Текст книги "Пташка Барса (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 33 страниц)
Глава 32.1
Мир сужается до столешницы, холодной и неумолимой под моей щекой.
Грудь сдавливает с такой силой, что каждый вдох с трудом, превращаясь в короткий.
Сквозь тонкую ткань сарафана холод дерева проникает внутрь, смешиваясь с жаром, который разливается по жилам.
Поза откровенная. Я лежу, покорно изогнувшись, подставленная под него, как добыча.
Я пытаюсь втянуть воздух, чтобы усмирить этот ураган внутри, но вместо облегчения лишь сильнее ощущаю его вес, его мускулистый торс, прижатый к моей спине.
Ладонь мужчины скользит по бедру, и кожа под его пальцами буквально вспыхивает, оставляя за собой следы из живого огня.
Это мучительно, невыносимо ярко. Каждое нервное окончание кричит, и ликует одновременно.
Пальцы Самира, грубые и уверенные, касаются края моего сарафана. Сердце замирает, а затем срывается в бешеную скачку.
Он не медлит. Ладонь скользит под к коже подобно удару тока.
Я непроизвольно ахаю, и звук получается сдавленным, постыдным.
– Что ты творишь?! – вырывается у меня крик, резкий и испуганный. – Самир, прекрати.
– С хера ли? – цедит мужчина. – Пока это единственное, что мне нравится в этом дне. Поэтому будь хорошей девочкой и не дёргайся.
– Ты должен…
– Я, блядь, должен? После того, что ты натворила?
Я чувствую его гнев кожей – он жжёт, как раскалённое железо. Я прикусываю губу до боли.
Ладонь Самир продолжает скользить по внутренней стороне моего бедра. Это место такое нежное, такое запретное, что моё тело вздрагивает всем существом, пытаясь сжаться в комок.
Я начинаю трепетать в его руках – это неконтролируемая, мелкая дрожь, будто по моей коже пробегают разряды тока.
Мне становится душно, жарко. Жар поднимается от самых пят, накатывает волнами, заливает лицо румянцем стыда.
Я ненавижу себя за то, что реагирую на его прикосновения. Ненавижу каждую клетку, которая откликается на него, каждую искру удовольствия, что пронзает меня
Воздух наполняется его дыханием, запахом – тяжёлым, металлическим, смешанным с табаком.
Инстинкт самосохранения, острый и слепой, заставляет меня дёрнуться в руках Самира.
Но мужчина тут же впечатывает меня обратно, давит рукой между моих лопаток. Удерживает.
Другой рукой Барс продолжает трогать меня под сарафаном. Кожа под его пальцами горит.
Он не просто касается – его пальцы впиваются в нежную плоть с адской силой, сжимают.
Кажется, нервы не выдерживают, они рвутся, и по их оголённым концам бьёт током – дикое, животное возбуждение.
– Самир, – вырывается у меня шёпот. – Я просто… Я работала…
– Работать ты будешь с тем, что я говорю, – рычит он. – Выполнять только мои приказы. Поняла?
– Я не…
– Значит, не поняла. Объясню по-другому.
Я вскрикиваю, когда Барс давит ребром ладони на моё лоно. Это резкое, точечное давление, которое пронзает меня насквозь, достигая самого эпицентра того огня, что бушует внутри.
Спазм сладкого, невыносимого напряжения сжимает низ живота. Глаза закатываются, мир уплывает в белую мглу.
Я вся превращаюсь в один сплошной, гиперчувствительный нерв, и его ладонь – единственный источник и боли, и наслаждения, точка, в которой сходится вся вселенная.
Барс продолжает давить на моё, заставляя меня дрожать. Спазмы проходят по телу.
Мужчина наклоняется, сильнее вжимая меня в стол. Его вес пригвождает меня к месту.
Я тону в этом ощущении, в этом сочетании жёсткого давления снизу и сковывающей тяжести сверху.
– Мои люди знают, что я воспитываю жёстко, – Самир обжигает дыханием моё ухо. – Но их силой и болью воспитывать нужно было. А тебя…
– Самир, – я всхлипываю. – Это не… Я просто тут переводила…
Но он не слышит. Или не хочет слышать. Мои оправдания тонут в его гневном рычании и в моём собственном рваном, прерывистом дыхании.
– Тебя придётся иначе воспитывать, пташка.
Эти слова повисают в воздухе, звенящие и многообещающие. А после – Барс резко отстраняется.
Тело, только что бывшее единым напряжённым струной, теперь бесформенно и пусто.
Ноги подгибаются, а грудь всё ещё вздрагивает от его жара, оставшегося в воздухе.
И прежде чем я успеваю прийти в себя, Барс резко дёргает меня на себя.
Сердце долбит на пределе возможностей, отдаваясь оглушительным гулом в ушах.
Я оказываюсь с ним лицом к Самиру. Его глаза – две щели раскалённого угля, в которых нет ни капли снисхождения.
И всё это – лишь короткий миг, прелюдия. Потому что он не для того поднял меня, чтобы отпустить.
Барс резко подхватывает меня и усаживает на стол. Голова кружится, в глазах пляшут чёрные точки.
Его ладони сжимают мои колени, и одним резким, безжалостным движением он раздвигает мои ноги в стороны.
Тонкая ткань сарафана с шелестом задирается, подворачивается подо мной, обнажая кожу бёдер, самое сокровенное.
Стыд накатывает такой горячей, такой удушающей волной, что мне кажется, я сейчас умру.
Поза откровенная, пошлая, унизительная до слёз. Я полностью открыта, обнажена, выставлена напоказ.
Я пытаюсь сжать колени – рефлекс, глупый и инстинктивный. Но его ладони просто не дают.
– Не… – пытаюсь я выдохнуть, но звук застревает в горле.
Самир устраивается между моими разведёнными бёдрами. Его тяжёлая, доминирующая аура обволакивает меня, давит сильнее любого физического веса.
Это энергетика хищника, взрывающая изнутри последние жалкие остатки моего сопротивления.
– Мне жаль, – выдыхаю я. – Ладно? Я просто… Я хотела узнать о тебе, а Самойлову нужна была помощь и…
– Хуевое решение, – рявкает Самир.
– Да! Да, согласна. Признаю. Я не должна была сюда ехать. Виновата. Так что… В следующий раз, я скажу Демиду…
– Снова. Упоминать имя другого мужика в такой позе – хуёво, пташка.
Тепло его дыхания обжигает губы раньше, чем они сталкиваются. Поцелуй – не нежность, а ярость, выстрел, ток, буря, в которой всё ломается.
Он давит, тянет, дышит в меня – и всё тело отвечает на это без спроса. Каждое прикосновение рвёт нерв.
Его губы набрасываются на мои не с поцелуем, а с казнью. Это жёстко, агрессивно, без капли нежности.
Его зубы больно впиваются в мою нижнюю губу, заставляя меня вскрикнуть – коротко и подавленно.
Моё тело, предательское и отзывчивое, отвечает ему. Дрожь становится неконтролируемой, я выгибаюсь, подставляясь под жёсткие губы мужчины.
Внутри всё закипает, превращается в огненный вихрь. Стыд сгорает дотла в этом пламени.
Каждое нервное окончание кричит, ликует, откликаясь на его грубость.
Это не поцелуй. Это приговор.
И моё тело, моё проклятое, слабое тело, с восторгом принимает его.
Глава 33
Губы Самира терзают мои – жёстко, без спроса, без нежности. Они обжигают, они давят, они заставляют мою голову кружиться.
И в этом есть боль, острая и чёткая, когда его зубы царапают нежную кожу. Но она странным образом сладка.
Внутри меня всё вспыхивает. Я чувствую, как возбуждение, тяжёлое и густое, как мёд, просыпается где-то в самой глубине, там, внизу живота.
Оно разливается по жилам, согревая изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, неистовом ритме.
Мои руки сами тянутся к нему, пальцы впиваются в плечи. Мускулы под тонкой тканью его рубашки – сплошной, напряжённый камень.
Он прикусывает мою губу с силой. Резкая, яркая вспышка боли заставляет меня вздрогнуть. Кожа наливается жаром, пульсирует в такт бешеному стуку крови.
И от этой боли, смешанной с жаром, что разгорается между ног, моё тело действует само по себе.
Мои колени, все ещё раздвинутые руками Барса, инстинктивно сжимаются, сдавливая его мускулистые бёдра.
– Тихо, – его рычание на моих губах – это и приказ, и ласка.
Кожа повсюду покрывается мурашками, её покалывает от возбуждения, такого острого, что оно граничит с болью.
Пока его язык безжалостно трахает мой рот, заставляя мир сужаться до этого влажного трения и вкуса, его руки не теряют времени.
Его ладони скользят под подолом моего платья. Они пожирают мою кожу, сантиметр за сантиметром.
Его руки – горячие, тяжёлые. Двигаются настойчиво, властно, будто не спрашивают, а утверждают: это его территория.
Кожа пульсирует под ладонями, как под огнём. Каждое прикосновение – импульс, каждый нажим – молния под кожей.
И тогда его пальцы скользят выше. Они находят край моих трусиков, а потом – влажную от стыда и желания ткань.
Самир давит на лоно через тонкий барьер. Резкий, влажный всхлип вырывается у меня, приглушённый его ртом.
Возбуждение, и без того тлеющее, вспыхивает ослепительным пожаром. Всё внутри сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел, требуя большего давления, большего трения.
Всё сжимается, растворяется, и я теряюсь между страхом и тем, что невозможно назвать иначе, кроме как жаром.
– Стой! – хнычу я, отрываясь от его губ на сантиметр. – Самир… Мы в офисе!
– Там, блядь, где ты не должна быть, – рычит он. – Сама выбрала, где я тебя трахать буду.
– Увидят! И… Другие… Не надо! Пожалуйста, я не…
Слова путаются, превращаясь в бессвязную мольбу. Я начинаю задыхаться по-настоящему.
Кто-то может увидеть меня вот так – растрёпанную, распростёртую на столе, с задратым платьем и его рукой между моих ног.
Паника нарастает. Мозг орёт, тело дрожит. Кажется, стены приближаются, а воздух становится слишком плотным, чтобы дышать.
Я хочу исчезнуть, раствориться, чтобы никто не видел, не понял, не догадался, что со мной происходит.
Стыд душит меня, сжимает горло тугим кольцом, и слёзы подступают к глазам.
И в этот миг паники и мольбы Барс отстраняется. Холодный воздух бьёт по моей коже, заставляя её сжаться в мурашках.
Барс, не глядя, тянется за каким-то пультом. Он жмёт на кнопку, а после отбрасывает пластик подальше.
Краем глаза я замечаю движение. Огромная стеклянная стена конференц-зала начинает меняться.
Секунда – и стекло становится абсолютно матовым, непроницаемым, отсекая нас от внешнего мира.
Самир пользуется моим ошеломлением. Он набрасывается на меня с новым поцелуем, ещё более жёстким и требовательным, чем предыдущий.
В этом поцелуе нет ничего, кроме чистой, концентрированной похоти. Его язык снова врывается в мой рот, властный и неумолимый.
Всё пульсирует. Губы, распухшие от его укусов. Грудь, сдавленная его торсом. Низ живота, где завязывается тугой, горячий узел желания.
Полностью и безвозвратно. Мой разум кричит, что так нельзя, что это унизительно и неправильно, но моё тело кричит «О ДА!».
Возбуждение нарастает, как лихорадка, делая кожу гиперчувствительной. Каждое прикосновение его пальцев – прожигает меня до костей.
Между ног собирается влага, горячая и обильная, пропитывая тонкую ткань трусиков.
Барс чувствует это тоже. Судя по низкому, глубокому, довольному рыку, который вырывается из его груди и вибрирует у моих губ.
Пальцы мужчины пробираются под резинку моих трусиков. Они скользят по моему лону.
Всё моё тело выгибается дугой, глухой, прерывистый стон вырывается из груди.
И пока язык Самира трахает мой рот, его пальцы творят ад и рай между моих ног.
Он не просто касается. Он исследует. Его большой палец находит мой клитор, и мир сужается до этой одной, пылающей точки.
Он трёт её. Сначала медленно, круговыми движениями, которые заставляют меня выть внутрь, мои пальцы впиваются в его плечи.
Потом быстрее, настойчивее. Это не ласка. Это настройка инструмента, и моё тело – всего лишь струна, которую мужчина натягивает до предела.
Ощущения слишком яркие, слишком интенсивные. Всё моё существо натягивается, как тетива. Возбуждение закручивается в тугой, болезненный вихрь где-то внизу живота.
Меня выкручивает, я извиваюсь от движений Самира, не в силах сидеть лежать смирно.
Каждый мускул напряжён до предела, каждое сухожилие звенит. Воздух рвётся из моей груди короткими, хриплыми всхлипами.
Любое движение Барса отзывается во мне эхом, будто он управляет каждым миллиметром моей кожи.
Я теряюсь. Мир будто растворяется в звуках, дыхании и жаре, который растёт внутри, расползаясь по телу, как пламя.
Самир посасывает мою нижнюю губу, то ли лаская, то ли наказывая за мою слабость.
Я приближаюсь. Боже, я приближаюсь к оргазму. Это нарастает внутри. Каждый нерв звенит, натянутый до предела.
Жар растекается по жилам, дыхание срывается на частые, прерывистые всхлипы. Я уже почти там. На самом краю.
Готовая рухнуть в эту сладкую, тёмную бездну. Ещё секунда. Ещё одно движение его пальцев…
Свет плывёт перед глазами, мышцы сводит, и всё тело сжимается, как перед падением.
Вот-вот…
И вдруг Барс отстраняется. Тело, заведённое до предела, готовое к взрыву, остаётся висеть в пустоте.
Острая, мучительная пустота.
Я не понимаю сразу, что случилось – мир всё ещё пульсирует, грудь поднимается судорожно.
Всё вокруг словно расплывается – стол, стены, воздух. Я не чувствую ног, не понимаю, где нахожусь.
Барс хватает меня, разворачивает. Всё кружит, и я теряюсь – то ли от шока, то ли от того, что ещё не успела вернуться из того тумана, куда он меня бросил.
Движения мужчины – твёрдые, решительные, будто танец, где я – просто фигура, которую он переставляет.
Я чувствую, как спина ложится на холод дерева, лопатки прилипают к поверхности, а голова свисает с края.
Звуки глохнут, тонут в бешеном стуке моего сердца. Я беспомощна. Распластана, как бабочка под булавкой, и так же уязвима.
Лампочка над головой расплывается в пятно света, и я вижу только силуэт Самира – массивный, тёмный, напряжённый.
Ремень звенит, глухо ударяя металл о металл. Щелчок застёжки звучит громче, чем грохот грома.
Холод пробегает по коже, и я, наконец, понимаю, что происходит. Внутри всё сжимается.
Смесь паники и желания, от которой невозможно спрятаться.
Инстинктивно я дёргаюсь, но Барс властно прижимает меня к столу. Самым наглым, самым унизительным способом!
Он накрывает моё лоно, его пальцы впиваются в плоть, и от этого грубого, захватывающего прикосновения всё внутри снова сжимается в тугой, трепещущий комок.
– Открой рот, пташка, – шепчет Самир хрипло. – И я дам тебе кончить.
Глава 33.1
Я не двигаюсь. Не потому, что не слышу, – потому что не могу.
Понимание того, что он требует, разливается жаром по шее и щекам. Это слишком личное. Слишком грязно, чтобы даже подумать об этом.
Внутри борется всё. Одна часть меня кричит беги, другая – цепенеет, как зверёк под рукой хищника.
Стыд давит сильнее, чем мужские ладони. Он жжёт изнутри, заполняет всё пространство, даже воздух кажется пропитанным им.
Но его пальцы между моих ног не дремлют. Они скользят по моему лону, заставляя трепетать
А после Самир сдавливает мой клитор. Точно, безжалостно. Резкий, громкий вскрик вырывается у меня, эхом отдаваясь в тишине зала.
Это чистое, концентрированное удовольствие, острое, как лезвие. Возбуждение, и без того доведённое до предела, требует выхода.
Ощущение на грани боли и наслаждения выгибает мою спину дугой. Губы сами собой распахиваются в беззвучном стоне.
И в этот миг я чувствую, как на губы давит крупная, бархатистая головка его члена.
Она обжигает мою кожу, заставляя меня задрожать в унизительном предвкушении.
Самир давит сильнее, и его плоть проникает в мой рот. Я чувствую его пульсацию на своём языке.
Терпкий, солоноватый, чисто мужской вкус его кожи взрывает мои вкусовые рецепторы.
Самир начинает двигаться. Короткие, резкие толчки бёдрами. Его член скользит глубже.
– Шире, пташка, – низко шепчет он, и в этих словах – власть, от которой ломает внутри.
Нет. Я не могу. Это порочно. Это грех, тёмный и липкий, который навсегда останется на мне.
Каждое движение его члена во рту, каждый его стон отзываются низким, густым откликом между моих ног.
Его пальцы, всё так же работающие на моём клиторе, будто дёргают за ниточки, связывающие моё тело в тугой, дрожащий узел наслаждения.
Я в дурмане. В опьянении от этого грубого, не скрытого ничем обладания. Разум отключается, остаются только ощущения – жгучие, постыдные, невыносимо яркие.
Мой разум захлёбывается от стыда. Я знаю, как это выглядит, как это звучит, – и всё равно не могу остановиться.
Грешно, мерзко, неправильно. Но почему же тогда так горячо под кожей?
Губы, против моей воли, распахиваются шире, приспосабливаясь к его размеру, к его ритму.
Самир будто дёргает за невидимые нити, играет мной, заставляя тело реагировать вопреки здравому смыслу.
Мужчина не просто двигается. Он трахает мой рот. Ритмично, методично.
Я чувствую его полностью – каждую пульсирующую вену, каждое движение мощной плоти, скользящей по моему языку.
Мои пальцы бессильно скребут по столешнице, пытаясь найти опору в этом вертящемся мире.
И всё это время пальцы Самира между моих ног не останавливаются. Они двигаются по моему клитору.
Он водит подушечками пальцев кругами – то медленными и размашистыми, то быстрыми и сфокусированными, заставляя меня выть от удовольствия.
Это убийственно. Буквально. Ощущение, будто лава залила мои внутренности, плавит кости, превращает разум в пепел.
Всё смешивается в огненный вихрь. Глубокие, влажные звуки, которые издаёт мой рот. Его тяжёлое дыхание над моим лицом. Нестерпимое, сладкое напряжение между ног.
Я тону в этом омуте, захлёбываюсь наслаждением, которое слишком интенсивно, слишком всепоглощающе.
– Дыши носом, – его голос пробивается сквозь гул в моих ушах, хриплый и властный. – Давай, заглоти поглубже.
Воздух тяжёлый, горячий, в нём чувствуется его запах – смесь секса, металла и власти.
Я не понимаю, где нахожусь: свет дрожит, кожа горит, а мир будто растворился, оставив только нас.
Самир толкается сильнее. Резче. Головка его члена с силой упирается прямо в моё горло.
Давление перекрывает дыхание. Я чувствую, как глаза заливаются слезами, горло сжимается спазмом, и я чуть не закашливаюсь, давясь им.
Паника, острая и холодная, на секунду пронзает горячий туман похоти. Но в тот же миг пальцы нажимают сильнее на клитор, быстрее.
И волна возбуждения, ослепительная и всесокрушающая, накатывает с такой силой, что перекрывает всё – и панику, и рвотный рефлекс, и стыд.
Глухие, влажные звуки, смешанные с его хриплым дыханием, – единственное, что я слышу.
Горячая ладонь накрывает мою грудь сквозь тонкую ткань сарафана. Его палец скользит по затвердевшему соску.
Ощущение пронзает меня, как молния, сливаясь с ритмичными толчками в моём рту. Два источника огня, пылающих в унисон.
Меня трясёт. Не просто мелкая дрожь, а настоящие конвульсии, пробивающие всё тело.
Желание рвёт моё сознание на клочки, оставляя только животные инстинкты.
– Вот так, – рычит он. – Сука, как ты заглатываешь.
Его член скользит по моему языку, и этот терпкий, солёный вкус, смешанный с его предэякулятом, теперь не кажется отвратительным.
Он дурманит. Опьяняет сильнее любого алкоголя.
Возбуждение достигает пика. Оно не просто горит – оно взрывается ослепительной вспышкой, от которой белеет в глазах.
Всё внутри сжимается в тугой, невыносимо болезненный узел, готовый вот-вот лопнуть.
Тело дрожит, как в лихорадке, мышцы сводит и, кажется, будто я больше не существую, а просто растворяюсь.
– Твои губы созданы для моего члена, – гортанно стонет Самир, толкаясь быстрее. – Вот так. Да.
Каждый мускул напряжён до предела, каждая клетка кричит в немом предвкушении.
Член Барса в моём рту начинает пульсировать. Глубоко, мощно. Он дёргается, наполняясь, готовясь к финалу.
И затем – горячий, густой поток заполняет мой рот, обжигая язык, горло.
Вкус терпкий, солёный, чужой, но в этом безумии он кажется единственно правильным, единственно возможным.
– Глотай, пташка, – приказывает мужчина.
И в тот же миг его пальцы между моих ног вжимаются с особой, финальной силой, давя прямо на мой клитор.
И я срываюсь с края. Моё тело выгибается на столе в немой судороге, мышцы живота сжимаются так сильно, что перехватывает дыхание.
Меня выкручивает, трясёт, бьёт в конвульсиях. Я не чувствую ничего, кроме этого бесконечного, мучительного, блаженного разряда, который, кажется, длится вечность.
Оргазм не заканчивается, он перетекает из одной волны в другую, более сильную.
Я ничего не могу понять, ничего не могу чувствовать, кроме оглушительной пустоты.
И смутного, далёкого осознания того, что я только что перестала быть той, кем была.
Глава 34
Я иду так быстро, что каблуки щёлкают, как выстрелы, и каждый щелчок – как пощёчина мне же.
После всего, что вытворял со мной Барс… Господи, ну это был точно секс. Если не официально, то духовно – на все сто процентов.
Нет, девственность при мне. Это я помню. Но что-то мне подсказывает, что понятие «невинность» в моём случае сгорело к чёртовой матери.
Я шмыгаю носом и тяну подол сарафана вниз. Хочу поскорее убраться отсюда. Готова умереть от стыда.
Я, Эвелина Пташина, только что сделала минет уголовнику. На столе. В конференц-зале.
Я нажимаю кнопку лифта так яростно, будто пытаюсь вызвать портал в иной мир. В монастырь, например.
Да-да, я готова! Отрекусь от всего мирского, перестану есть сладкое и даже с Барсом не спорить не буду. Просто пусть забудется это всё.
Позади – шаги. Спокойные, размеренные, тяжёлые.
Конечно. У кого-то чувство стыда не просто притуплено. Оно у Самир, походу, атрофировано, закопано где-то в яме и придавлено плитой.
Барс не торопится. Вот за это его и посадили!
За это спокойствие, когда у нормального человека должна быть паника.
– Может, ускоришься?! – шиплю я, даже не оборачиваясь.
Молчание. И тишина его, как нож по моим нервам. Потому что я знаю – он улыбается. Спиной чувствую.
Этот мерзкий, самодовольный, звериный оскал, в котором «я тебя отымел, и мне норм». А мне – не норм!
Руки дрожат, живот сводит, в коленях предательская слабость, а в груди – комок. Огромный, плотный, застрявший между паникой и стыдом.
Стыдом, который жжёт, как кипяток. От которого невозможно спрятаться. Я будто вся облита краской позора, ярко-красной, как на карикатуре.
Я задыхаюсь. Вдох – короткий. Выдох – рваный. Сердце колотится, как будто его загнали в клетку и мучают вопросами.
Что. Я. Натворила?
Тело предательски подрагивает. После. После него. После его рук, его рта, его… Всего.
Ни одна мышца не может найти покой. Ни одна мысль не в состоянии затормозить.
Как? КАК я могла до такого дожить?! Как мне могло понравиться происходящее?
Я же приличная девочка! Учусь! Плачу налоги! Не покупаю сахар в долг!
Я сглатываю и мысленно даю себе пощёчину. Потом ещё одну. Потом обеими руками. Не помогает.
Дзынь. Двери лифта начинают разъезжаться, и я уже в шаге от того, чтобы просто сбежать.
Без Барса. Пусть идёт своей дорогой. Хоть по потолку. Я уезжаю прямо сейчас!
А он… После всего…
Пусть катится к черту!
Двери открываются полностью, и на секунду я чувствую это крохотное, нелепое, драгоценное облегчение.
Не поймали. Не окликнули. Никто не стоит внутри с криком: «Стоять! Развратница!»
Можно зайти. Можно исчезнуть. Можно хотя бы попробовать сделать вид, что я – нормальная.
– Уже уходите?! – голос Самойлова вонзается в меня, как игла. – Так понимаю, мне надо дезинфекцию вызывать?
Я замираю. Мир сужается до узкого коридора, запаха дешёвого освежителя и гудящего в голове позора.
Поздно бежать. Поздно прятаться. Поздно притворяться, что я просто проходила мимо.
Господи, спаси и расколи землю подо мной. Прямо тут. Пусть провалюсь – в подвал, в преисподнюю.
Я зажмуриваюсь. Крепко. Как будто если не вижу – значит, и меня не видно. Как будто в темноте можно спрятать свой позор.
– Вызывай сразу пожарную службу, – бросает Барс резко. – Потому что, если ты ещё раз решишь полезть к Эвелине – здесь всё к херам сгорит. Понял меня?
– Понял, – отзывается Самойлов, и я слышу усмешку в его голосе. – Довольно интересная реакция. О многом говорит.
– Не нарывайся. Иначе говорить не сможешь ты. Нехер лезть к той, кто принадлежит мне, понял? Я таких игр не люблю, Демид. И обычно они плохо заканчиваются. Для моего противника.
Каждое слово звучит, как приговор. И я не знаю, чего во мне больше: страха или дрожащего, тупого восторга. Меня защищают.
– Обычно плохо заканчивается такая реакция на то, что девчонка просто переводила документы, – не отстаёт Самойлов.
И я чувствую, как между мужчинами стелется напряжение, как ток по проводам. Готовое вспыхнуть, если дать искру.
Я нервно сглатываю. Воздух вокруг кажется густым, как туман, но не прохладным, а душным.
Он будто напоён током, сгустками напряжения, пронзённый невидимыми нитями агрессии.
Словно сама атмосфера стала другим существом. Огромным, напряжённым, тяжёлым. И оно висит над нами, давит сверху.
Я ощущаю, как вибрирует пространство. Тестостерон пульсирует в воздухе.
Я вижу, как Барс напряжён. Его тело готово к прыжку, к удару, к чему угодно. Он – на грани.
А Самойлов специально нарывается. Отстаивает свой статус, доказывает, что с ним обычными проказами не разобраться.
Они оба в боевой готовности. И это закончится плохо. Взрывом. Мордобоем. Кровью на полу.
– Господи, – вырывается у меня почти беззвучно. – Не сейчас…
Я смотрю на них. Они стоят друг напротив друга. В шаге от того, чтобы сорваться.
Стоит кому-то сделать неверное движение – и всё.
Я чувствую себя между двух огней. Господи, нужно срочно что-то придумать! Что-то! Хоть что-то!
Я мечусь глазами между ними, и внутри всё сжимается до состояния крошечной, орущей, трясущейся молекулы.
Нужно их развести. Срочно! Тем более что офисные зеваки уже тянут шеи.
Я в отчаянии. Как на льдине, которую уносит в Ниагарский водопад. Хочется закричать. Или провалиться.
– Я почти всё перевела! – выпаливаю. – Этого должно быть достаточно. И… А нам пора!
Барс не двигается. Я подскакиваю к нему и хватаю за запястье. Кожа горячая, как будто он сам – вулкан. Я вздрагиваю.
Но не отпускаю. Вцепляюсь и тяну. Пусть и понимаю: он – не человек. Он – глыба. Если захочет – не сдвинешь.
– Пойдём, – шепчу я. Почти умоляю. – Или я сама поеду. А я… Видишь, у меня какая-то странная способность. Оказываюсь непонятно где, если без присмотра.
Барс бросает на меня острый взгляд. Я съёживюсь.
Ой, зря я это сказала. В его взгляде – приговор. Там прямо читается: «Это мы ещё обсудим, пташка».
