь – это вопрос любви. За эти месяцы я поняла, что истинная любовь – это бесконечная жертва, когда мы ставим свои чувства превыше всего. Даже превыше самих себя. Я бы хотела, чтобы существовал другой способ спасти вас, хотела бы, чтобы существовала судьба, где я не вынуждена ставить вашу жизнь выше своей, но её нет… и мне так жаль…

С того мига, как я договорила, время для меня словно замедлилось.

Эразм рванулся ко мне, но его худощавое тело перехватил Аид. Он заломил ему руки за спину, и как бы брат ни вырывался, Аид не давал ему приблизиться ко мне, не давал изменить ход предначертанной участи.

Его невнятные крики казались мне далекими, будто доносились за тысячи световых лет, но его влажные голубые глаза, искаженные отчаянием, я запомню навсегда.

Рутениса обездвижил Никетас: он продолжал давить ногой на его раненую голень, заставляя стоять на коленях. Взгляд Рута был яростным, его прекрасные кобальтово-синие радужки сменились кроваво-красными, зубы оскалились, а голос не переставал умолять отпустить его, чтобы он мог прийти и спасти меня.

Несколько демонов из легиона Аида окружили Меда, но тот не сдавался и продолжал угрожать им смертью, если они немедленно его не выпустят. Поняв, что они этого не сделают, он, как и остальные, принялся умолять меня, твердя, что мы найдем другой способ победить Баала.

А я лишь улыбалась, зная, что это не так.

Я видела, как они молят меня теми же глазами, что прежде сияли весельем, – глазами, которые сопровождали меня месяцами в наших бесчисленных приключениях.

Азазель отпустил моего отца, который всё так же бесполезно и яростно приказывал своим демонам его освободить, чтобы перехватить Химену и прижать её к себе; глазами он безмолвно благодарил меня, пока его дочь билась в тисках отчаяния и просила не оставлять её одну.

Реакция Данталиана стала для меня ударом милосердия – тем, что окончательно меня истерзало.

Его заставили рухнуть на колени после жестоких ударов Астарота и Адара. Они его обездвижили, а он лишь отчаянно мотал головой, безмолвно умоляя меня не делать глупостей. Его губы лихорадочно шевелились, и я не могла разобрать слов, хотя он орал во всё горло так, как я никогда прежде не слышала. Его глаза потухли, в них не осталось ничего, кроме страха.

То, что читалось в его умоляющем взоре, невозможно было описать словами, но это причинило мне самую сильную боль в жизни. Пусть это не было физическим страданием, я знала, что разделяю его с ним. Страх расколол его надвое в том же месте, где он расколол меня, и я была уверена, что этот разрыв уже никогда не срастется.

Поскольку Адар зажал ему рот ладонью, пытаясь хоть как-то его утихомирить, Данталиан решил заговорить со мной единственным способом, который я не могла проигнорировать – он грубо ворвался в мой разум, пытаясь спасти меня.

Спасти меня от самой себя.

– Умоляю, флечасо, не оставляй меня! С тех пор как ты рядом, ты разогнала окутывавшую меня тьму и принесла свет в мою жизнь. Прошу, не ненавидь меня настолько, чтобы обрывать свою!

Он продолжал выкрикивать эти слова у меня в голове.

– Прошу тебя!

Он смотрел на меня с мольбой, заклинал так, как никогда и никого прежде.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как утопить свою боль, а вместе с ней и частичку его боли, в слезах.

Я надеялась, что однажды они смогут меня простить; надеялась, что однажды он сможет меня простить.

Я подняла руку и вонзила лезвие себе в сердце. Боль была раздирающей, ноги перестали держать мой вес. Я мешком рухнула на колени. Но та агония была ничем по сравнению с тем, что я испытала, вырывая сталь из грудной клетки. Но я должна была это сделать.

Я услышала, как кинжал с глухим звоном упал рядом, но мне было уже наплевать.

Я знала, что смерть не придет мгновенно, хотя человеку хватило бы и пары секунд. Нам, демонам, требовалось больше времени – не знаю точно сколько, но я была уверена, что эта мука еще потянется за мной.

Спина грубо коснулась каменистой земли. Я проигнорировала жжение от острых камешков, царапавших кожу; я чувствовала лишь, будто тысячи других невидимых лезвий с неистовой силой полосуют мою рану, из которой густо и тяжело вытекала кровь.

В ушах зазвенело. Ферментор быстро выветривался из моих рук. Пожалуй, это было странно, но я чувствовала, как мои силы восстают против того, что я совершила.

– Нет, Арья! – Данталиану наконец удалось вырваться из хватки Адара и Астарота. В его голосе была мука, не имевшая никакого отношения к его собственному телу.

Вскоре его лицо появилось перед моим взором. Красивое как всегда, хоть и перепачканное кровью, с застывшим на нем выражением первобытного ужаса. Его большие теплые ладони тут же обрамили мое лицо; он гладил меня, пытаясь хоть немного унять это чудовищное страдание. Я почувствовала, как он обнимает меня, и тот самый покой, о котором все твердили, не заставил себя ждать.

Я не слышала, что именно он кричал с таким надрывом – вокруг стоял невообразимый шум, – но, честно говоря, мне было всё равно. Я была в руках Данталиана, который, как бы я ни пыталась это отрицать, оставался любовью всей моей жизни. Это были наши последние мгновения. И я просто хотела ими насладиться.

Интересно, что они все думают обо мне сейчас?

Я не хотела быть героиней и уж точно не хотела вызывать жалость: я просто хотела спасти своих друзей. Надеюсь, однажды они поймут мой выбор. Но худшее было еще впереди.

Только объединив силы Данталиана с моими, мы могли победить Баала, потому что у меня одной не хватило бы энергии использовать их на полную мощь. Он должен был завершить мой труд, спасти наш отряд и привести его к победе, использовав мои способности, чтобы стереть с лица земли последние сотни Молохов.

И для этого, чтобы передать ему мои силы, была необходима моя смерть.

Астарот знал об этом давно. Он пытался изменить ход событий, но тщетно: битва всегда заканчивалась одинаково – Баал захватывал власть в Аду после гибели больше половины отряда, включая нас шестерых. Тогда у него возник план, который мог дать нам шанс на победу, и когда Адар рассказал мне о нем, мне не потребовалось и двух секунд, чтобы решиться.

Я пожертвую собой, чтобы спасти их.

Адар тогда уточнил, что «спасти всех» означает спасти и Данталиана, и мне хочется улыбнуться, вспоминая свой ответ. «Он – как раз одна из причин, почему я это сделаю», – сказала я тогда, будто это было само собой разумеющимся.

Так фатум окончательно подтвердился. Астарот каждый день проверял линии будущего, и с того момента оно больше не менялось.

В последующие дни первое, о чем я думала, – это всё то, что я оставляю, и всё то, чего так и не успела попробовать. Возможно, я не сделала в жизни всего, что хотела, но я была уверена: самое важное я всё-таки испытала.

Я прожила множество крошечных фрагментов жизни, которые дали мне понять: жить, пусть это порой сложно и больно, всё же стоило.

Мы не можем позволить боли забрать нашу жизнь раньше срока. И, возможно, в страданиях всё-таки был смысл. Каждая эмоция заслуживала того, чтобы её почувствовали и прожили, как и каждое чувство, ведь они – часть пути любого существа.

А покой… покой, рано или поздно, всё равно придет. Так что стоило жить и чувствовать – чувствовать до костей, – прежде чем уйти.

Я закашлялась, выплевывая кровь, даже не понимая, откуда она берется. Тьма вокруг сгустилась; должно быть, я закрыла глаза, сама того не заметив. Данталиан встряхнул меня за плечи, заставляя их открыть. – Арья, даже не вздумай!

– Данталиан… – с трудом прохрипела я.

Он погладил мою щеку тыльной стороной ладони, и я снова встретилась с его глазами, полными ужаса. Его мощное тело била дрожь.

– Я здесь, я здесь, с тобой! Я всегда буду рядом, я тебя не оставлю.

– Ты должен… – голос подвел меня на несколько секунд из-за вспышек в груди, пронзавших при каждом движении. Связки отказывались повиноваться моему желанию говорить. – Перед тем как я уйду… ты должен… позволить мне показать тебе… кое-что.

Он неистово затряс головой и нервно забормотал: – Нет, ты никуда не уйдешь! Покажешь мне, как только поправишься.

Его голос ломался от избытка чувств. Он никогда не умел их проявлять, а тем более – справляться с ними. Его глаза никогда не были такими влажными и красными; мне казалось невозможным, что я никогда не увижу слез, бегущих по его щекам, дающих выход его боли.

В каком-то смысле мне показалось правильным плакать за него. За слезы, которые он не мог пролить; за боль, которой он не мог дать волю; за ярость на нашу общую судьбу и за нашу любовь, которой нам предстояло сказать «прощай».

Это окончательно подтвердило ему: настал конец, и он не может меня спасти. Наше время истекло именно тогда, когда мы только-только начали им дорожить.

– Ты никуда, блядь, не уйдешь! Это приказ, поняла?! – прорычал он.

Я странным образом сумела улыбнуться, пока горячие капли покидали мои глаза и бежали по щекам, замирая на губах. – Судьба не принимает приказов, любовь моя…

Эта фраза стоила мне огромных сил. Мой голос превратился в едва слышный хрип; каждая часть моего тела была настолько измотана, что я чувствовала, как жизнь выскальзывает из рук, словно мыло.

– Останься со мной, прошу тебя… Останься, – шептал он, и его нежные руки блуждали по моему телу.

Он ласкал меня так, будто хотел запомнить кончиками пальцев каждый мой изгиб, каждый шрам и каждую родинку, чтобы навсегда унести меня с собой, поселить в шаге от своего сердца. Словно он не делал этого достаточно до сего момента.

Он двигался так, будто хотел остановить время, заморозить его и поместить в стеклянный шар, в который он мог бы заходить всякий раз, когда от тоски по мне у него будет перехватывать дыхание.

Но жизнь никогда не давала второго шанса, и мы оба это знали.

– Я отказываюсь верить, что для нас нет иного фатума, – в отчаянии пробормотал он, продолжая ласкать меня так, словно от этого зависела его собственная жизнь.

Я чувствовала такую слабость, будто парю над землей. Чем больше проходило времени, тем дальше я улетала – туда, где никто не сможет меня достать.

Я услышала, как он тяжело сглотнул. Он говорил со мной лишь потому, что не мог принять факт: скоро это станет невозможным. Он пытался удержать меня здесь, с собой, не дать мне уйти. – Значит, это правда? Ты в меня влюбилась?

Еще одна одинокая слеза прочертила след по холодной коже щеки. – С самого первого дня, как увидела тебя… я поняла, что моя ночь без звезд… принесет мне… немало бед.

Я подействовала, не раздумывая: настал идеальный момент для моей последней задачи.

Я закрыла глаза и вошла в собственный разум, приближаясь к той металлической двери, что возникла передо мной много месяцев назад. Впервые я открыла её без малейших колебаний, и окружившая меня тьма оказалась куда более уютной, чем я ожидала. На другом конце ветхого и опасного моста, соединявшего нас, меня ждал Данталиан – будто знал, что мы встретимся именно здесь.

Впервые я бросилась к нему так же, как он бросился ко мне, и мы встретились на полпути.

Я не дала ему времени осознать мои намерения: я взяла его руку в свою, установила прочную связь и обрушила на него всё, что я к нему чувствовала, – всё то, что сопровождало меня месяцами и что я от него скрывала.

В густой тьме, окружавшей нас, вспыхнул ослепительный свет.

Это был взрыв ярких красок после месяцев серой бледности. Каждая наша точка – физическая и ментальная – слилась воедино, будто наши души стали одной, и я больше не понимала, где заканчивается он и где начинаюсь я.

Я позволила ему увидеть во мне всё: все мои воспоминания и все эмоции, каждый раз, когда я чувствовала себя раненой, и всю ту боль, что я испытала, узнав о его плане. В то же время я чувствовала, как его тело дрожит рядом с моим, а его нежные руки продолжают без устали меня ласкать. Тень улыбки тронула его губы; было так трогательно видеть, как он упивается тем, что его кто-то любит – возможно, впервые в жизни. Он был в изумлении: его приоткрытый рот и золотистые, всё еще влажные глаза, прикованные к моим, были тому доказательством.

Пользуясь его мимолетным замешательством, я вырвала собственные силы из своего этера, хотя ощущение было ужасающим. Ледяная пустота заполнила место, которое всегда было полным, где я всегда была уверена, что найду свои силы. Единственную память, что осталась у меня от моей прекрасной мамы. Причину, по которой она оставила меня; то, ради чего она принесла себя в жертву – в точности как я.

Пока я смотрела, как передо мной парит фиолетовая сфера, заключающая в себе все три мои способности, чувство вины терзало мне сердце. Я была уверена, что мама гордилась бы моим поступком – она всегда гордилась всем, что я делала, даже моими ошибками, и всё же… Отдать свои силы кому-то другому было всё равно что перечеркнуть смысл её смерти, которая до этого момента оставалась единственной причиной, позволявшей мне не жить под гнетом изнуряющего чувства вины.

У меня оставалось совсем мало времени, чтобы выбраться оттуда, поэтому я развернулась и бросилась прочь от него. Захлопнув за собой дверь, я на миг задержалась, чтобы погладить холодный металл, впервые ощущая его под пальцами – своего рода молчаливое прощание. Как только я вернусь в реальность, дверь будет уничтожена, а наша связь растворится, потому что я умирала.

– Арья, что ты наделала?! – изумленно выкрикнул он, захлебываясь от мощи моих сил. Рука, поддерживающая мою голову, напряглась, его мускулы задрожали от усилия удержать мои способности, ставшие теперь его, и я наконец снова открыла глаза. Первыми цветами, что я увидела, были фиолетовый и синий. Это были не глаза и не одежда, а молнии, освещавшие ночь, что необъяснимым образом пала на это место и не имела ничего общего со временем на часах. Всё это было делом рук моих сил, с которыми Данталиан не мог совладать – настолько мощных, что они меняли погоду в этом слабом и ничтожном мире.