Текст книги "Фатум (ЛП)"

Автор книги: Азура Хелиантус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Те слова, что я шептала ему, когда он балансировал между жизнью и смертью. Слова, о которых я всем сердцем надеялась, что он их не помнит, потому что так было бы лучше.

Я нежно гладила его, заботилась о нем, шептала вещи, которые мне не свойственны, лишь бы не дать ему уснуть.

Я думала о том, сколько раз его руки касались меня – намеренно или нет, – и о том, что не было ни единого раза, когда бы мое сердце не сжималось в ответ. О том, сколько раз мои внутренности скручивало от ощущения его тепла, о каждом случае, когда сердце пропускало удар от страха, что с ним что-то случится, и о тех моментах, когда оно начинало биться быстрее, стоило его пальцам коснуться моей кожи.

Неужели действительно так легко лгать – притворяться, что любишь человека так сильно, что готов отдать ему весь мир, а потом оставить всё себе?

От него у меня осталось немного: разве что память о паре искренних улыбок, вкус его губ на моих, тепло его рук на коже и та нежность, с которой он часто убирал волосы с моего лица, чтобы лучше меня разглядеть. В общем, ничего, кроме воспоминаний. Воспоминаний, которые будут медленно исчезать день за днем, как песок, ускользающий сквозь пальцы, песчинка за песчинкой – и ты ничего не можешь сделать, чтобы удержать их, даже если сожмешь кулак крепче.

– Вот и готово. – Он вырвал меня из печальных раздумий, с победной улыбкой потирая руки, а затем обернулся ко мне. – Молодец, теперь наше ложе готово. – Мне очень хотелось сказать это иронично, чтобы голос прозвучал ядовито и весело, но вышло совсем не так.

Мой голос прозвучал тихо, хрипло и дрожаще, а в глазах я чувствовала странный жар – предвестник множества слез, если бы только я могла их пролить. К сожалению, лгать я никогда не умела.

Его взгляд помрачнел, когда он заметил мою печаль. – Что случилось, флечасо?

Одним коротким шагом он сократил расстояние между нами и взял мое лицо в ладони – такие теплые и мягкие, что я была совсем не прочь этих ласк, хотя должна была его ненавидеть и чувствовать брезгливость. Руки, которые я должна была воспринимать как приговор, а не как спасение. Но мое сердце всё ещё упрямо верило, что они справятся – смогут спасти меня и вырвать из лап судьбы. Хотя это было невозможно.

– Ничего.

Я попыталась отвернуться, ускользнуть от его пронзительного взора, но крепкая хватка не позволила. Он укоризненно посмотрел мне в глаза за ту ложь, что сорвалась с моих губ.

– Арья, не лги мне. В чем дело?

Он придвинулся ближе, всё так же внимательно следя за тем, чтобы наши губы не соприкоснулись. Впился голубыми глазами в мои, словно подыскивая ключ, чтобы вытащить наружу всё то, что я прятала в самом темном углу своего разума – в комнате, которую мне пришлось запереть на замок, лишь бы он никогда туда не вошел.

Но не это опустошило меня эмоционально. И даже не осознание того, что его взгляд обладал невероятной силой рушить стены, которые я воздвигла для защиты. Меня добило то, что я видела его розовые губы так близко и, несмотря ни на что, желала, чтобы он меня поцеловал. А в следующее мгновение вспоминала о проклятии, наложенном на него задолго до нашего знакомства, которое в итоге коснулось и меня. Заслуженная кара для него – и участь, ждавшая меня.

– Я не хочу об этом говорить. – Я сбежала от его взгляда и прикусила губу, заставляя себя молчать, хотя больше всего на свете мне хотелось обратного.

На несколько минут он прижался своим лбом к моему. Его дыхание щекотало лицо, тепло его кожи согревало мою холодность, но в тот миг, когда я начала получать от этого удовольствие, он сменил тактику. Он приник к моему уху и заставил уткнуться лицом в изгиб его шеи – в место, где я бы с радостью осталась навсегда. Там, окруженная ароматом морской соли и меда, согреваемая теплом его тела и его ладонью, поглаживающей мой затылок, я чувствовала, как страх понемногу отступает. Я подумала, что, несмотря ни на что, мне будет его не хватать. Всего этого… мне будет не хватать.

Если бы жизнь даровала нам возможность останавливать определенные мгновения, упаковывать их и прятать в стеклянный шар, чтобы проживать заново всякий раз, когда нахлынет нужда, боль, тревога или паника, – мир стал бы куда проще. Но жизнь не привыкла ничего дарить. Напротив – она только забирает.

– Мне хотелось бы стать для тебя тем чувством безопасности, которое испытываешь, когда идешь по своему дому ночью, в полной темноте, и тебе не нужно нащупывать стены руками из страха врезаться, потому что ты знаешь в этом месте каждый уголок. – Он продолжал медленно перебирать пальцами мои волосы, вызывая дрожь и мурашки. – Я жажду того, чтобы ты знала меня так глубоко, чтобы могла идти сквозь тьму, что я ношу в себе, не боясь пораниться. Но я понимаю, что для тебя, возможно, еще слишком рано.

В горле внезапно пересохло, и мне пришлось сглотнуть. – Да, еще слишком рано. «Никогда», – хотелось ответить мне.

На его лице проступила горечь. – Но ты должна пообещать мне, что рано или поздно у тебя получится. Обещай мне, что у нас получится.

– Обещаю, – я улыбнулась как можно убедительнее, зная, что училась лгать у лучшего.

– Эй, голубки! Вижу, вам всё-таки удалось собрать палатку.

Рут спрыгнул со ступеньки, пролетев метр или два, и приземлился с кошачьей ловкостью и задорной усмешкой на лице. В одной руке он держал колонку, в другой – смартфон. Я кивнула в сторону Данталиана: – Это он, на самом деле. Я сдалась.

Рут закатил глаза. – Я и не сомневался. Ты и терпение – вещи несовместимые.

Он сосредоточился на тяжком труде – подключении одного гаджета к другому. Медленно, очень медленно он учился ладить с современностью. Вскоре после него пришли Эразм и Химена; они развели костер, который залил весь двор теплым светом, и жар пламени немного разогнал холод опускающегося вечера. Мед разложил подушки и одеяла в трех палатках и упер руки в бока, как ворчливый старик.

– Сдается мне, единственная пара, которая точно будет спать вместе, – это Данталиан и Арья, раз уж вы официально муж и жена. – Он вскинул бровь в тот момент, когда я сморщила нос, а чертяка ухмыльнулся.

– Само собой, – иронично бросила я, ни капли не радуясь такому решению.

Могу я сказать, что в данном случае замужество меня нисколько не огорчает?

Сделай милость, завали хлебало!

Технически оно и так закрыто, флечасо. Я же не ртом с тобой разговариваю.

Я наградила его испепеляющим взглядом, от которого он лишь рассмеялся. Ну и идиот.

Рут посмотрел на гибридку и по-хозяйски подошел к ней, обращаясь к другу и волку тоном, не терпящим возражений: – Ни ты, ни твой волчонок с ней спать не будете. Я не позволю вашим грязным тушам даже коснуться её, ясно?!

Она округлила глаза, а её щеки залил румянец. – Я не буду спать с тобой.

– У тебя нет выбора. Либо со мной, либо на кустах. – Рут пожал плечами. – Ты мне его только что дал – выбор! – Ты серьезно спала бы на кустах? – Он скептически на неё посмотрел, и молчание Химены в ответ было красноречивее любых слов. – Вот именно. Так что помалкивай.

Мед кивнул – он был совсем не против спать со своим парнем. Они-то, по крайней мере, были парой официально. – Отлично! Тогда начинаем вечер.

– Какую песню желаешь? Тебе выпала честь выбрать первую. – Рут шутливо поклонился гибридке. Та сначала задумчиво постучала пальцами по подбородку, а потом просияла. Она выхватила телефон из рук Рута, заработав от него гневный взгляд, и когда музыка заиграла, она издала вопль, идеально описывающий охвативший её восторг.

Эразм начал притопывать в такт, а Мед принялся непроизвольно покачивать головой, кажется, сам того не замечая. Постепенно музыка захватила всех, включая меня. Сопротивляться было невозможно. Не знаю, как и с кого это началось, но мы оказались в импровизированном «паровозике», который зазмеился по всему двору. Я чувствовала руки Данталиана на своих бедрах – хотя им следовало быть на плечах, – но решила не обращать внимания и последовала примеру Рута, который шел впереди меня, покачиваясь в ритме музыки. Слово за словом, ритм за ритмом – тревога и страх перед близким концом, казалось, стекали с наших тел и испарялись на полу.

Паровозик рассыпался, и мы разделились на три пары – такие похожие со стороны, но такие разные внутри. Наблюдая за нами все эти месяцы, я поняла, что нас объединяло нечто прекрасное, но пугающее. Каждая пара состояла из двух влюбленных, окутанных одними и теми же тенями.

Я смотрела, как Эразм начинает жестикулировать, изображая слова песни, при помощи Меда, который хохотал во всё горло, и думала: правда ведь, в конце концов мы любим тех, с кем снова становимся детьми. За всем этим наблюдал Рут с самым счастливым видом, какой я когда-либо у него видела, продолжая танцевать и кружить свою любимую. Когда его синие глаза встретились с моими, его губы изогнулись в искренней улыбке – будто он обрел покой, который долгое время казался ему недостижимым. И я была рада за него, поэтому ответила такой же яркой улыбкой.

Внезапно я оказалась прижата к груди Данталиана; одна его рука лежала на моей пояснице, а тыльной стороной другой он ласкал мою щеку. Наши глаза – такие разные, и дело было вовсе не в цвете – казались скованными чем-то глубоким. Тем же притяжением, что заставляет два магнита сближаться до состояния единого целого, а затем резко отталкивает, не давая даже соприкоснуться.

Мы были как два магнита. Мы не могли быть врозь – эта мысль приводила в ужас, – но близость порождала нечто настолько острое, что снова разбрасывала нас в стороны.

Месяцами я смотрела на него глазами человека, убежденного, что видит нечто реальное и неизменное; с наивной уверенностью того, кто верит, что знает всё и больше ничего не откроет. Это неизбежно заставляло нас видеть вещи в искаженном свете.

Но однажды я наконец открыла глаза и увидела его по-настоящему – таким, какой он есть, а не тем, кем его считало мое влюбленное сердце. Больше не было бабочек в животе или натянутых нервов, которые не отпускали часами после ссоры; исчезло желание обнять его, когда он погружался в свои глубокие думы, и дрожь в мышцах от страха его потерять.

Я смотрела на него только глазами, а не сердцем, и он стал для меня таким же, как и все остальные.

Кончиками пальцев он нежно коснулся моих губ, словно я была драгоценным камнем, который в любой миг может разлететься на тысячи острых осколков. Он снова положил руку мне на затылок и притянул к своей груди, заставляя обнять его – должно быть, понимал, что сама я этого уже не сделаю. Я прижалась щекой к его ключице и почувствовала на макушке его теплое дыхание; он коснулся губами моих волос – то ли вдыхая мой запах, то ли просто целуя там, где это было позволено.

В тот день я позволила себе насладиться этим без лишних слов, возможно, впервые осознавая, что когда-нибудь это станет лишь воспоминанием.

Мое внимание привлекла Химена: она сбивчиво и страдальчески повторяла имя Рутениса. Я посмотрела на него, и мое сердце болезненно сжалось: он опустился на колени, понурив голову, плечи его были ссутулены под невидимым гнетом, будто он от чего-то мучился.

Мне не нужны были объяснения или веские причины для такой реакции. Когда живешь с болью утраты, зачастую нет никакого повода, способного объяснить этот внезапный приступ горя – он просто обрушивается на тебя, лишая возможности жить нормальной жизнью.

Иногда так бывает: боль бьет тебя наотмашь по лицу, и от этих ударов не скрыться – станет только хуже. Остается лишь сдаться, позволить ей избивать тебя и надеяться, что скоро она истощится.

Вероятно, близость битвы и страх потерять всё, что он с таким трудом обрел за эти месяцы, обострили ту боль, которую он и так носил в себе каждый день.

Я видела, как Химена обняла его сзади, потирая его руки своими ладонями – скорее чтобы растопить тот лед, что сковал Рутениса изнутри, чем чтобы согреть кожу в прохладный осенний вечер. Он растворился в этом утешительном объятии, его лицо, искаженное страданием, вскоре скрылось в её мягком свитере. Я впервые задумалась о том, что каждый из нас страдает, пусть и по разным причинам. И какими бы разными мы ни были, мы все под одним небом.

Все – жертвы одной судьбы.

Эразм откашлялся, словно понимая, что вечер безнадежно испорчен. – Думаю, пора спать. Завтра будет тяжелый день. – Он бросил взгляд на Химену, которая недовольно сморщилась при мысли о предстоящей изнурительной тренировке. – Да, пожалуй, мы заслужили немного отдыха. – Мед посмотрел на меня взглядом, который для остальных был нечитаем, но для меня – ясен как день.

Он словно говорил, что следующие дни станут Адом на земле. Война неумолимо приближалась, время бежало вперед, и мы не могли его остановить; я была уверена, что дальше дни полетят еще быстрее. Тик-так. Тик-так.

Рутенис промолчал, что было странно при его обычной болтливости. Он скрылся в палатке, которую делил с Хименой; она последовала за ним с измученным, потухшим и грустным лицом. И это неизбежно отразилось на моем настроении.

Эразм так же исчез в своей синей палатке, и, несмотря на всю сложность ситуации, он выглядел по-настоящему счастливым, что согрело мне душу. Он был просто парнем, который рад уснуть со своим любимым человеком, а не воином, готовым биться за тех, кого любит, и не величественным, смертельно опасным Анубисом.

Судя по всему, я была единственной, кому пришлось обменять свое счастье на близость с агрессором, но пусть будет так.

В греческом языке есть слово, непереводимое на другие языки, которое дает имя тому виду жертвы, которую нам порой приходится приносить: «филотимо» – от слияния philos (друг) и timè (честь).

Адекватным переводом могло бы стать «любовь к чести». Это концепция, согласно которой интересы других или общее благо ставятся выше собственных. Это когда ты сходишь со своего пути, чтобы помочь другим вернуться на их стезю. Слово, которое помогло мне принять свой фатум.

Я вошла в нашу палатку с пустотой в желудке – знала, что уснуть нормально не получится. Данталиан вошел следом и застегнул молнию, чтобы внутрь не просочилось ни малейшего дуновения ветра.

Мед положил внутри две подушки и мягкое одеяло, чтобы мы не чувствовали спиной твердость камней. Места было немного, и мне волей-неволей приходилось быть к нему слишком близко.

Как и каждый вечер, я сняла из-под майки черную портупею с кинжалами и положила её подальше, чтобы мы не поранились ночью. Собрала волосы в низкий хвост, чтобы не мешали, и расстегнула бюстгальтер под тканью одежды.

Я улеглась на спину поверх одеяла – не самая удобная кровать в моей жизни, но на одну ночь сойдет. Уставилась в пустоту, лишь бы не смотреть на него, пока он стаскивал майку через голову. То есть я пыталась не смотреть, но мой взгляд наотрез отказался отрываться от тела мужа.

Он остался с голым торсом, и я впервые смогла как следует рассмотреть его татуировки. Одна была прямо над сердцем – часы, стекло которых разлетелось на осколки, осыпающиеся к грудной мышце. Другая – на левом боку: лев, чья морда исчезала под черными джинсами; на правой руке была саламандра, привлекавшая внимание своими размерами и реалистичностью, как и змей, которого я уже хорошо знала, обвивавший его левую руку.

Что ж, в конце концов, мераки были настоящими.

Его оружие было закреплено на бедрах, как и мое; он быстро снял его и положил рядом с моим. Снял и джинсы – я же свои оставила, потому что в каком-то смысле его стеснялась и хотела, чтобы нас разделяло как можно больше слоев ткани.

Он бросил вещи в угол палатки и обернулся, чтобы пристроить майку, которую аккуратно сложил, чтобы не помялась. Я не смогла подавить желание одарить его мускулистое тело двусмысленным взглядом.

У него была широкая мускулистая спина, оливковая кожа, талия, сужающаяся книзу, и крепкий зад, обтянутый плотными черными боксерами. Его мускулистые ноги были вдвое мощнее моих и завершали идеальный образ, делавший его самым красивым мужчиной, которого я видела в жизни – а видела я многих.

Он был во всем тем самым принцем-воином, о котором годами твердили все вокруг: с репутацией жестокого и ледяного человека, лишенного эмоций и жаждущего власти. Его тело подтверждало эти суждения; лицо всегда оставалось суровым, а взгляд – отрешенным, будто никакая ситуация и никакой человек не могли затронуть его сердце.

И всё же со мной он всегда казался другим.

Рядом со мной Данталиан становился совершенно иным человеком. Его голубые глаза теплели, жесткие руки умели ласкать нежно, он вел себя так, будто боялся разбить меня, как хрусталь. Его неоправданная ревность, вечное стремление защитить меня, мелкие жесты, которые он делал с первого дня – всё это заставляло меня верить, что он не такой, каким его рисовали.

А потом я узнала правду, которая пустила всё под откос.

Мне ведь говорили, Боже, как мне говорили. Он – самый востребованный демон в Аду, он знает, как жестоко сломать человека, он умеет разрушать всё на свете, потому что разрушение заложено в его ДНК, он унаследовал это от отца.

Мне говорили, но я – упрямая и импульсивная – захотела проверить это на собственном сердце, на своей коже и своих мышцах. Я всегда была такой: не замечала стену до того самого мига, пока не врезалась в неё лбом.

Надежда всегда была моим слабым местом. И в этот раз она меня не подвела.

Он лег рядом со мной в ту же позу, и тепло его тела за пару секунд уняло дрожь моих натянутых нервов. У него была пугающая власть надо мной.

– Тебе страшно?

– Да.

Он глубоко вздохнул. – Добро всегда побеждает, разве нет?

– Не знаю. Добро побеждает, если никто из невинных не гибнет.

Казалось, он не может найти себе места. Он завел руку за голову и оперся на неё.

– А зло побеждает, если все невинные умирают.

– Я бы хотела, чтобы его не существовало. Зла, я имею в виду. – Я часто заморщила веки, потому что глаза внезапно стали горячими.

Он повернул голову только для того, чтобы посмотреть мне в глаза; в них застыло чувство вины, которое, я знала, никогда не исчезнет – точь-в-точь как боль, которую чувствовала я.

– Посмотри на это с другой стороны. Если бы зла не существовало, ты бы никогда не узнала, что такое добро.

Мне было горько это признавать, но он был прав, и поэтому я замолчала.

Я решила отвернуться от него в поисках сна, который казался бесконечно далеким, но рядом с ним – почти осязаемым. Возможно, я могла бы на несколько часов забыть, кто он такой на самом деле и какова его цель; ровно столько времени, чтобы еще немного отдохнуть.

Я хотела удержать его рядом еще совсем немного.

Он тоже повернулся на бок – к несчастью, на левый, – и в итоге я оказалась прижата к нему. Ситуация не стала лучше, когда его рука обхватила мою талию и он притянул меня ближе, сжимая так, как сжимают что-то очень ценное, что хочется впечатать в свою кожу, пока вы не станете единым целым.

Казалось, он чувствовал, что мне это нужно, что мне нужно это «еще совсем немного».

Я повернула голову, чтобы взглянуть на него, и встретила его темный, теплый взор, уже устремленный на меня.

Как ночь, которая не судит тебя, а лишь наблюдает. Она слушает тебя, даже когда ты молчишь.

Смотреть на него, равно как и желать его, было самой большой ошибкой, которую я могла совершить.

Я снова отвернулась, лишая его возможности дотошно изучать мою душу, как он делал всегда – иначе бы он понял всё, что я пыталась скрыть последние дни. Я зажмурилась, чтобы прогнать образ его темных глаз, запечатленный в моей памяти, а он сжал меня еще крепче, уткнувшись лицом в мои черные волосы и переплетая свои ноги с моими.

Я чувствовала, как он вдыхает мой аромат – с такой силой, будто хотел навсегда запечатлеть его в своих легких; возможно, чтобы всегда носить его с собой – так же, как я пыталась поступить с этим моментом в своем сердце.

В ту ночь мой сон впервые за многие месяцы был безмятежным.

Глава 27

– Арья, Рут, вам доставили две посылки! – прокричал Эразм с первого этажа.

Я слетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и едва не врезалась в Рута, который мчался с такой же скоростью. Я выхватила из рук брата коробку, словно это было мое личное сокровище – а так оно и было, – и прижала её к груди, пока Рут нетерпеливо и бесцеремонно распаковывал свою, буквально дрожа от восторга.

Мед с любопытством подошел к нам. – Неужели уже Рождество? – Для меня – да! – ответили мы в унисон, хотя и не знали, что лежит в коробке у другого. Когда мы переглянулись, на губах обоих проскользнула понимающая улыбка.

Я достала из своей коробки два золотых браслета на щиколотки – довольно массивных, искусно украшенных, в форме змей. Хвост служил одной частью застежки, а слегка изогнутая голова – другой. Я улыбнулась и с трудом удержалась, чтобы не погладить их, как живых. – Мои крошки!

Данталиан нахмурился. – Да что, черт возьми, происходит? – Его взгляд остановился на Руте, который всё еще сиял от восторга, а затем переметнулся на меня. – Почему ты смотришь на эти побрякушки так же, как в моих снах смотришь на меня? – Тебе не понять. – Я проигнорировала его наглый флирт.

Химена указала на мои браслеты. – Для чего они? Никогда не видела ничего подобного. Я была рада этому вопросу – теперь у меня был повод их опробовать.

– Сейчас покажу. – Я надела их и самодовольно отметила, как круто они смотрятся с моими каблуками. Я обхватила пальцами золотую голову змеи, нажав на один из двух красных глаз, которые сверкали так ярко, что казались опасно настоящими.

Браслет стал жестким. Химена удивленно приоткрыла рот. – Вау! Покажешь, как это работает?

Я повернулась к Данталиану, выбросив змеиный хвост в сторону его кожаных сапог. Он мгновенно обвился вокруг его щиколотки, словно боа вокруг добычи; я увидела, как он сморщил нос в тот миг, когда хватка стала стальной.

Я резко дернула его на себя, заставляя потерять равновесие. Он рухнул на пол с чрезмерной жестокостью – возможно, я приложила чуть больше силы, чем следовало, – и его болезненное кряхтенье заглушило вспышку боли, пронзившую мою спину (идентичную его боли). Таково было мое удовлетворение.

Он перекатился на бок, чтобы смягчить удар. – Блядь! [Mentula!] – Понравилось зрелище? – Я вернула браслеты в исходное положение с улыбкой на лице.

Рут восхищенно присвистнул. – Реально четкая тема! – Я себе такие же возьму когда-нибудь. Уж больно весело. – Эразм был доволен не меньше меня и подмигнул мне, словно ему совсем не претила мысль о том, что Данталиан страдает от моей руки.

Мед кивком указал на коробку Рута. – А у тебя что? – Подарок для всех нас, – ухмыльнулся тот в ответ, выуживая какие-то бесформенные штуковины из пластика и легкой белой ткани. Я наклонила голову, пытаясь рассмотреть получше, но так и не поняла, что за херню он купил.

Я подозрительно прищурилась. – Что это? – Фонарики. Один человек рассказал мне о своем желании, и я решил его исполнить.

Химена ахнула – одновременно удивленная и растроганная. – Ты правда это сделал?

Он посмотрел на неё взглядом, настолько полным любви, что я невольно пожелала, чтобы человек, в которого влюблена я, смотрел на меня так же. Осознание того, что это желание так и останется скрытым в пустоте, занявшей место моего сердца, не было чем-то из ряда вон выходящим – в этом мире наверняка есть вещи похуже неразделенной любви, – но это всё равно был лишний груз, который приходилось тащить на себе.

– Иногда мы забываем, что мы не только бойцы, готовые на всё, но и просто люди со своими мечтами и надеждами. Согласно китайским поверьям, это способ отпустить старый год и поприветствовать новый. И я подумал… что, возможно, пришло время попрощаться с теми людьми, которыми мы были до этого задания. С теми страхами, что мешают нам стать теми, кем мы хотим быть.

Я попыталась отогнать накатившее чувство тоски и бессилия. – Я согласна.

Краем глаза я заметила, как Данталиан рассеянно поглаживает Нику, которая уютно спала у ножек дивана. В редкие свободные минуты, когда я не металась из стороны в сторону, организуя последние детали этих лихорадочных дней, я крепко прижимала её к груди и находила утешение в тепле её мягкого тельца.

Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас, – именно тогда, когда обрела нечто похожее на семью. Я не могла никому сказать, что у меня на душе, не могла выплеснуть свои глубочайшие страхи, не могла предупредить их об участи, которая нас ждет. О моей участи в частности.

Но если бы я это сделала, всё бы снова изменилось, и, скорее всего, стало бы только хуже. Так что у меня не было иного выбора, кроме как запереться в собственном молчании.

Она же, со своей стороны, смотрела на меня невинными темными глазищами, недоумевая, что не так с нашей жизнью. Я бы отдала всё золото мира, чтобы иметь возможность смотреть на мир её глазами, а не своими – чтобы сохранить хотя бы крупицу той невинности, которая позволяет не страдать из-за каждой мелочи.

Рут пошел за нами во двор, напоминая о том чудесном вечере, что мы провели несколько дней назад – хотя казалось, будто это было вчера. Дни летели так быстро, что мы начинали сомневаться, прожили ли мы их на самом деле: будто между мгновением, когда открываешь глаза утром, и тем, когда закрываешь их вечером, проходят считаные секунды.

Он встал в центре и протянул руку ладонью вверх Химене; она положила на неё листочки белой бумаги и несколько черных ручек. – В общем, у нас с девчонкой возникла идея. Мы напишем на одном из этих листков свой самый большой страх, а потом привяжем его к фонарику.

Эразм скептически вскинул бровь. – Это еще зачем? – Потому что, как я уже сказал, только отпустив свои самые большие страхи – те, что мешают нам стать теми, кем мы хотим, – мы сможем двигаться дальше. – Рут сначала хмуро глянул на него, но затем перевел взгляд на свою любимую, и его кобальтово-синие глаза засияли от эмоций.

Она понимающе улыбнулась ему и на мгновение прислонилась головой к его голове, закрыв глаза и наслаждаясь его теплом.

– Вы готовы их отпустить? Ведь отпустить страх – значит признать, что он часть нас, что он каким-то образом нас характеризует. – На секунду она задержала взгляд на Руте, а затем посмотрела на меня. В её ореховых глазах читался скрытый вопрос: она словно знала, что из всех присутствующих я нуждаюсь в этом больше всех.

– Да, – ответила я спустя мгновение. – Я готова.

Она улыбнулась мне, подошла ближе и вложила в руку листок и ручку. Я посмотрела на них так, будто это было решение всех моих проблем – в конце концов, надежда не так ядовита, как нас пытались убедить. Иногда это единственный способ не сойти с ума.

– Я горжусь тобой, – прошептала она мне на ухо, и я была на грани того, чтобы разрыдаться, хотя глаза мои остались бы сухими.

Я прикусила губу, сдерживая бурю эмоций в сердце, и задумалась о самом большом страхе из всех, что носила внутри. Выбрать один было непросто. Тем временем я наблюдала, как она и Рут с ободряющей улыбкой раздают остальным по листку и ручке.

Эразму не потребовалось много времени, чтобы решить, что написать – он закончил первым, за ним последовал Рут. Химене понадобилось чуть больше времени, как и Меду, но закончив, они тут же привязали листочки бечевкой к свече своего фонарика.

Я лишь на миг оторвала взгляд от бумаги, но этого мига хватило, чтобы встретиться с небесной синевой глаз, которые я знала в совершенстве: от глубочайших линий радужки до темноты зрачка, который расширялся, когда он смотрел на меня. Пара глаз, которые одновременно согревали меня и пробирали до костей ледяным холодом.

Именно в этот момент я поняла, каков мой самый большой страх.

Кажется, я влюбилась в первый и последний раз – но не в того человека.

– Арья, тебе помочь? – Мед, кажется, угадал причину, по которой моя рука дрожала, пока я пыталась привязать бечевку к свече, и я лихорадочно закивала.

Да, Мед, мне отчаянно нужна помощь.

– Всё хорошо? – прошептал он, оказавшись рядом и мягко загораживая меня от взгляда Данталиана, хотя я его об этом не просила. Он определенно всё понял. – Просто дурные мысли. – Знаешь, я никогда особо не смыслил в любви, – пробормотал он, привязывая записку к моей свече и бросая на меня понимающие взгляды. – Но кое-что я осознал, наблюдая за всеми нами эти долгие месяцы. – И что же ты понял? – я прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови на языке.

Он протянул мне еще не зажженный фонарик с непривычной, усталой улыбкой. – Любовь – это всегда палка о двух концах. Чем сильнее любишь сейчас, тем больнее будет потом. Он встал позади меня, положив подбородок мне на плечо, и уставился на Данталиана тем же взглядом, что и я, зная, кто на самом деле скрывается за маской друга и мужа. – Не думай, что с тобой что-то не так, Арья. Мы все хоть раз верили в любовь, которая на поверку оказывалась лишь иллюзией. – Я просто хотела бы знать об этом раньше. – Не думаю, что это бы что-то изменило. Не ты выбираешь любовь, любовь выбирает тебя.

– Ну что, разбойники, вы готовы? – Рут нацепил улыбку, за которой скрывалось нервное напряжение; его взгляд метнулся сначала на Меда, а затем на меня. С ним я чувствовала особую связь – родство двух душ, пострадавших одинаково и способных читать друг друга без слов.

Кто-то из ребят уставился на то, что было ему дороже всего; другие же прятали глаза из страха, что по обычному взгляду можно будет прочесть их внутреннюю боль. Химена смотрела на Рутениса, но он смотрел в темное небо. Эразм перевел взгляд на Меда, но тот не сводил глаз с грубых камней мостовой. По навязчивому покалыванию в затылке я мгновенно поняла, на кого направлен пристальный взгляд моего мужа, застывшего статуей за моей спиной. Но мой взгляд отказывался возвращаться к нему. Я упорно смотрела на фонарик в своих руках.

Наши голоса смешались, как смешались наши жизни: – Да, готовы… более-менее.

Рут улыбнулся нашим тихим, неуверенным голосам – как отец, которого умиляет страх детей перед падением. Хотя он сам первым до смерти боялся удара о землю.

– Тогда зажигайте свои свечи. – Теплый свет огня осветил половину его лица, когда фитиль его фонарика начал разгораться. – Пришло время их отпустить.

Ладонью он подтолкнул свой фонарик вверх, и тот начал медленно, без всякой спешки, подниматься в темную морозную ночь. Путь, совершенно противоположный тому, что проделывает любовь в нашей жизни: она настолько стремительна, что нам кажется, будто на «влюбиться» нужны недели и месяцы, тогда как на деле хватает нескольких секунд. Мы верим, что любовь рождается в сердце, но на самом деле первым любит мозг; мы думаем, что нужны недели пота и труда, усилий и преданности. Мозгу же требуется всего четверть секунды, чтобы полюбить и передать это в сердце. Единственная четверть секунды, которая может длиться всю жизнь.