Текст книги "Пташка Барса (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)
Глава 59.1
Я прихожу в себя медленно. Перед глазами всё плывёт – свет распадается на пятна, тени двоятся, воздух кажется густым.
Тело тяжёлое. Ноги ватные. Кожа чувствительная до невозможности – любое движение отдаётся мягкой дрожью.
Я моргаю, пытаясь сфокусироваться, и только тогда понимаю, что Самир всё ещё держит меня на руках.
А потом медленно опускает меня на ноги. Ступни касаются пола, и я чуть пошатываюсь, инстинктивно цепляясь за его плечи.
– Порядок, пташка? – хрипло уточняет он.
– Да? – киваю, сама не до конца уверенная. – Да. Я просто… Мы стул сломали.
Щёки начинают пылать. Мне вдруг становится неловко, будто нас застукали. Хотя здесь никого нет.
– Хуйня, – бросает мужчина. – Ёбаные жмоты всякую херню дешманскую покупают.
– Это железный стул, Самир!
– Для той, кто кончил дважды, ты слишком энергичная. Я не дорабатываю?
Меня обдаёт жаром. Смущение накрывает мгновенно – до кончиков пальцев. Хочется провалиться сквозь пол, и одновременно…
Нет. Совсем не хочется. Я настолько соскучилась по мужчине, что готова терпеть и его пошлости, и ужасный характер.
– Самир! – выдыхаю, зажмуриваясь. – Ты невозможный.
Я смущённо отворачиваюсь, будто это может меня спасти. Как будто если я не буду на него смотреть, то всё это – исчезнет, рассыплется, окажется сном.
Пальцы дрожат, когда я натягиваю блузку, поспешно, неловко. Ткань цепляется за кожу, будто издевается.
Я расправляю её слишком тщательно, лишь бы занять руки, лишь бы не думать.
Меня буквально тянет провалиться под землю, когда я натягиваю трусики, одёргиваю юбку.
Я сжимаю бёдра, слишком резко осознавая, насколько между ног влажно. Слишком.
Я слышу щелчок за спиной. А следом тянется запах табака. Я оборачиваюсь на Самира.
Он курит, облокотившись на стол. Даже удосужился футболку надеть. Просто стоит так, будто это самое естественное состояние. Хоть брюки застегнул – и на том спасибо.
Мышцы на плечах и груди всё ещё напряжены. Самир держит сигарету двумя пальцами, выдыхает дым в сторону, и в этой позе есть что-то пугающе спокойное. Хищное. Контролируемое.
Я замираю. Внутри снова тянет, щекочет, вспыхивает. Глаза сами скользят по его телу, и мне приходится усилием воли оторваться, потому что иначе…
Иначе я снова забуду, как дышать.
– Глазеешь, пташка, – цокает Самир. – Или на ещё один оргазм напрашиваешься?
– Нет! – я вскрикиваю слишком резко. – Я не… Я вообще не за этим сюда приехала!
– Уверена? Чисто чтобы поздороваться Самойлова задействовала? Я так понимаю, ему дохера чего надо было сделать, чтобы привести тебя сюда. Как договорилась, а?
– Самир… Ты же не ревнуешь?
Слова вылетают сами. И в тот же миг я ужасаюсь им.
Это звучит абсурдно. Почти смешно. Такой, как Барс, не ревнует. Такие берут, пользуются, уходят. У них нет времени на глупости вроде чувств.
И всё же… Внутри что-то дрожит. От слепой, испуганной надежды.
Потому что, если Самир ревнует – значит, ему не всё равно. Значит, я не просто удобное тело и удачное совпадение обстоятельств.
От этой мысли становится тепло. Господи, какая глупость.
Я знаю, что нравлюсь ему. Это очевидно. Он не скрывает. Я знаю, что он хочет меня.
Но… Я не уверена, что этого достаточно.
Что это не просто развлечение. Не очередная история, которая закончится, как только ему надоест или станет неудобной.
Я понимаю, что у Самира был даже не десяток девушек. Уверенных, красивых, раскованных. Тех, кто не теряется, не краснеет, не задаётся лишними вопросами.
И на их фоне я – кто? Я не понимаю, чего мужчина хочет со мной. И что вообще сейчас происходит.
Всё слишком новое. Слишком зыбкое. Я стою на тонком льду и боюсь сделать шаг – потому что могу провалиться.
Сердце бьётся быстро, в груди тесно, мысли путаются. Я смотрю на Барса и чувствую одновременно надежду и страх.
Мне хочется верить, что это больше, чем просто желание. Но я боюсь спросить.
– Хуйню не неси, – скалится Самир, затягиваясь. – Я не ревную.
– Ладно, – я поджимаю губы. – Как скажешь. То есть… Ты совсем не будешь против, если я с Самойловым продолжу общение?
Самир напрягается мгновенно. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Плечи становятся шире, спина выпрямляется, челюсть сжимается.
Взгляд, секунду назад расслабленный, темнеет, тяжелеет, становится острым, хищным.
Передо мной больше не ленивый мужчина с сигаретой. Передо мной – дикое животное, которое только что почуяло угрозу.
Я прикусываю губу. И, чёрт возьми, улыбаюсь. Потому что это невозможно не заметить.
Потому что, если Самир так реагирует, значит – я не пустое место. И это заставляет счастье распускать бутоны в моей груди.
Но вместе с этим в груди тянет. Неприятно. Тревожно. Потому что я понимаю, что так дальше продолжаться не может.
Я ведь сказала Самиру правду. Я действительно приехала сюда ради секса. Есть кое-что ещё, что мне нужно сделать.
Я готовилась, планировала. Подбирала слова. Я была уверена, что могу это сделать.
Но сейчас… Мне не по себе.
– Мне нужно кое-что сказать, – от нервов я заламываю пальцы. – Точнее… Поговорить с тобой. Потому что…
Мой голос дрожит. Всё внутри стягивает от тревоги, голосовые связки перехватывает.
Я поднимаю взгляд на мужчину и заставляю себя договорить:
– Самир, я больше не приеду.
Глава 60
Я признаюсь, и тут же сжимаюсь. Знаю, что всё будет плохо. Что грянет гром, разорвётся тишина, и этот хрупкий, только что сотканный из поцелуев и стонов, мир рухнет.
Мне уже плохо. От одних только этих слов, что повисли в воздухе, липкие и горькие. Они обжигают губы.
Всё внутри подрагивает. Мелкой, частой дрожью, которую не остановить.
Самир вскидывается всем телом, отрываясь от стола. Зрачки сужаются до булавочных головок, превращая глаза в две щели, полные черноты и дикого гнева.
Его лицо, секунду назад расслабленное, каменеет. Все мышцы натягиваются, проступая под кожей чёткими, жёсткими линиями.
Исчезает даже намёк на ухмылку. Всё, что остаётся на его лице – это чистая, неразбавленная ярость.
Кровь стучит в висках. Темнеет по краям зрения. Страх обволакивает позвоночник.
– Повтори, – цедит Тарнаев. – Потому что у меня в ушах звенит. Кажется, что ты какую-то хуйню ляпнула.
– Самир… – я обнимаю себя за плечи. – Я просто… Я не… Это не хуйня, ладно?
Я зажмуриваюсь на секунду, собирая в кулак все остатки смелости, которые ещё не сгорели в пламени его ярости.
Внутри всё переворачивается, желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Но я заставляю себя открыть глаза. Встретить его взгляд.
Утонуть в этой бушующей, чёрной буре.
– Я действительно не приеду больше.
Я отступаю на шаг. Спиной упираюсь в холодную, шершавую стену. Бетон холодит кожу даже сквозь ткань.
Я знаю, что Самир не сделает мне больно. Не ударит. Не тронет. Я знаю это.
Но его злость… Боже, его злость – это отдельная стихия. Она всей своей чудовищной тяжестью обрушивается на плечи, заставляя сутулиться.
Каждый новый взгляд мужчины это удар плети. Острые, жгучие щелчки, от которых всё внутри дёргается и сжимается.
От ярости мужчины зудит под кожей, будто меня посыпали крапивой. Я чувствую её на языке – горький, металлический привкус страха и вины.
– Я вроде тебя поймал, – чеканит мужчина. – И ты не должна была головой ебнуться. Но, походу…
– Прекрати! – вырывается у меня. – Не иронизируй и не оскорбляй меня, ладно? Это надо просто обсудить. И…
Слова застревают. Трахея будто набита жжёной, колючей бумагой.
Слова, которые я репетировала, которые казались такими правильными и обоснованными, рассыпаются в прах под взглядом Барса.
Это невыносимо тяжело. Реакция Самира ранит. Один только вид этого оскала, этой каменной напряжённости во всём его существе…
Сердце сжимается тупой, ноющей болью, и внутри поднимается жгучее, глупое, предательское желание – взять слова назад.
Барс буквально вибрирует от злости. Каждая мышца на нём, каждая жила, каждый сухожильный шнур – всё натянуто до предела, наполнено концентрированной силой и гневом.
Желваки на его скулах играют. Ноздри слегка раздуваются с каждым тяжёлым, контролируемым выдохом.
Мне не по себе. Тревога бьёт по нервам, оседая в каждой клеточки. Становится физически плохо.
А после… Злость мужчины словно растворяется. Он ухмыляется с тихим смешком. На его лице появляется лишь нотка какого-то презрения и раздражения.
– А втирала мне, что особенная, – уголок его губ дёргается. – Угрожала, что хуй меня оставишь.
– Ох, боже. Самир! Я не…
Я мотаю головой, делаю несколько неуверенных шагов к нему. Лёд в животе сменяется новой волной – горячей, панической.
Я вспоминаю историю Самира. Как с ним обращались, как постоянно предавали и бросали.
Он был маленьким, ненужным никому мальчишкой. Потом он вырос, стал силой, стал стеной.
Но эта старая боль, это знание, что все, кто подходит близко, в конце концов, поворачиваются спиной… Оно осталось. Сидит глубоко.
И Самир… Он сейчас думает, что я так же его бросаю. Что я вру, как все. Что все эти дни, все эти безумные, жаркие, хрупкие моменты ничего для меня не значили.
В глазах резко печёт, но слёзы не текут – они замирают где-то внутри, образуя тяжёлый, солёный ком в горле.
Я не думаю. Двигаюсь на автопилоте, на каком-то отчаянном, животном порыве.
Несколько быстрых шагов – и я перед мужчиной. Поднимаюсь на носочки. Ладони прижимаются к его щекам.
Мне так больно и страшно. Больно от его молчаливого обвинения, страшно от того, что он всё не так понял.
Разве он не видит? Не видит, как мне плохо? Как от каждой произнесённой мною фразы у меня внутри всё рвётся и кровоточит?
– Отъебись, пташка, – цедит он. – Или я сам отодвину.
– Не отодвинешь, – я мотаю головой. – Потому что не будешь мне больно делать. И я тебе не буду!
– Дохуя на себя берёшь. Ты не в состоянии мне сделать больно. Ты просто…
– Самир Тарнаев! Замолчи! И не говори ничего, что меня обидит сейчас. Иначе… Я… Снова что-то взорву! Придумаю как!
Напряжение внутри меня достигает пика. Мне страшно от того, какие болезненные слова может сказать Самир.
Как вновь сделает больно, уничтожит, оттолкнёт.
Я этого не переживу. Я слишком ранима. Слишком открыта. И я… Я слишком люблю его.
– Пожалуйста, – я тянусь ещё ближе, почти не чувствуя опоры под ногами. – Самир, я прошу тебя. Просто поговори со мной прямо, ладно?
– Прямо, блядь? – он скалится, и моя подушечка касается холодного, неподвижного уголка его губ. – Тебе не понравится то, что я скажу прямо.
– Ну тогда меня послушай!
Во мне всё бурлит. Я готовилась к этому. Долгие, бесконечные дни, пока он был за решёткой, а я – в своей старой жизни, которая уже не казалась своей.
Я прокручивала этот разговор в голове тысячу раз. Подбирала слова. Глотала слёзы. Не спала ночами.
Я думала, что готова. Что продумала всё. Но сейчас, под этим тяжёлым, недоверчивым взглядом, вся моя подготовка рассыпается в прах.
Но я так больше не могу.
– Самир, я не хочу ничего заканчивать, – шепчу я. – Я не хочу тебя терять. Ты… Ты невероятно важен для меня.
– Раздвоение личности пошло, пташка? – зло цедит он. – Разную хуйню толкаешь мне.
– Нет. Одинаковую. Я… Пожалуйста, только не рычи сейчас, ладно? Я собираюсь признаться в том, что люблю тебя. И для меня важно, чтобы ты не разбил в этот момент моё сердце.
Глава 60.1
Признание выходит рвано. Это так чертовски страшно. Страшнее, чем стоять в темноте под его взглядом в первый раз.
Потому что сейчас я вручаю ему не тело. Я вручаю ему самую хрупкую, самую глупую, самую незащищённую часть себя.
То самое место под рёбрами, где теперь живёт его имя, его запах, его смех и его злость.
Я протягиваю хрупкое сердце грубому бандиту.
Я смотрю на него, и тревога пульсирует у меня в висках тяжёлым, глухим гулом.
Я чувствую, как подёргиваются его желваки под моей ладонью. А потом… Потом это движение замедляется. Стихает.
Напряжение, которым был налит каждый мускул его тела, начинает таять. Я чувствую это своими пальцами.
– Ну? – он усмехается мягче. – Давай.
– Что? – я хлопаю ресницами, совершенно теряясь.
Мой мозг, который только что работал на пределе, анализируя каждую его микродвижение на предмет угрозы, сейчас даёт сбой.
Давай? Что давай?
«Давай проваливай отсюда к чёртовой матери»?
«Давай заканчивай этот дурацкий спектакль»?
Или… Нет, не может быть. Он не настолько… Прямой. Хотя, стоп. Это же Самир. Он всегда предельно прям.
«Давай мне, раз любишь»?
Боже, я снова всё испортила. Я начала не с того конца. Надо было сначала объяснить про всё остальное, а признание оставить на сладкое, как вишенку на торте.
– В любви признавайся давай, раз решила об этом базарить, – усмехается Самир.
– Так я уже призналась, – тяну я, всё ещё чувствуя себя полной дурой.
– Ты сказала, что признаться собираешься. А признания не было. Вперёд, пташка. Давай, вываливай свои чувства.
И когда он смотрит на меня вот так – с этим внезапно вспыхнувшим интересом, с огоньком в глубине глаз, который вытеснил ледяную пустоту, – становится легче.
Страх отступает, оставляя после себя дрожащую, но живую надежду и эту дурацкую, смущающую необходимость – говорить.
Говорить правду, которую я так тщательно прятала даже от себя.
Я облизываю пересохшие губы, обнимаю мужчину за шею. Руки скользят за его голову, пальцы впиваются в короткие, жёсткие волосы на затылке.
В груди распускается что-то тёплое и колючее одновременно, как цветок кактуса. Страшно. Очень страшно. Но и пьяняще от волнения.
– Я тебя люблю, – шепчу я прямо в его губы. – Оказывается, очень. И я не хочу с тобой расходиться. Я бы… Я была бы рада быть с тобой проводить всё время.
– Ну и заебись.
Его руки, мощные и быстрые, смыкаются на моей талии. Я вскрикиваю от неожиданности, когда Самир легко поднимает меня, отрывает от пола.
Через мгновение я снова сижу на холодной, жёсткой поверхности того же железного стола.
Самир резко наклоняется ко мне, его лицо приближается, губы целятся в мои.
Но я упираюсь ладошкой в его торс, не давая завершить манёвр.
– Стой, – я рвано выдыхаю, отворачиваясь от его губ. – Самир, мы не договорили. То, что я тебя люблю, ничего не меняет. Я не… Разве ты не… Ты чувствуешь что-то ко мне?
Самир отстраняется. И моё сердце работает на износ, как загнанный механизм. Долбит по рёбрам глухими, тяжёлыми ударами.
Что он ответит? Что он чувствует? Мне нужно знать.
От этой тишины, от этой паузы, сердце рвётся на части. Кажется, если Самир сейчас скажет «нет» или просто рассмеётся, сердце просто остановится.
Замрёт и треснет.
Барс упирается ладонями по бокам от моих бёдер, снова наклоняясь. Заключает меня в клетку из своих рук и тела.
– Предположим, – скалится он.
– Это не ответ! – я вспыхиваю, и боль в груди на секунду сменяется всплеском возмущения. – Я ожидала…
– Свою мысль развивай, пташка. Как, бля, вяжется любовь и нежелание приезжать ко мне.
– Не к тебе! Сюда. В это место. Самир, я так не могу больше. Это тюрьма. Здесь мне не по себе. Каждый раз, когда я захожу сюда, меня тошнит. И все эти люди… Охранники… Они смотрят. Они не просто смотрят, Самир, они… Пропитывают тебя этим взглядом. Как будто я не человек, а экспонат. Каждый раз, когда мы рядом, мне кажется, что за нами подглядывают.
Я сглатываю плотный ком, который с каждым словом лишь разрастается. Невыносимо сложно это говорить.
Я словно отрываю куски души, когда выкладываю всю правду. Но я больше не могу иначе.
– Мне страшно, что кто-то снова тронет, – шепчу я. – И да, ты защитишь. Ты убьёшь. Но это не нормально! Я не хочу, чтобы за право быть со мной, тебе приходилось кого-то почти убивать! Я не хочу этих свиданий с оглядкой на камеры, с участием Самойлова, который смотрит на нас, как на цирк!
Я рвано дышу, задыхаюсь. Воздух, кажется, заканчивается. Голова тяжелеет, в висках стучит.
Я опускаю голову, не в силах больше смотреть на мужчину. Страшно. Невыносимо страшно увидеть его реакцию.
Увидеть раздражение, злость, презрение к моей «слабости». Ведь он же здесь живёт. Для него это – дом, владения, зона контроля.
А для меня – кошмар, в котором единственный свет – это он.
– Я не смогу так, – я мотаю головой, и слезинка срывается с ресниц, оставляя на щеке мокрый, горячий след. – Самир, не смогу. Всю жизнь ездить в такие места. Видеть тебя только благодаря каким-то изощрениям.
Мысль о вечности таких свиданий, в этой серой, пахнущей тюрьмой клетке, сжимает горло тисками.
Это не жизнь. Это каторга для двоих.
И моя любовь – недостаточно прочный фундамент, чтобы выстроить на нём дом из решёток и унижений.
– Временная хуйня, – отрезает мужчина. – Дальше всё наладится.
– Наладится? Как? Ты ведь в любом случае будешь нарушать закон. Я буду! А я… Господи. Когда я писала на тебя заявление – я была другой. Совершенно другой, Самир. Я верила в то, что есть правила. Есть закон. Что он – как большая, надёжная стена, которая защищает маленьких и слабых от больших и сильных.
Кто я теперь? Та девушка, которая верила в справедливость, умерла в тот день, когда Булат похитил меня.
А кто родился вместо неё? Девушка, которая ворует минуты счастья в тюремной камере, которая целует бандита и шепчет ему о любви, пока его друзья-хакеры глушат камеры?
Которая боится не закона, а того, что её отнимут у этого бандита?
Мне это не нравится. Эта новая версия меня. Она сильнее, да. Смелее. Раскрытее в своей дикой, животной страсти.
Но она же грязнее. Она ходит по краю, по самой кромке, где стирается грань между «вынуждена» и «сама захотела».
– Я боюсь, – выдыхаю я. – Боюсь, что чтобы быть с тобой… Мне придётся стать совсем другой Эвелиной.
Я замолкаю, опустошённая. Вся моя душа, все мои страхи и противоречия – выложены перед ним.
Это хуже, чем признание в любви. Это признание в том, что я потерялась. И не знаю, хочу ли найти дорогу назад, если она ведёт прочь от него.
Но я больше не могу закрывать глаза на то, что происходит. Не могу знать, что каждый мой визит к нему – это пазл из нарушений, взяток и риска.
– Блядь, – тянет Самир после долгой паузы.
Подушечки его пальцев мягко давят мне под подбородок. Приподнимают мою голову, заставляя оторваться от созерцания моих собственных дрожащих колен и встретить его взгляд.
– Услышал, – кивает мужчина. – Доводы хуёвые и слабые…
– Барс!
– Но я их услышал и понял. Окей. Пару месяцев сможешь ещё потерпеть? Приглушишь свой моральный компас?
– Па… Пару месяцев?
Самир смотрит на моё растерянное лицо, и уголок его губ дёргается. Не в ухмылке. В чём-то другом.
В чём-то, что отдалённо напоминает… Обещание?
– Я скоро по УДО откинусь, пташка, – говорит он. – Таскаться ко мне не придётся. Будешь меня в нашей хате изводить.
Глава 61
Мир вокруг перестаёт существовать после слов Барса. Не просто замирает – он взрывается.
Тысячью разноцветных осколков, искрами, фейерверками, которые разлетаются в разные стороны, оставляя после себя только пустоту и оглушительную, звенящую тишину.
Жар ударяет в грудь. Растекается по венам, заполняет каждую клеточку тела, выжигая остатки страха, тревоги.
Всё внутри плавится, становится текучим, податливым, невероятно живым.
Мои губы сами собой разъезжаются в глупой улыбке. Словно из меня вынули все кости, и я превратилась в тёплый, податливый воск, который только и может, что таять под его словами.
«В нашей квартире». Это не просто квартира. Это… Будущее. Наше будущее. Обещание Самира, что у нас всё серьёзно.
Я начинаю ёрзать на холодном железном столе. Нога, обтянутая чулком, трётся о его бедро.
Голова кружится. Я буквально чувствую это вращение – медленное, пьянящее, как после хорошего вина.
– По УДО? – переспрашиваю я, и голос звучит хрипло, счастливо, недоверчиво. – Ты уверен, что всё будет? Если ты нарушишь что-то…
– Я ебать какой образцовый заключённый, – скалится Барс. – Ни одного замечания. Перевоспитался, бля.
Я качаю головой, усмехаясь. Образцовым Самира Тарнаева не назовёт даже его собственная мать, которую он, судя по рассказам, ненавидит.
Этот человек нарушает правила, как дышит. Он перекроил всю систему этой тюрьмы под себя, он водит за нос охрану.
Но в его голосе столько уверенности, столько этой звериной, непоколебимой веры в себя, что я понимаю: он сделает.
Он не обещает того, чего не сможет выполнить.
Ладони Самира сильнее сжимаются на моих бёдрах. Внизу живота отзывается томление – лёгкое, тягучее. Это не возбуждение в полную силу, а его предвестник, сладкая истома от осознания: он меня хочет.
И не просто сейчас, в этой камере. Он хочет меня везде. В своей жизни.
– Сомневаюсь, – цокаю я. – Но… Ты уверен? Обещаешь? Что не будет никаких проблем? Что ты сдержишься и выйдешь по УДО?
– Ясен хер, – кивает Барс. – Я не планирую здесь торчать. Дома дохуя поверхностей, на которых я тебя хочу разложить.
Стыд вспыхивает мгновенно, как спичка, брошенная в сухую траву. Щёки заливает густым, тяжёлым румянцем.
Жар сползает вниз, к груди, прячется под воротник разорванной блузки. Я сжимаю бёдра инстинктивно, и тут же чувствую, как пальцы мужчины вдавливаются ещё сильнее.
– Самир! – выдыхаю я, и это одновременно и возмущение, и мольба, и тихий, сдавленный смех. – Ты невыносимый. Я тут серьёзно, а ты…
Смущение сковывает горло, но внутри, под этим слоем краски и стыда, разгорается кое-что ещё.
Тёмное. Густое. Жадное.
Мысль о близости с Самиром больше не пугает. Она… Заводит. По-новому, глубоко, сладко.
Это уже не страх перед его напором. Это предвкушение. Желание, чтобы эти обещания стали реальностью.
– Пообещай мне, Самир, – прошу я хрипло. – Что ты не полезешь ещё в какой-то криминал. Что мне не придётся ждать тебя с другой отсидки.
– Слово даю, – кивает Самир. – Я скоро выйду, пташка. Сделаю всё, чтобы ты больше на свиданки в эту дыру не каталась.
И я верю.
Удивительно, как обернулась моя жизнь. Совсем недавно я боялась Барса. Ненавидела его.
А теперь… Теперь я сижу в его футболке на его диване в его – нашей – квартире. И отсчитываю дни.
Каждое утро я открываю глаза и первая мысль: сколько осталось?
Я скучаю. Невыносимо, сильно, до ломоты в груди. Это не просто тоска. Это боль, которая поселилась где-то под рёбрами и пульсирует в такт сердцу.
Я скучаю по его голосу – хриплому, вечно недовольному, но такому родному. По его рукам – тяжёлым, горячим, которые ложатся на мою талию и больше никуда не отпускают.
По его запаху – древесному, с нотками дыма и табака. По его глупым «пташкам» и злым «блядь».
Дышать иногда трудно, особенно вечерами, когда солнце садится и квартира погружается в невыносимо пустой полумрак.
Без Самира здесь слишком тихо. Слишком много пространства. Слишком много воздуха, который никто не разрезает своим присутствием.
Мой любимый мужчина сидит в тюрьме.
Это угнетает. Давит на плечи такой усталостью, которую не снять никаким сном.
Потому что я не могу ничего изменить. Я просто сижу здесь, в его квартире, и жду.
Но я не позволяю себе раскисать. Я стараюсь. Честно. Я отвлекаю себя мелочами. Покупаю безделушки в квартиру, обставляю её.
А ещё я с головой ухожу в учёбу. Я ныряю в конспекты, в переводы, в бесконечные таблицы неправильных глаголов и тонкости юридической терминологии – и не выныриваю часами.
Потому что стоит только поднять голову, вдохнуть поглубже, как в эту образовавшуюся тишину тут же врываются мысли.
А вдруг. Два маленьких слова. Две пули, которые каждый раз попадают точно в цель.
А вдруг Барс с кем-то подерётся? Я помню его в том подвале. Помню, как он срывается, как ярость заливает глаза, как кулак поднимается и падает снова, и снова, и снова.
Он обещал сдерживаться. Обещал ради УДО. Но что, если кто-то его спровоцирует?
А вдруг найдут у него телефон? А вдруг ещё что-то случится? А вдруг он просто… Устанет от меня?
Каждое «а вдруг» – это новая царапина на сердце. Их сотни. Тысячи. Они накладываются друг на друга, и к вечеру грудина болит так, что я готова умереть.
Но учёба помогает. Честно. Как наркоз. И это даже даёт плоды. Я занимаю третье место в рейтинге. Это невероятно!
Внутри разливается горячее, пузырчатое, как шампанское, счастье. Я горжусь собой. Не просто «молодец».
Мне очень хочется рассказать Самиру. Услышать похвалу. Разделить этот прекрасный момент с кем-то.
Мои шансы на стажировку растут!
Вот только Самир не звонит. Я бешено скучаю по нему. Тоска заполняет всё пространство внутри меня, вытесняя радость, надежду, тепло.
Мысль о том, что скоро всё закончится – единственное, что держит меня на плаву.
Скоро мне не нужен будет телефон, чтобы говорить с Самиром. Он выйдет. Он будет рядом.
Если бы я знала дату – точную, конкретную, выбитую в граните расписания – я бы сделала календарик.
Я бы зачёркивала каждый прожитый день жирной, решительной чертой, с наслаждением вдавливая стержень в бумагу. Я бы считала.
Я бы готовилась. Я бы украсила квартиру к его приезду, как к самому главному празднику в жизни – потому что так оно и есть.
Но у меня нет даты. У меня есть только надежда. Хрупкая, слепая, иррациональная.
И этого достаточно. Всё относительно хорошо. Пока среди ночи не раздаётся звонок:
– Эвелин, мне нужна твоя помощь.
