Текст книги "Пташка Барса (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)
Глава 29. Барс
– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!
Я усмехаюсь. Медленно. Протягиваю руку к узлу полотенца, подтягиваю, чтоб крепче держался.
Иначе тут сейчас кое-кому плохо станет – скромница-пташка в обморок вот-вот грохнется.
Веду челюстью, осмысливая сказанное. Решила, что может здесь командывать и правила устанавливать?
В моём доме. Мне. Правила.
Кто-то слишком в себя поверил. Но вместе с этим – заводит. Ещё как.
Вот эта её попытка хоть как-то держать дистанцию. Вздернутый носик и игра в сопротивление.
Охуенно вставляет.
Но придётся крылья пташки подрезать.
– Здесь существуют только мои правила, – произношу твёрдо. – Я – трахаю тебя где хочу. Ты – подмахиваешь.
– Это… Ты… Нет! – она взвизгивает, вспыхивает.
Смотрю, как глаза мечутся, как грудь подскакивает от злости и смущения. А сарафан, сучка, тонкий. Без белья.
Я это уже приметил. И то, как соски чуть проступают сквозь ткань, тоже.
Становится жарко.
Сука.
Она не понимает, что делает. Как двигается. Как смотрит. Как вся эта её комичность – хрустальная защита – только больше провоцирует.
Губы у неё припухшие после поцелуев. След от щетины – мой, блядь, отпечаток.
И она теперь вся – как ходячее напоминание, как хорошо было её трахать. Пусть и без проникновения.
Пташка отворачивается, я скольжу взглядом ниже. Сарафан обтягивает её упругий зад.
Есть в ней что-то, сука. Ведьма. Вроде глупая, дёрганая, бойкая. А хочется. Жёстко. Постоянно. Голодно.
Как будто запустили процесс, и теперь обратно не выключить.
– Послушай, – она стучит ногтем по столешнице. – Ну ты же вроде адекватный…
– Вроде? – я приподнимаю бровь, делаю шаг ближе.
– Иногда я в этом сомневаюсь!
Я охуеваю. Девчонка, которая ебнула похитителей, устроила химическую атаку с пеной и таскает с собой мягкие, блядь, наручники – мне она будет про адекватность задвигать?!
Да она ходячий диагноз. Но при этом…
Сука.
Цепляет. И чем больше пиздит, тем сильнее тянет. Вместо того чтобы послать, зажать, закрыть – я стою и слушаю.
– Мы не с того начали, – вздыхает. – А я ужин приготовила. Ты голодный? В плане еды!
Опа. Вот это поворот. Походу, у девчонки мозги есть. Причём не только в панике работают.
Выворачивает тему ловко, чётко, ломая мои пошлые фразы. Значит, не такая уж и невинная.
Киваю. Усаживаюсь за барную стойку. Наблюдаю, как она суетится.
Юркая. Маленькая. Ходит туда-сюда, ставит тарелки, двигает ложки, салфеточки складывает, хотя руки дрожат.
– Отравить меня решила? – усмехаюсь, наблюдая, как она ставит тарелки. – Хуёвое решение, пташка. Большой срок дадут.
– Я свои отпечатки сотру и сделаю вид, что ты сам себе яд подсыпал, – фыркает, даже не глядя.
Я выгибаю бровь. Вот это перемены. Обычно смущённая, она сейчас в остроумии упражняется?
Охуеть. Членом до оргазма довёл, и она сразу наглее стала?
Вот, сука. Не зря говорил – от баб всегда проблемы. А когда трахаешь их – начинают наглеть.
Смотрю. Присматриваюсь.
Как плечами ведёт – чуть напряжённо. Как спину держит – ровно, будто боится, что её сейчас снова зажмут.
И взгляд. Блядь. Взгляд избегает. Не прямо в лицо. А то в сковороду, то в руки, то в тарелку.
Она смущается.
Вот оно. Не наглость. Не вредность. А это дурацкое девчачье «я не знаю, как себя теперь вести».
Щёки пылают, уши красные, глаза не поднимает – классика. Только прикрывает всё это зубками и фразочками, чтоб я не догадался.
Я всматриваюсь в её смущение. Наслаждаюсь. Смакую.
Когда пташка оказывается рядом, я не сдерживаюсь. Резко сдёргиваю с её головы этот её ёбаный тюрбан.
Полотенце летит вбок, как сброшенный флаг капитуляции.
– Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.
Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.
Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.
– Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.
– Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.
– С распущенными волосами?!
– Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.
Она вспыхивает. Секунда – и пылает вся. Щёки – ярко-красные. Уши – алые. Даже лоб покрылся пятнами.
Румянец сползает по шее, вниз. Медленно. Красная дорожка к ключицам, дальше к груди. Туда, где сарафан едва держится на тонких бретельках.
Интересно, насколько сильно она сейчас пылает? До сосков доходят эти багряные пятна?
Меня перекрывает. Жажда. Хищная, тянущая, чёртова похоть, которую она сама и разбудила.
– Нет! – цедит она, дрожа. – Я как раз другое предложить хотела! Чтобы ты одетым ходил! И не размахивал тут своей… Своей штучкой!
– Штучкой? – усмехаюсь. – Вроде размеры ты уже оценила.
– Ну… Штуковиной. Штуковищем! Штучищем! Не знаю, сам выбери прозвище для твоего… Этого!
– Ладно, пташка. Давай так: я хожу одетым, ты – раздетой. Справедливо. Вроде заебись план?
Глава 29.1
Она вскидывается, глаза расширяются, как у совы под амфетамином. Губы приоткрываются – и тишина. Даже слов нет.
Пташка пыхтит. Что-то себе под нос бурчит, шевелит губами, а сама омлет по тарелкам раскладывает с таким видом, будто сейчас соль мне туда мстительно всыпет.
Каждый раз бросает на меня взгляды – недовольные, колючие, но слабые.
Беру вилку. Медленно. Пробую. И зависаю. Пиздец. А даже ничего так.
Нет, ну не ресторан, конечно, но омлет – мягкий, нежный, сыр тянется, помидоры внутри чуть тёплые, а не разваренные.
Вкусно. Реально вкусно. Как домашняя еда после драк и ада. Простая, но охуенная.
– Ну как? – спрашивает, поглядывая на меня с осторожным ожиданием. – Нормально?
Ждёт, блядь. Вся сжалась, будто от оценки жизнь зависит. Я киваю.
– Заебись, – хвалю. – Точно заберу тебя в тюрягу. Будешь мне нормальную хавку готовить.
– А разве там плохо готовят?
– Терпимо. Но это не то. У тебя, оказывается, есть способность хоть к чему-то.
– Эй! Я и перевожу нормально! Между прочим, Демид Макарович оценил мои умения как помощницы!
– Самойлов?
От его у меня внутри всё херачит. В одну секунду омлет превращается в картон. Рот пересыхает. Вкус – злой, металлический.
Этот уёбок всё ещё трётся возле пташки?
В груди уже пульсирует. Не просто раздражение – злость. Жгучая. Прямая. Плотная, как цемент.
Разрывает терпение на шматки, обжигая самое нутро. Выкручивает злость на максимум.
Сука. Я ему чётко сказал, чтобы держался от моей девки подальше. Пусть себе свою чумную найдёт.
Не послушал? Отлично. Значит, блядь, по-другому ему мысль донесу.
– Ты дальше с ним общаешься? – цежу.
Давай, пташка. Продолжай. Дай мне повод заодно разобраться, с кем ты ещё «умения» свои демонстрировала.
– Он пока не звонил, – она качает головой. – Но оценил, я уверена! И похвалил! Так что я могу быть помощницей.
– Твой максимум – помогать мне со стояком, – бросаю.
– Ты… Ужасный. Отвратительный. Обесценивающий!
Она вскакивает. Стул отъезжает назад со скрипом. Пташка стоит – маленькая, растрёпанная, с трясущимися плечами.
Губа подрагивает. Глаза блестят. Ещё секунда – и слёзы хлынут.
Пальцы судорожно сжимаются. Смотрит на меня, как на чудовище. И от этого внутри щёлкает.
Блядь. Вот поэтому я с бабами в долгую и не иду. Потому что потом вот это – сопли, губы, слёзы.
И тягущее ощущение внутри, что ты хуйню натворил.
– Сядь, – чеканю.
– Не сяду, – мотает головой, всхлипывает. – Я…
– Сядь, пташка. Согласен, хуёво фразу сформулировал. Перегнул.
Она смотрит. Молча. Губы дрожат. Нижняя уже чуть поджата, но всё равно подрагтвает.
У пташки заебись способность. Один взгляд – и я себя ебанатом чувствую.
Блядь. Выдыхаю. Медленно. Глубоко. Потому что знаю – одно неверное слово сейчас, и у неё начнётся истерика.
А я не умею в такие разговоры. Меня с них тошнит. Всегда тошнило.
– Извиняюсь, – выдавливаю. – Это была хуёвая ремарка. Не сомневаюсь, что ты дохера в чём ещё талантливая.
Она моргает. Смотрит, будто не верит, что это прозвучало.
– Это очень неприятно, Самир, – шепчет тихо.
– И я не из приятных людей, пташка. Давай так. Скажи, чё тебе надо – я это организую. В качестве извинений.
Всё просто. Деньги, вещи, помощь – не вопрос. Сделаю. Откуплюсь. Закрою. Забыли.
Так всегда проще. Без соплей. Без душевных разговоров. Без вины, которую потом неделю носишь.
Всё в этом мире можно решить. Или купить. Или убрать.
И мне не надо разбирать чужую боль, если могу просто перекрыть её какой-то подачкой.
Пташка кривит губы, смотрит на меня недовольно. Пыхтит тише, будто собирает слова на ответ.
Уже готовлюсь к тому, что сейчас в отказ пойдёт. Притворится, что ей ничего не надо.
Мол, выше моих подачек и вообще не об этом.
Я ж знаю эту породу. Привыкли лапками своими выскальзывать, глазки строить, а как к делу – так сразу в слёзы и «я ж не такая».
– О, – пташка приоткрывает губы, голос тихий, но ровный. – Хорошо. Договорились.
И у меня внутри будто замыкание происходит. В мозгу коротит.
Чего, блядь?
Я на неё смотрю и не верю. Я ж уже заготовил целую тираду, чтобы уведить.
Практически как сейчас будет ломаться, как надо переехать, дожать, додавить… А она удивила.
В очередной раз весь план сломала.
– Я даже знаю, что хочу, – она прищуривается, и уголок губ чуть дёргается. – И ты это выполнишь, раз пообещал.
Глава 30
– Хуйню ты загадала, – недовольно бурчит Барс. – Лучше бы шмотки или бряскальца попросила.
Я не могу сдержать улыбку. Она просачивается сквозь кожу, поднимается откуда-то из грудной клетки, тёплая, дерзкая, настоящая.
Господи, он такой… Ну такой нахмуренный, до нелепого злой.
Щёки вспыхивают, я тут же прикусываю губу, отворачиваюсь, пряча эту глупую, идиотски-радостную гримасу.
Поворачиваюсь обратно к кофемашине, нажимаю кнопки. Моторчик гудит, и по капле, по одной, коричневая жидкость стекает в кружку.
Густой аромат свежего кофе тут же заполняет комнату, будто обволакивает, касается кожи.
Я не понимаю, почему мне так хорошо. Хорошо рядом с этим хмурым, огромным, пугающим мужчиной.
Сейчас он сидит, ворчит себе под нос, мрачнее грозы, а я чувствую, как под рёбрами бурлит не страх, а что-то другое.
Может, я просто выспалась? А может, с ума схожу. Или просто впервые за долгое время – в безопасности.
И даже пою себе под нос. Негромко, чуть слышно, почти шёпотом.
Поворачиваю оладьи на сковородке, следя, чтобы не пригорели. Вдыхаю сладкий аромат.
– Я теперь понимаю, почему Самойлов мог тебя хвалить, – скалится Барс. – С тобой нихера сделки нельзя заключать.
– Эй!
Я резко поворачиваюсь, лопатка в руке застыла. В горле – взрыв: раздражение, обида, желание дать пощёчину этим словам.
Но в это же время где-то глубоко внутри тёплый шорох: маленькое довольство, почти смущение, от того, что Самир меня похвалил.
Было больно вчера. Его слова – резанули, как стеклом. Не потому, что он хотел обидеть – у него свой стиль, это его язык – но удар попал точно в цель.
– Между прочим, всё честно, – я взмахиваю лопаткой, тесто брызжет, и пар поднимается к носу. – Ясно? Ты сказал всё, что я хочу? Ну я и озвучила.
– Но ты, бляха, выкрутила всё, – бросает Барс. – Пиздец. Не ожидал от тебя такого.
– Футболка тебе, знаешь ли, очень идёт.
– Мне идёт трахать тебя.
Я замираю. Как только его пошлость прорывается в воздух, словно шлёпает по лопаткам, я резко отворачиваюсь, будто меня ударило током.
Щёки вспыхивают, уши моментально наливаются жаром, и, чёрт побери, я ненавижу то, как резко во мне всё реагирует.
Внутри что-то съёживается, но одновременно расцветает – парадокс, который невозможно объяснить логикой.
Я торопливо переворачиваю оладьи. Украдкой бросаю взгляд через плечо.
Барс сидит, взъерошенный после сна. Волосы торчат в разные стороны, на шее красная полоска от подушки.
И главное – он одет!
Вот прям полностью! Футболка, штаны. Ни капли торса, ни единого бедра, ни одной пугающей линии мышц.
Прекрасный комплект! Сдержанный, функциональный, почти благопристойный.
Я едва сдерживаю победную улыбку. Слава тому, что сегодня он не решил устраивать утреннюю обнажённую демонстрацию.
– Не моя вина, что ты не дал дополнительные условия, – цокаю, пряча довольство за полу-невинным тоном. – Между прочим, ты меня обидел.
– Блядь… Пташка, раз прокатило. Начнёшь дальше нагнетать и на совесть капать – херово закончится. Уяснила?
– Я не капаю. Я лишь озвучиваю факты. Ты обидел меня. Потом захотел извиниться. И позволил любое желание. Я лишь этим воспользовалась.
Я перекладываю оладьи на тарелки. Одну ставлю перед собой, другую – перед Барсом.
Чуть улыбаюсь. Почти неосознанно. Мне спокойно рядом с ним. И это пугает даже больше, чем он сам.
Он же не изменился. Такой же угрюмый. Такой же огромный. Накачанный, тяжёлый, будто собранный из камня и злости.
Во взгляде у него всё ещё пляшет то самое пламя – обжигающее, тёмное, неуправляемое.
Но внутри меня не дрожь, а трепет. Я не понимаю, как он это сделал. Как из монстра он вдруг стал кем-то, рядом с кем не хочется бежать, прятаться, исчезать.
Может… Всё дело в том, что он повозил своей штуковиной по мне в душе?
О боже.
Я чуть не роняю вилку. Воздух в кухне становится гуще, горячее. Внутри всё сжимается от стыда, от жара.
Нет, не в этом дело.
Я делаю глоток кофе, прячу взгляд. Не в его пошлости, не в его напоре, не в том, что он прижимал меня, давил, сводил с ума.
А в том, что он не пошёл дальше.
Самир дал слово – и сдержал. Не сорвался. Не воспользовался. Не лишил меня невинности, хотя мог.
И даже про «подарок» не забыл. А это, как бы ни странно звучало, дало мне ощущение защищённости.
Я знаю, насколько это странно. Абсурдно даже. Доверять уголовнику.
Но чёрт возьми, именно это и переворачивает всё.
Важнее другое – он сказал, и он сделал. Без выкрутасов. Без попыток переиграть. Просто исполнил то, что пообещал.
А это уже кое-что говорит о человеке. О характере. О внутреннем стержне.
Я не знаю, сколько людей в моей жизни держали слово вот так. До конца. Без манипуляций.
– В поварихи заделалась? – усмехается Самир, разрезая оладьи. – Зачётно. Но не спасёт.
– Я голодная, – фыркаю. – А есть одной и не поделиться – некрасиво. Мог просто поблагодарить.
– Мог просто доставку из рестика заказать.
– Ну, тогда в следующий раз и заказывай! Ни грамма тебе не приготовлю.
– Нихера, пташка. Мои харчи используешь – мне процент полагается.
Я закатываю глаза. Господи, до чего он раздражающий. Вот просто до мелкой дрожи.
– Ешь-ешь, – подгоняю его, подталкивая тарелку ближе. – А после я жду свой телефон.
– Чтоб я ещё хоть раз с тобой связался, – рычит он.
А я улыбаюсь шире. Потому что, ну сказал же: «что хочешь».
Кто виноват, что я умею формулировать желания? Это ведь не моя вина, что я – мастер юридических конструкций в быту.
У меня двадцатилетний опыт договоров с бабушкой. А она пострашнее всяких уголовников!
– Я хочу, – сказала я тогда Барсу. – Чтобы завтра утром, после того как я высплюсь в отдельной спальне в одиночестве, ты вышел в одежде. Сразу перед тем, как дать мне телефон для связи с близкими. И отпустить в университет по делам. О, и перед тем как…
Желание получилось отличным.
Глава 30.1
Я искренне радуюсь. Потому что – барабанная дробь – мои мозги наконец-то заработали. Проснулись.
Вышли из режима «барсошока» и включили здравый смысл.
До этого я, конечно, конкретно плыла. Ну правда. Я не прям бедовая, не дурочка с фантиком вместо головы.
Но, клянусь, у этого мужчины какая-то адская аура. Точнее, не аура – а огнемёт.
Выжигает все адекватные мысли, оставляя только один инстинкт самосохранения. А я разве виновата, что он у меня с изюминкой?
А сейчас – наконец нормальное утро. Нормальные мысли. И нормальный маршрут.
Я еду в университет. Да, с двумя амбалами, которые явно выигрывают в номинации «головорез года».
Но мне пофиг. Честно. Потому что я еду учиться!
Я даже не сержусь, что еду с охраной. Потому что, во-первых, не дура. Ясно же: кто-то напал на меня не просто так.
А если ещё раз попытаются? Нет, уж лучше два молчуна с арсеналом в подмышках, чем снова химия, взрывы и страх.
А во-вторых – ничего не затмит эту радость. Радость от возвращения туда, где я чувствую себя собой.
Университет – это мой воздух. Я обожаю учиться. Эти тонкие переходы между смыслами, интонациями, культурными кодами.
– До свидания, – киваю я вежливо амбалам, выскакивая из машины.
Прохладный воздух ударяет в лицо, пробирается в лёгкие. Я вдыхаю глубже. Направляюсь в сторону нужного корпуса.
Я успеваю перед парами даже купить себе чай в киоске и поболтать с однокурсниками.
Но на душе тревожно. Потому что найти Марго у меня не получается. Она сейчас учится на другом потоке, но я точно знаю её расписание.
Вплоть до перерывов. Мы всегда пересекались хоть на пару минут. Но сегодня – ничего.
Нет её. Ни на паре, ни в буфете, ни у старых диванов на третьем этаже, где она обычно оккупирует розетку.
Я проверяю. Снова. И снова. Блокнот, чат, глазами шарю по толпе. Ноль. И дозвониться не получается.
И внутри меня начинают ползти холодные мурашки, будто под кожу кто-то залез ледяными пальцами.
Это бред. Я знаю. Она сильная. Марго – это ураган в теле девушки с идеальной подводкой.
Она язвит, как дышит. Её язык способен сжечь дотла любого, кто рискнёт тронуть её. Она не даст себя в обиду.
Но именно это и пугает. Потому что, если уж она не отвечает – значит, что-то серьёзное. Очень серьёзное.
Я сижу на паре, но завитки перед глазами размываются, будто кто-то пролил воду на страницу. Перевод не идёт. Слова путаются.
Может, попросить Барса? Я прикусываю ручку, замираю.
Самир же может. Для него это как щелчок пальцами. Он легко найдёт всю информацию, что случилось с Марго.
Но страшно представить, какую цену он за это назначит. Самир не из тех, кто делает что-то просто так.
У него стиль: забраться в голову, в тело, в самую суть и выжать до капли.
Вспоминаю душ. Как его ладони скользили по моему телу. Уверенно, властно, так, будто я – его собственность.
Как он прижимался, как шептал гадости, как дразнил, испытывал, пробовал, ломал мои границы.
Внутри всё сжимается. Щёки полыхают. Сердце выдаёт дикий темп.
Будто сейчас, здесь, в середине скучной лекции, я снова окажусь прижатой к плитке, с его руками между бёдер.
Боже, как он меня трогал.
Я вжимаюсь в спинку стула, прикрываю глаза. Нет-нет. Нельзя думать об этом. Нельзя.
Выдыхаю. Глубже. Ровнее. Сосредоточься. Возьми себя в руки. Нужно заняться переводом.
Открываю глаза, фокусируюсь на тетради. Вязь снова пляшет перед глазами, но теперь я держу себя жёстче.
Перевожу на английский. Сложно. Голова сопротивляется, мозг скрипит, но я не сдаюсь.
У меня есть планы. Большие. Настоящие.
Не просто закончить универ, не просто выжить между парами и мелкими катастрофами.
Я хочу на стажировку. На престижную, заграничную, стажировку с тоннами тестов, конкурсом и бешеным отбором.
Её дают только лучшим. Тем, кто умеет не просто переводить, а дышать языком, мыслить в нём.
Я хочу туда. Потому что если я туда попаду – всё изменится.
Это будет старт. Ключ к новой жизни. С хорошей зарплатой и огромной перспективой.
У меня нет связей. Нет родителей, звонящих знакомым. Нет кого-то, кто подмажется или «порешает».
Всё, что у меня есть – это голова, язык и труд.
Зато я умею пахать. Упёрто. Системно. До слёз и головной боли. И если мне дают шанс – я цепляюсь зубами.
Так что сейчас – ни Барс, ни душ, ни воспоминания. Всё за пределами сознания. Только текст. Только вязь.
Я сосредотачиваюсь. Стираю прежнюю строку, пишу заново. Подбираю точный глагол. Фраза обретает форму.
Ровно со звонком я ставлю финальную точку. И тут же тянусь собирать листики у соседей – мы пишем по группам.
Стопка растёт, хрустит бумагой в руках. Я поднимаюсь, несу её преподавателю.
– Отлично, отлично, – профессор кивает, поправляя очки на переносице. – Вы пропустили несколько пар, Пташина.
– Знаю, – поджимаю губы. – Я заболела сильно. Буквально не могла выйти из квартиры.
И ведь это даже не ложь! Сначала я была заперта в душной камере Самира. Потом – пряталась у Марго. Потом – снова в лапах Барса.
– Понимаю, – профессор смотрит на меня с мягким сочувствием. – Но дело в том, Эвелина, что мир не стоит на месте. Пока вы отвлекаетесь…
– Остальные двигаются вперёд, – заканчиваю за него, выдыхая. – Я помню это.
– Ну и отлично. Просто я как раз составлял первичный рейтинг учеников на этот семестр. И вы спустились на три пункта.
В животе что-то скручивается, как узел из проволоки. Холодно. Тянуще.
Щёки бледнеют, пальцы цепляются за обложку блокнота так, будто он способен удержать меня на плаву.
Опуститься в рейтинге – выйти из круга приоритетных людей на стажировку.
Рейтинг – не единственный путь попасть на стажировку.
Но для крупных работодателей, для международных бюро – он как сигнал: «вот на кого стоит тратить время».
Никто не будет читать сотню анкет. Они берут тех, кто в топе. Пятёрка – идеал. Десятка – шанс. Всё, что ниже, – туман.
А я – только что вывалилась из десятки.
Всё внутри обваливается. Я стараюсь не показать, как сильно это бьёт. Всё это время, пока я спасалась, защищалась, пряталась – другие двигались.
– Я всё исправлю, – вырывается из меня. – Больше не пропущу.
– Надеюсь. У вас большое будущее, Пташина. Если вы не позволите обстоятельствам тянуть вас на дно.
Я часто киваю, раз за разом, будто этим можно укрепить обещание. Я сделаю всё.
Плевать на страх. Плевать на Барса. Плевать на хаос, который заполнил мою жизнь.
Барс – это временная помеха. Временное помешательство.
Он – сбой в системе. Ошибка в алгоритме. Страшная, жаркая, опьяняющая ошибка, от которой ещё не отошли нервы.
Я выхожу из аудитории с головой, полной какофонии. Мозг цепляется за мысли, как за края обрыва.
Направляюсь в библиотеку, когда мой телефон начинает вибрировать. На экране высвечивается «Самойлов».
Ох.
Сердце пропускает удар, потом начинает лупить. Внутри всё сжимается в маленький, плотный шар тревоги. Зачем он звонит?
– Алло? – тяну я, голос предательски дрожит.
– Подъезжай в офис, – чеканит мужчина.
– Но…
– Сейчас. И в твоих интересах сделать так, чтобы Барс не узнал об этой встрече.
