Текст книги "Пташка Барса (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

Глава 48

Прыгать от счастья уже можно или рано?

То, что Барс согласен на свидание… Это так много для меня значит. Невероятно важный поступок.

Где-то под рёбрами разрастается сирень, распускается сквозь тревоги.

Самир не романтичный. Совсем. Он может шепнуть в ухо что-то такое, от чего я покраснею до ушей, а потом – бросить реплику, которой вышибет воздух из лёгких.

Жёсткую, обидную, невыносимо точную. Барс умеет ранить словами. Ловко, метко, со смаком. Ни одно оружие не сравнится с его языком.

И потому – такие моменты очень важны. Как заслуженная награда за его чудовищный характер.

На столе – простенькая скатерть. Пластиковая, белая, чуть мятая. Сверху – контейнеры с доставкой из местного ресторана.

Я поглаживаю свою силиконовую лопатку, которая лежит на столе прямо передо мной.

С неуверенностью взглядываю на Самира. Я жду, что он заговорит первым. Скажет что-то, заведёт разговор.

И это странно.

После того как мужчина довёл меня до оргазма – не знать, о чём поговорить...

Но это совершенно иное. Самир и до этого меня лапал! А вот на свидание пригласил впервые!

Под принуждением, но пригласил же.

– Нууу… – тяну я неуверенно. – А разве здесь можно пить?

Самир вздёргивает бровь, переводит на меня взгляд и откидывается назад, ухмыляясь.

Он демонстративно делает ещё один глоток виски, демонстрируя, что он здесь хозяин.

– Точно, – шепчу я и поджимаю губы. – Тебе же можно всё.

– Именно так, – кивает бандит.

– Но ведь это неправильно! Так не должно быть.

– Пташка, не начинай. Будь всё по правилам – ты бы уже подо мной в спальне была, а не ужином наслаждалась.

– Будь всё по правилам – меня бы вообще здесь не было. Нам запрещены длительные свидания, между прочим.

Я ведь погуглила. Потратила добрых двадцать минут, изучая всё. Ответы оказались настораживающими.

Почти всё, что делает Самир, официально запрещено. Долгие свидания? Запрет. Вино? Тем более.

Ужин с доставкой из ресторана, при свечах и с человеком, которого ты, как бы, держал в своей камере? Да это вообще сюр какой-то.

Я смотрю на Самира. На его мощную фигуру в белой футболке, натянутой по плечам, как в рекламе дорого бренда.

Его татуированные руки лежат на столешнице, пальцы обнимают бокал с виски.

В глазах мужчины плещется превосходство, взгляд тяжёлый, почти ленивый.

Я тянусь к бокалу, делаю глоток. Сладкое вино чуть першит в горле, но я пытаюсь хоть как-то унять волнение.

– Я не душню, но… – выдыхаю я, проводя пальцем по ножке бокала. – Просто… Ведь тюрьмы не просто так созданы.

– Ага, – хмыкает Барс. – Погугли значение слова «душнила», пташка.

– Самир! Но ведь я права. Подобные места созданы для перевоспитания. Чтобы показать людям, что они поступили неправильно. Чтобы наказание стало сигналом: так – нельзя. Так больше не надо.

Я замолкаю. Потому что Барс молчит. Не ухмыляется. Не перебивает. Просто смотрит. Тяжело, пристально, с каким-то подспудным жаром. Будто рентгеном прожигает.

И от этого у меня пробегает дрожь. Я втягиваю носом воздух. Грудина болезненно ноет, будто там что-то лопается.

– Это всё хуйня, – вдруг выдаёт Барс. – Исправление, правила… Нихера так не работает.

– Но должно, – шепчу я, чуть подаваясь вперёд. – Самир, так не должно быть.

– Да похер всем на это «должно». Мир всегда жил по одному закону. Кто сильнее – тот и прав. Что в доисторические времена, что сейчас. Разница только в том, что сейчас вместо дубин и клыков – бабки. Или власть. Или связи. А лучше всё вместе.

– Но ведь законы не просто так придумали!

– Это сказочки, пташка. Для тех, кто наивен. Кто думает, что бумажка с печатью остановит нож. Или купюра уравняет шансы. Никогда не было равенства. Ни в чём. Есть сильные. Есть слабые. И кто-то всегда сверху.

Я сжимаюсь. Каждое его слово словно вырезано лезвием. Ровно. Чисто. По сердцу.

Мне неприятно это слышать. Я хочу верить в «сказки». Я должна верить в это. Потому что иначе…

Иначе в мире вообще нет надежды.

Возмущение щекочет нервы. Обиду хочется проглотить, но она застревает в горле.

– Ты пиздец какая наивная, – Барс щёлкает зажигалкой. – Но мне это даже нравится, пташка. Не меняйся.

– Ну спасибо за разрешение, – бурчу.

– Только перед тем как очередную херню творить во благо – ты сначала со мной посоветуйся.

– Зачем? Чтобы ты запретил?

– Чтобы я защиту организовал. А дальше – твори чё хочешь.

Почему-то от этого надменного разрешения нет совсем раздражения. Только теплота и радость.

Я будто глотаю солнце. Медленно, с опаской, но оно расползается внутри – золотыми языками по рёбрам, покалывая кожу, разливаясь по венам.

Я тянусь к бокалу, но пальцы предательски дрожат. В груди – суматоха. Бабочки вовсю крылышками машут.

– Ты... – выдыхаю, не в силах подобрать слово.

– Невыносимый? – усмехается Барс.

– Нет. Чудесный.

Глава 48.1

Мы быстро расправляемся с едой. Лёгкое тепло разливается по телу от вина – я сделала всего несколько глотков, но меня пробрала.

Кончики пальцев приятно покалывает, в животе то и дело пробегают ленивые волны тепла

Даже не замечаю, как мы с Самиром перебираемся на диван. Я укладываю голову на его плечо.

Ладонь Барса скользит по моему бедру. Медленно, лениво, как будто он и не прикасается вовсе, а рисует на мне узоры.

Лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику. Сердце будто делает кувырок и падает куда-то в низ живота.

Тепло вспыхивает между бёдрами, тонкой искрой. Я не шевелюсь. Только дышу, чаще и чуть глубже.

Самир знает, что делает. И делает это намеренно. Медленно. Проверяя. Изучая.

– А если я как-то не приеду… – вырывается вдруг. – Твой страшный брат снова появится?

– Страшный брат? – Барс хмурится. – А, Булат? Не. Это была разовая акция. Подарок.

– Не смей меня называть подарком. Это ужасно. Где там моя лопатка?

Я делаю попытку подняться, шутливо, без особой силы, просто чтобы обозначить протест.

Но едва начинаю двигаться, как рука мужчины резко смыкается на моей талии. Сила в его пальцах хищная.

Самир тянет меня обратно, и я с тихим смешком падаю на него, грудью к его боку, волосы рассыпаются по его плечу.

Я приземляюсь бедро мужчины. И всё внутри будто шмякается следом. Словно я не просто упала – а рухнула в центр гравитации.

В животе – лёгкий горячий укол, расползающийся трепетом по всему телу.

– Не выёживайся, пташка, – шепчет Барс, и губы едва касаются моего виска.

– Самир, – стону. – Не дёргай так. Я вино разолью, и…

– Похуй. Изначально так должна была сидеть.

– Должна?!

– Я тебе свиданку организовал. Окстись, женщина, и прояви милосердие.

Я прячу улыбку за бокалом. Делаю глоток. Вино касается языка – сладкое, обволакивающее, как сироп из винограда, выдержанного в солнце.

Щека горит. Там, где чувствует ткань его футболки. Где ощущает, как с каждым его выдохом грудная клетка поднимается и опускается.

Его запах – древесный, плотный, со специями и каким-то тлеющим напряжением – въедается в меня.

– Я, между прочим, девушка, – шепчу, пряча дрожь в голосе.

– Ага. От слова дева, – хмыкает он. – Что мне охуеть как не нравится.

– А мне не нравится твоя обсессивная лексика. Но я ведь терплю. И вообще, на свиданиях принято говорить. О чём-то личном…

Самир медленно поворачивает голову. Лицо остаётся спокойным, но челюсть чуть сжимается. Пальцы на талии замирают.

Мол, остановись, девочка.

Мужчина смотрит так, как смотрят хищники, которые терпят – но в любой момент могут вцепиться в горло.

И почему-то это знание рождает под кожей вовсе не страх, а возбуждение. Как будто мне хочется, чтобы он нарушил это молчание.

Чтобы не выдержал. Чтобы дёрнул ближе.

Я понимаю, что Барс не хочет говорить о личном. Он замыкается каждый раз, когда разговор сбивается с безопасной дорожки флирта или шуток.

Но именно это и цепляет. Именно это – стена, за которой что-то настоящее. А я, как полная дура, хочу туда.

– Ты упоминал, что у тебя плохие отношения с братьями, – шепчу неловко. – Но не говорил почему.

– Упоминал? – хмурится он.– Это вряд ли. С кем обо мне базарила?

– Ни с кем! Это… Ты что-то такое бормотал, когда пьяным был…

Боже. Ну кто меня тянул? Что за язык без тормозов?! Если он не говорил… А я выдала…

Самойлову ведь вопросы задавала! Он мог сказать это, а я как дура соединила в голове свои домыслы и уверовала.

Ай, Лина, Лина… Надо молчать, когда мужчина с лицом дикого зверя тебе не говорит прямо.

Запускаю пальцы в короткую стрижку Барса. Медленно вожу подушечками по черепу. Чуть царапаю ногтями. Пытаюсь задобрить.

– Я просто хочу понять… – тяну медленно. – Почему твой брат привёз меня к тебе, если...

– Потому что меня по семейным делам прессовали, – отрезает Самир. – Я мог их сдать. Много чего знаю. За это бы всё, что захотел, получил бы. Но не стал.

– Даже несмотря на то, что у вас плохие отношения?

– Я могу быть хуевым братом, пташка. Но я не крыса. Своих никогда не подставлю.

Его голос ровный, почти спокойный, но под этой гладью стучит что-то твёрдое, не прогибающееся. Принцип.

Не лозунг и не поза – а внутренний каркас. То, на чём он стоит. Я чувствую это всей кожей, каждой дрожащей клеточкой.

Он может быть опасным, жестоким, страшным – но не предаст. Никогда. Даже если его разъедает злость. Даже если он прав.

И от этого у меня внутри что-то перекручивается. Медленно, болезненно, сладко. Потому что я верю ему. Потому что Самир – из тех, кто держит слово.

– Ты плохой брат? – я теряюсь, шепчу.

– Иногда я, – скалится Барс. – Иногда они. У нас никогда нормальных отношений не было. Они – сами по себе. Я – сам по себе.

– Но почему?

– Потому что моя мать – шалава, которая всем жизнь изговнила.

Я вздрагиваю. Слово режет по ушам. От жуткой, спокойной жёсткости, с которой мужчина это говорит.

– Не смотри так, пташка, – Барс качает головой. – Это правда. Нет ни одного человека, кто бы ей хоть за что-то благодарен был.

– Ну… Она родила тебя… – неуверенно говорю я.

– Меня? Ради тёплого места. Залетела от моего отца, влезла в его семью, как гнида в трещину. Жену его довела до нервного срыва, та ребёнка потеряла. И всё ради бабок. Поняла, пташка? Не любви. Не семьи. А чтобы колготки дорогие носить и духами обливаться. Бабки были смыслом. А я – способ их добыть. И, к слову, весьма хуевый.

Барс откидывается, снова делает глоток. Внутри будто что-то сжимается, ломается, трескается по швам.

История, которую рассказывает Самир, не просто болезненна – она чудовищна.

Я смотрю на Самира. На этого огромного, опасного мужчину, который держит в себе столько боли, сколько вряд ли выдержал бы кто-то другой.

И думаю о его братьях. Они были детьми, когда всё это началось. Когда их мать потеряла ребёнка. Когда в их дом влезла чужая женщина – и вросла в него занозой.

И никто их не спрашивал. Никто не защитил. Их тоже предали. Их детство тоже раскололось.

Да, я всё ещё злюсь за подставу. Что один из них притащил меня сюда. Но сейчас мне их жалко. Всех.

И Самира – больше всех.

Он просто появился. Маленький, беззащитный. Его не ждали. Его не хотели. Его использовали.

Как же ему было плохо, наверное. Одиноко. Мрачно. Когда некуда идти. Некому прижать.

Я опускаю взгляд, глотаю слёзы, что подступают к глазам. Потому что нельзя плакать. Не рядом с ним.

Я прижимаюсь к мужчине сильнее, пальцами скользя по рёбрам под футболкой.

Самир горячий, как будто в нём до сих пор пульсирует злость, кипит яд, а я будто пытаюсь обнять раскалённый металл. Но не отстраняюсь. Не могу.

Молча провожу губами по его широкой, обветренной челюсти. Прокатываюсь губами выше, чуть касаюсь скулы.

Словно прошу прощения за весь этот ужас, в который его окунули с рождения. Хотя знаю – ему не нужно ни сочувствие, ни доброта.

Он сам – как гильотина. Но внутри меня всё разрывается.

Я не знаю, как выразить поддержку. Не знаю, нужна ли она ему. Может, это слабость – пытаться его обнять.

Может, он вырвется, оскалится. Но я просто не могу стоять в стороне. Сердце будто взорвалось и теперь сыплет пеплом по всему телу.

– А потом она съебалась, – скалится Барс. – Походу новый кошелёк нашла. Да и похер.

Он почти усмехается, но в этом оскале – нет веселья. Только лезвие. Его губы дёргаются, но лицо каменеет.

Плечи Самира будто расширяются, он напрягается, словно волк, почуявший опасность. Или боль.

Нет. Не похер ему.

Я дышу ему в шею, чувствую, как под моей ладонью его грудная клетка ходит, как сердце бьётся неравномерно.

– Ей же хуже, – шепчу. Касаюсь губами уголка его рта. – У неё нет шанса увидеть, как много ты добился. Очень многого, я уверена.

Потому что Самир не обычный. Такие, как он, не появляются из ниоткуда. Их формуют, как оружие. Из боли, из грязи, из криков.

Он не просто выжил. Он поднялся. Он стал силой, с которой считаются. Стал тем, чьё имя шепчут в коридорах, боятся называть вслух.

Он страшный. Он опасный. Но этот огонь внутри – он не из злобы. Он из того, что его всю жизнь пытались потушить, но не смогли.

И теперь он сам выбирает, кого сжечь.

Я чувствую благоговейный страх. Щемящую гордость. И какой-то совершенно безумный трепет.

Хочется схватить его за плечи и кричать всем, кто когда-то не принял его, кто отвернулся: посмотрите, что вы потеряли. Посмотрите, кем стал этот мальчик, которого никто не хотел.

И сердце сжимается. Мне хочется разрыдаться, но я лишь вдыхаю его запах.

Меня будто током прошибает. Осознание прознаёт мозг, рассыпаясь миллиардом догадок.

А если он… Всегда грубым был не потому, что хотел казаться крутым? А потому, что иначе не выжил бы?

Может, всё это – поза. Щит. Колючая проволока вокруг сердца, чтобы спастись от боли.

Сначала мать, которая, по сути, продала его. Потом – братья, которые глядели, как на случайного пришельца, а не как на родного.

Может, он боится близости? Боится, что если кто-то подойдёт слишком близко – то снова уйдёт?

И тогда проще отталкивать сразу. Быть грубым. Жёстким. Пошлым. Животным.

Чтобы не было боли.

– Самир, – вырывается из меня. – Я… Если что, то я никуда не уйду. Не брошу тебя.

Голос – сорванный, почти невесомый. Я даже не знаю, зачем это говорю. Но если не скажу – взорвусь.

– Это угроза или обещание, пташка? – криво усмехается Барс.

– Я пока не решила. Посмотрим, как ты себя вести будешь.

Глава 49

Самир пахнет крепким алкоголем и чем-то диким, опасным, неизбежным. И я не могу дышать.

Внутри всё скручивает – в узел, в клубок, в острие. Жалость к нему жжёт где-то под рёбрами, пронзает позвоночник, тянет к себе.

Боль чужого детства, одинокого, проклятого – она липнет ко мне, будто это моё собственное прошлое.

Моя кожа дрожит, сердце бьётся в висках, и я даже не знаю, чем именно хочу помочь. Только быть рядом. Только не уходить.

Меня тянет к нему – всем телом, каждым нервом, каждой глупой, жалкой мыслью.

Я прикусываю губу. Потому что сейчас… Сейчас я скажу что-то. Что-то личное. Что-то, что лучше бы осталось внутри.

Чёрт, это чувство, как будто грудная клетка разрывается изнутри. Слова копятся у сердца и толкаются, лезут в горло.

А мне страшно. Потому что, если я скажу – а Барс, как всегда, оттолкнёт, усмехнётся, скажет что-то своё колкое, мерзкое, защитное – я не выдержу.

Он разрушит. Не то что между нами.

Меня.

А я не готова к этому. Ещё нет. Ещё только учусь дышать в его пространстве, выживать в его взгляде.

Ещё только начинаю понимать, как страшно оказаться ему не нужной.

Поэтому – я затыкаю себя. До того как успею. До того как станет поздно. Прижимаюсь к губам мужчины

Мои пальцы вцепляются в его футболку. Я чувствую, как Самир напрягается, а я пьянею.

От вкуса виски на его губах, от тяжести его дыхания, от того, что могу сделать это.

Мой поцелуй – робкий, несмелый и осторожный, как шаг по льду. Сердце грохочет в груди так, что мне кажется – Самир его слышит.

Он неподвижен ровно секунду. А после его крупная ладонь оказывается у меня на затылке.

И в следующее мгновение мужчина тянет меня ближе, крепко, как будто я его собственность, и поцелуй становится настоящим.

Он целует иначе. Грубо. Уверенно. По-мужски. Его губы двигаются настойчиво, будто он знает, что именно хочет получить.

Барс прёт как танк – без уступок, без пауз, без сомнений. Но странным образом это не пугает меня. Наоборот.

Его напор окутывает, как пожар, разгорается где-то в груди и разливается по телу теплом. Я растворяюсь в этом поцелуе, позволяю себе утонуть в нём.

Возбуждение накрывает вуалью, лёгкой, шелковой, ласкающей кожу. Она прокатывается по телу. Внутри рождается тягучее, сладкое ожидание.

Губы Самира двигаются с жадностью, натиском, хриплой злостью, будто мстит за то, что мало.

Его губы не просят, а берут. Тянут, разрывают, сминают. А я – просто растворяюсь.

Внутри будто что-то ломается. Сопротивление. Остатки гордости. Привычный страх.

Всё трещит, осыпается, и на его месте – голое, дрожащее желание.

Хочу, чтобы этот поцелуй не кончался. Хочу, чтобы Самир держал меня так всегда. Целовал так – будто я воздух, который ему нужен.

Мои пальцы сами скользят к его груди. Осторожно. Несмело. Я чувствую, как там под тканью бьётся сердце.

– Ох! – срывается с губ, едва я не роняю бокал.

Но Самир действует быстро. Его ладонь мгновенно ловит мою. Сжимает. Удерживает. Пальцы обхватывают мои, как кандалы.

Тепло. Сильно. Его кожа горячая, как сам он. И это тепло впивается в меня, струится по венам, растекается по животу. Горит в груди.

– Хватит с тебя, пташка, – ухмыляется мужчина, отбирая бокал и ставя его в сторону.

Я лишь киваю. Не в силах сказать ни слова. Я не пьяна. Всего пара глотков. Но голова кружится. Щёки горят.

Губы опухли от поцелуев. А внутри – всё дрожит, пульсирует, натянуто до предела.

Я не пьяна вином. Я одурманена этим мужчиной. И это страшнее любого алкоголя.

Его губы возвращаются к моим – жадно, резко, как будто он не нацеловался, как будто ему всё ещё мало.

Самир целует глубже, агрессивнее, впивается в губы, будто врезается в душу. Его язык прорывается внутрь и диктует свой темп, а я подчиняюсь.

Во мне рождается странное ощущение – будто в груди распускается пожар, и он лизнул каждую клеточку изнутри.

Наши рты будто сливаются в одно целое, губы наливаются жаром, дыхание сбивается.

Жар поднимается волнами. Где-то внизу всё вздрагивает. И снова. Я чувствую, как дрожь скапливается в животе, как она спускается ниже.

Я ахаю в его губы, когда Барс вдруг поднимается. Мои руки обвивают его шею, рефлекторно, чтобы не упасть, но мужчина и так держит.

Мужчина куда-то несёт меня. Быстро, но не теряя ритма поцелуя. Я едва успеваю дышать, но мне плевать. Он вкуснее воздуха.

Моё тело пульсирует. Всё внутри натянуто, дрожит, томится. Я не могу думать.

Я не замечаю, как Самир опускает меня на постель. Гладкое покрывало чуть холодит разгорячённую спину, и этот контраст пробегает мурашками по позвоночнику, будто предупреждение.

Кровать пружинит под его весом. Мужчина нависает надо мной, смотрит. Его глаза горят – буквально.

Я никогда не видела такой голодной, злой, алчной тяги в чужом взгляде. И этот голод – обо мне. Из-за меня.

Желание щекочет нервы, пробегает током по бёдрам, просачивается в пальцы.

– Всё, пташка, – чеканит Самир, наклоняясь. – Хер куда теперь улетишь. Попалась.

Глава 49.1

Самир целует меня. Снова. Этот поцелуй яростнее. Глубже. Он забирает меня, клянётся, рвёт, метит.

Двигается жадно, дерзко, как будто в мире ничего нет важнее – чем вдавить в меня себя через губы.

И я отвечаю. Целую в ответ. Захлёбываясь. Жадно. Руки сами находят его шею, цепляются, притягивают ближе.

Между ног – мокро, пульсирующе, стыдно-нестерпимо. Я вся горю, и нет стыда, который мог бы потушить этот пожар.

Мой язык встречается с его, робко сначала, потом – отчаянно. В этом поцелуе – вся моя капитуляция. И вся моя победа.

Потому что я тоже хочу. Боже, как я хочу.

Этот поцелуй – ураган. Он смывает последние обломки мыслей. Всё смешалось – его тяжёлое дыхание, стук наших сердец, звук, похожий на стон, и я не могу понять, чей он.

Мне страшно. Но не так, как было. Это – другой страх. Трепетный. Живой. Будто я стою на краю, перед прыжком в бездну.

Только эта бездна – не смерть, а близость к Самиру. Последний рубеж, после которого не будет пути назад.

Это волнение – не приятное щекотание, а что-то глубокое, сокрушительное, что переворачивает всё нутро.

Но убегать не хочется. Я уже упала. И в падении этом – страшная, небывалая свобода.

Самир резко задирает подол моего платья. Ладонь, грубая и горячая, скользит по моему бедру, оставляя за собой след из мурашек и огня.

Я вздрагиваю, пытаясь сомкнуть ноги – тщетно. Мужчина между ними. Его вес, его настойчивость – это стена.

Одним резким, яростным движением Барс срывает платье вверх, через голову. Тонкая ткань не выдерживает, где-то сбоку слышится короткий, издевательский треск шва.

Я чувствую, как прохладный воздух комнаты касается обнажённой кожи, и от этого стыда и холодка по телу пробегает новая, ещё более жгучая волна жара.

Платье летит через всю камеру, шлёпается о решётку на окне и падает на пол.

– Хуёвое платье, – скалится мужчина. – Нехуй в таком ходить. Жопой перед всеми крутить.

– Я для тебя его надела… – голос предательски дрожит. – Но если не нравится…

– На комплимент напрашиваешься, пташка? Охуенно в нём смотришься. Но ходить будешь так только при мне. Поняла?

Это не вопрос. Это приговор. Ультиматум. И в нём – дикая, извращённая нежность. Признание и тут же – железная клетка.

Это плавит. Плавит волю, остатки стыда, все дурацкие принципы из другой жизни. Заставляет принять его правила.

Мужчина давит на меня своим весом. Всей тяжестью мускулистого тела, закалённого здешней жизнью.

Эмоции бьют, как молотом по наковальне: страх, смешанный с невероятным, пьянящим облегчением.

Ладони Самира скользят по моему телу. Сдирая последние преграды, раздевая полностью.

Взгляд мужчины скользит по моим рёбрам, по изгибу талии, останавливается на бёдрах, и от этого взгляда кожа будто загорается изнутри.

Мне волнительно. Страшно. И невыносимо жарко. Жар разливается от щёк по всему телу. Я возбуждена так, что это почти больно.

– Я тоже хочу, – сама удивляюсь этой смелости, этому огню в жилах. – Хочу раздеть тебя…

– Не дохуя ли хочешь, пташка? – голос Барса хриплый, полный тёмного веселья.

– Нет. В самый раз.

Не успеваю понять, что происходит. Его руки сжимают мою талию – резко, почти больно. Мир переворачивается с ног на голову.

Воздух вырывается из груди коротким «ох!». И вот я уже не под мужчиной. Я – сверху. Сижу на нём верхом, его бёдра подо мной твёрдые, как скала.

Адреналин выплёскивается в кровь, смешиваясь с горячим сиропом возбуждения.

Твёрдый, огромный стояк упирается прямо в моё лоно. Я неуверенно ёрзаю, пытаясь найти точку опоры.

Я полностью дезориентирована, как корабль в шторм без карт и компаса. Нахожусь в эпицентре этого урагана по имени Тарнаев.

Прикусив губу до боли, чтобы собрать хоть каплю решимости, я цепляюсь за его футболку.

Пальцы подрагивают, предательски выдают всю мою неуверенность. Я дёргаю ткань вверх. Самир позволяет.

Более того, он помогает – приподнимается, подаётся вперёд, и футболка соскальзывает с него, обнажая его торс.

Кожа под моими пальцами горячая, шершавая в некоторых местах от старых шрамов, невероятно упругая.

Я скольжу ладонями по его торсу, и под ними оживает география мускулов.

Прикасаться к этому – всё равно что трогать заряженное оружие. Оно смертельно опасно и невероятно красиво в своём совершенстве.

Кончики моих пальцев покалывает. От новизны. От страха. От невозможности происходящего.

Каждое прикосновение – это маленький электрический разряд, который бьёт не в кожу, а куда-то глубже, прямо в низ живота, где возбуждение, и без того неистовое.

Теряюсь от собственных эмоций. Любопытство, переплавляющееся в жадность. Страх, становящийся частью вожделения.

Мой взгляд скользит вниз, к пряжке его ремня. И вся моя наглая уверенность лопается.

Горячее, густое смущение заливает меня с головой. Что я творю?

– Хули отступать решила, пташка? – скалится Барс. – Сама захотела. Вперёд.

– Самир… – делаю паузу, собираясь с духом. – Тебе физически больно будет, если ты хоть немного нежности проявишь, да?

– Это я ещё нежно, пташка.

Волнение внутри меня – не бабочки в животе. Это стая птиц, бьющаяся о рёбра, пытаясь вырваться.

Я задерживаю дыхание. Пальцы нащупывают холодную металлическую пряжку его ремня.

Движения неуклюжие, робкие. Я не смотрю в глаза мужчины, сосредоточившись на этой простой, пугающей задаче.

Пряжка поддаётся с глухим щелчком. Звук кажется невероятно громким в тишине камеры.

Я стягиваю ремень, кожа скрипит, и мои костяшки натыкаются на член мужчины.

Через толстую ткань джинсов я чувствую его. Какой он твёрдый, горячий. Дёргается от случайного прикосновения.

Резкий, жгучий разряд пронзает меня от кончиков пальцев прямо в низ живота.

Всё вокруг кружится. В прямом смысле. Потому что Самир не даёт мне опомниться.

Он одним плавным движением опрокидывает меня на лопатки. А после стаскивает с себя остатки одежды.

Я замираю, пригвождённая к месту его весом и этим всевидящим, пылающим взглядом.

Я понимаю. В этот раз не будет игр у раковины. Не будет только трения снаружи. Петтингом это не закончится.

Наш первый полноценный секс.

Мысль одновременно страшит до тошноты и пьянит, как крепчайший самогон.

В этот раз Самира ничего не остановит.

А я уж тем более даже не хочу пытаться.

Я хочу его.