Текст книги "Пташка Барса (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

Глава 41.1

Начало встречи всегда по протоколу. Сначала – блок на всех входах. На подлёте – скан. Сидят в машине, как на рентгене: вспышки, сигнал, цифровой пролёт по телу.

Мои тачки их подбирают на внешнем периметре. Пока везут – я наблюдаю. Камеры, микрофоны, поведение.

У склада вторая проверка. Сканеры над входом, досмотр с собаками, металл в крови чуют.

Джураев заходит с восточной стороны, как и договаривались. Плахов с западной.

Оба – как два яда в одной комнате. Две змеи, которым надо делить нору. Ненависть между ними с первых шагов. Искрит.

Я чувствую, как воздух меняется. Электричеством тянет. Один не посмотрел на другого – уже сигнал. Второй держит руку чуть ближе к бедру – второй сигнал.

Барометр войны в моём складе стрелку ломает.

Моё тело в режим боевой врубается. Сердце стучит медленно, ровно. Мозг – как рентген. Холодный, расчётливый. Ни одного лишнего движения.

Дожидаюсь, когда оба доходят до стола. Только тогда киваю. Одинаково. Ровно. Ни одного знака, что одному из них я рад больше.

Выучил уже. Здесь даже взгляд может быть причиной для войны.

– Присаживайтесь, – говорю спокойно.

Мы с Бахтияром садимся между ними. Между молотом и наковальней. Плахов слева, Джураев справа. Стол – длинный, массивный. Руки не дотянутся.

Молчание тянется, гулкое и вязкое, будто воздух тут сгустился, как патока. Ни один из ублюдков не спешит говорить первым.

Я не на их стороне. И не против них. Я – над ними. Потому что если кто-то из этих двух крыс решит рвануть вперёд, я сам пущу пулю в лоб.

В этом и суть моей позиции. Я не медиатор. Я гарант. Стена, которую никто не смеет пнуть, чтоб не сложить себе ебучий череп.

Мои условия жёсткие, без права апелляции. Нарушишь перемирие – улетишь в чёрный мешок.

Джураев – как обычно, сука, играет в спокойствие. Тянется к кружке, прихлёбывает кофе, будто на завтраке у мамки.

Хуй там. Он считывает. Ждёт, когда Плахов дрогнет.

А Плахов – тот вообще закуривает с видом человека, которому похуй. Тлеющий бычок, еле заметная дрожь в пальцах.

Выдержку щупают, нервы трогают, как струны. И ведь, сука, причина всей этой их ненависти – какая-то хуйня.

То ли девку не поделили. То ли она их наебала, и теперь они из принципа хоронят бизнесы друг друга.

– Ты пиздец как постарел, – хмыкает Плахов, подаваясь чуть вперёд. – Не удивительно, что тебя Ева кинула.

Ну вот. Понеслась.

Значит, всё-таки девка виновата.

– Она никогда интеллектом не обладала, – парирует Джураев. – Подходит тебе.

– Аккуратнее, – бросаю. – Правила вы знаете. Без оскорблений.

Оба морщатся. Как дети, у которых конфетку забрали. Но кивают.

Бля, как же приятно.

Честно. Прям по венам щекочет, когда такие ублюдки сидят напротив друг друга, а я – между.

Потому что никто другой не смог бы удержать этих псов от разрыва глоток. А я – могу. И они это знают. Видят. Чувствуют.

В этом власть.

Когда самый свирепый зверь при тебе язык прикусывает. Когда щёлк пальцами – и разлетаются те, кто вчера считались неприкасаемыми.

Но, сука, как же бесит их тупость.

Вот сидят два авторитета, две головы, две легенды. Вместо того чтоб мозги сложить, чтобы общего врага раздавить, который их людей методично выкашивает, они хуйнёй страдают.

Начинается. Только разговор тронулся с мёртвой точки – и сразу, блядь, разнос. Вот буквально пару фраз успели друг другу кинуть.

Обсудили пару вариантов, как вытравить эту крысу из системы. Явно кто-то сливает. Кто-то из своих.

Но по одиночке ни один не тянет – информации мало, зацепок ещё меньше. А вот вместе… Что-то, может, и выйдет.

– Я тебе говорю, что это залётные! – голос Джураева хлёсткий, с нажимом. – Не городские. Они с улицы, не из круга.

– Да ёб твою мать! – рявкает Плахов, взрываясь.

– Ты какого хера мою мать приплетаешь?!

Сука. Джураев – восточный мужик старой закалки. Там «мать» – это святое.

Я подаюсь вперёд. Говорю спокойно, но с тем нажимом, от которого даже у бывалых языки отсыхают:

– Без матов. И оскорблений.

– Да это просто фраза! – Плахов отмахивается. – Чё ты зарубился? Думал бы лучше о том, что твой груз отжали.

– Я сам решу, о чём мне думать, – отрезает Джураев. – Ещё раз мать мою вспомнишь – язык отрежу.

И всё. Вот оно. Вибрация, как от натянутой струны. Сейчас – дёрни, и всё полетит.

Я выдыхаю носом. Руки сцеплены на столе. Не двигаюсь. Каждый взгляд просчитываю.

Я напряжён. В каждой мышце. Внутри – сжатый пружиной зверь. Пламя – вот тут, под кожей.

Я тянусь к кружке, делаю глоток. Горький чай. Без сахара. Как надо.

– Ладно, – говорю. – Закончили базар про семьи. Возвращаемся к делу. Крыса есть. И она играет не на вас, а против вас обоих. Если не найдёте способ работать вместе – вас по одному и похоронят.

Молчание. Потом короткие кивки. А я ловлю на себе взгляды обоих. Не просто так. Присматриваются.

Понимают, что сегодня здесь не они главные. И никогда уже не будут.

Всё это время я чувствую, как напряжение натянуто, как струна. Ещё чуть – и лопнет.

Если что-то пойдёт не так – конец.

Я не дома. Не в своей берлоге. Не на своём поле. Этот город делят Плахов и Джураев. У каждого своя территория, свои крысы, свои менты.

А я тут, по сути, гость. Моих людей тут меньше, позиции слабее.

Все согласились с условиями. Но могут в любой момент передумать. И мне придётся начать кровавую бойню.

Но именно это и будоражит. Игра на грани. Тут либо ты, либо тебя. Именно за такие моменты я и люблю эту работу.

Здесь нет серого. Или чёрное, или белое. Выжил – победил. Остальное – похуй.

– Надо решать с ментами, – цедит Плахов. – Они перебегают.

– Мои менты на меня работают, – отвечает Джураев, прищурившись. – Это тебе лучше следить за тем, как ментов приручаешь.

– Ты совсем слепой, если не шаришь, что они инфу кому-то сливают.

– Я уверен в своих людях.

– Да бля, Джураев, ёб твою мать…

И всё происходит в одно мгновение. Щелчок. Движение. Рывок.

Джураев подскакивает, хватает кружку со стола и запускает ею в голову Плахова.

Я вижу, как она летит. Словно в замедленной съёмке. Раздаётся глухой хруст – фарфор разбивается о висок Плахова.

Тот откидывается, падает с кресла. Стул грохочет. На полу – кровь. Кто-то из его охраны дёргается.

Пиздец. Это значит только одно.

Это война.

Глава 42. Барс

Холодная, тяжёлая злость падает внутрь грудной клетки. Я понимаю это раньше, чем успеваю подумать.

Всё. Точка невозврата.

Перемирие сдохло. Условия растоптаны. Слова больше не стоят нихуя. Теперь каждый здесь – мишень.

И я в том числе.

Город не мой. Территория не моя. Люди не мои.

Всем конец.

Я чувствую, как в висках начинает пульсировать. Чётко. Ритмично. Как таймер обратного отсчёта.

Внутри всё сжимается в тугой узел – готовность, злость, холодный расчёт.

Если сейчас не остановить – склад зальёт кровью.

Плахов вскакивает как зверь. Лицо перекошено, глаза бешеные. Он не думает – он летит. Прямо на Джураева.

Намерение читается мгновенно: разорвать. Голыми руками, если понадобится.

Я вижу это за долю секунды.

– Бахтияр!

Он реагирует мгновенно. Ни вопроса, ни паузы. В один рывок перехватывает Плахова сбоку, вклинивается корпусом, захватывает руки, срывая траекторию.

Плахов рвётся, рычит, бьётся, но Бахтияр держит. Жёстко. До хруста.

Я оказываюсь перед Джураевым почти одновременно. Оттесняю его назад, перекрывая путь. Не даю кинуться в ответ.

Воздух в помещении становится плотным. Его будто можно резать ножом. Он давит на грудь, лезет в лёгкие, трещит от надвигающегося пиздеца.

У Плахова лицо залито кровью. Она стекает по виску, по щеке, капает на бетон. Глаза стеклянные, без дна.

Джураев не лучше. Тёмный, закаменевший. Вены на шее вздулись, взгляд узкий, режущий.

Сука.

Я чувствую, как ярость хлещет по венам. Внутри всё горит. Руки зудят, челюсть сводит.

Я понимаю это ясно и чётко: сейчас Плахов и Джураев пойдут друг против друга войной. Не здесь – так выйдя за двери.

Не сегодня – так завтра. Они зальют этот город кровью. Своей, чужой, любой.

А я? Я окажусь между ними. Оба вспомнят, кто их сюда посадил. Кто гарантировал безопасность. Кто обещал, что ничего не случится.

И оба решат, что виноват я. Закопают без разговоров.

– Руки! – произношу громко. – Наверх. Чтобы я их видел. Оба, блядь!

Голос разносится эхом. Жёсткий. Командный. Без вариантов.

Плахов дёргается. Его пальцы сжимаются в кулаки, руки поднимаются не сразу – рывками, будто его тянет назад ярость

Джураев тоже поднимает руки. Медленно. Показательно. Но плечи напряжены, тело готово сорваться.

Он делает шаг в сторону, словно ищет угол атаки. Глаза не отрываются от Плахова ни на секунду.

Они оба на грани.

– Сейчас, – рявкаю, и голос летит по складу, как выстрел. – Мои, блядь, правила действуют! Хотите ещё одного игрока против вас? Я, сука, организую!

Слова вылетают из меня хлёстко, как пули из обреза. По цели. Без рассеивания. По глазам вижу – попал.

Плахов оскаливается, будто я ему в душу нассал, Джураев сводит челюсть, как пёс на цепи.

Бахтияру больше не приходится заламывать Плахова. Он выпрямляется, переводит дыхание.

Я чувствую, как его плечи сбрасывают груз. Полсекунды, и он снова в стойке – как автомат на предохранителе.

Отлично, блядь.

Один пиздец решили.

Осталось ещё десятка два минимум.

Сердце бьётся как молот. Грудь распирает. Плечи сведены, челюсть будто сваркой сжата. В затылке пульсирует.

Я весь – на грани срыва. Гнев зудит под кожей, как чесотка. Думаю, как всё разрулить.

Пульс толчками отдаёт в шею. Нервы – струны, на которых кто-то играет бритвой.

Никаких больше кружек, нахуй. Из картонок пить будут. Уже один ебанат бутылкой с водой бросил.

Теперь только в пластиковых приносят. Походу, и всё остальное пластиком заменить придётся.

– Делаете так, как говорю я, – рычу.

Плахов медленно проводит ладонью по лбу. Вся морда в крови. Фарфоровая крошка на виске, потёки по щеке.

Джураев кривится. Губы дёргаются, плевок со свистом уходит в сторону. Матерится на своём, но я и без перевода понимаю: хочет вгрызться в глотку Плахова прямо сейчас.

– Вы помните правила? – произношу чётко. – Нарушили мои законы – я лично вас урою. Жизнь забрать вправе.

– Вот и забирай, – плюётся Плахов. – Или я сам. С радостью с этого ублюдка шкуру спущу.

– Спустишь?! – взрывается Джураев. – Да ты лох, который…

– ЗАТКНУЛИСЬ НАХУЙ!

Даже охрана поджимается. Воздух тяжелеет. Пахнет кровью, металлом, страхом.

Смотрю на них. Оба дышат тяжело. Оба готовы рвануть.

Всё херачит внутри. Адреналин в крови – как кипяток в шприце.

– Значит так, – веду челюстью. – Правила вы нарушили оба.

– Но…

– Оба! Так что делать будем? Джураев бросил кружку, Плахов – спровоцировал. Мне с двоих спрашивать, и перейдём к стрелянине? Или проглотите претензии и вернёмся к делу?

Напряжение щёлкает по коже. Смерть хлюпает в углу, ждёт своего выхода.

Надо решать. Или сейчас, или будет кровавое месиво, и меня похоронят между ними.

Если не сработает – пиздец.

– Он должен извиниться, – цедит Плахов. – Такое не прощается.

– Ты мою мать упомянул! – взрывается Джураев. – Мой род задел!

– Да я твой род…

– Брейк! – рявкаю. – Вы оба должны друг другу извинения. Зачтём задолженность и никто никому не должен!

Молчание. Густое, как кровь в воде. Я чувствую, как каждый взгляд режет по шее. Но никто не двигается.

Джураев шмыгает носом, мотает головой. Губы сжаты, но не рвётся вперёд. Плахов тоже не двигается. Щёлкает костяшками пальцев, но молчит.

Глухое, вязкое, натянутое молчание расползается по комнате, как дым от тлеющей тряпки.

Ни Плахов, ни Джураев не рыпаются. Их лица – выжженные маски злобы и неудовлетворения.

Никого из них не устраивает такой расклад. Это видно. Но не спорят. Уже победа.

Бахтияр приносит аптечку, быстро всё решаем. Гордость Плахова пострадала сильнее, чем бровь.

Больше двух часов уходит на словесный пинг-понг. Ругань, упрёки, передёргивания.

Я не влезаю. Даю им выговориться, выпустить яд. Пусть травят друг друга, лишь бы не рвануло по-настоящему.

И вот наконец начинается. Настоящее обсуждение. Сухие, прицельные, чёткие разговоры.

Выдыхаю. Чувствую, как внутри отступает напряжение, уходит в кости, растворяется.

Разрулил.

Разрулил, сука.

Губы чуть растягиваются в углу. Победа греет под рёбрами, как капля хорошего виски. Пульс всё ещё высоко, но теперь – от кайфа.

Это чувство. Сладкое, острое, как вкус крови на языке. Как если бы тебя хотели сожрать, а ты – загнал их в угол.

Как если бы висел над пропастью, одной рукой держась за край, и всё-таки подтянулся.

Ещё один раунд в моей копилке. Ещё одна граница пройдена, не оступившись.

– Ты в курсе, что они не забудут?

Бросает Бахтияр, когда мы усаживаемся в тачку спустя несколько часов. Я вымотан этими переговорами.

– Точно попробуют тебя выпотрошить, – добавляет Бахтияр.

– Знаю, – скалюсь, не открывая глаз. – С этим разберусь после. Сейчас главное – что свою работу я выполнил. Накопай мне всю инфу по ним. Хочу быть готов, если они попробуют ударить по мне.

– Сделаю. Хотя подробную инфу я собирал и до встречи.

– Тут глубже надо. И скажи, чтоб нахуй заменили кружки на что-то безопасное.

– Уже.

Киваю. Медленно, с усилием. Как будто даже голова не хочет двигаться. Башка реально гудит.

Сердце до сих пор херачит, хотя всё давно кончилось. Но тело не в курсе. Мышцы всё ещё ждут выстрела, сигнала, удара.

Адреналин до конца не ушёл. Он ползает под кожей, как змеи – тёплые, быстрые.

В уши давит ритм колёс, мотор урчит как голодный зверь, а я сливаюсь с креслом, пытаясь хоть на секунду выдохнуть.

После этих ёбаных переговоров, после цирка с двумя обиженными альфа-петухами – в голове только гул.

– Какого хуя?!

Раздаётся рычание Бахтияра. Открываю один глаз, скашиваю взгляд на него.

Друг уткнулся в телефон. Его пальцы белеют от напряжения, челюсть скована. Ноздри раздуваются, лицо каменное, будто из гранита высечено.

Только вот этот гранит сейчас с трещинами – и из каждой сочится ярость.

– Что там? – уточняю, но Бах не отвечает.

Любопытство гложет. Я Баха знаю. Видел его злым, хладнокровным, отмороженным, весёлым, пьяным, убивающим – но такого?

Такого, блядь, ещё не видел.

Подаюсь ближе. Тело уже в готовности – неосознанно, но будто инстинкт включился.

Склоняюсь. Глаза цепляют экран. Картинка пульсирует светом. Камера. Видеонаблюдение. Дом Бахтияра. Я узнаю эти стены, этот коридор.

Только вот внутри – движуха. И не просто движуха, а пиздец как стрёмная.

– Ебать… – выдыхаю.

Ржу. Просто, блядь, захлёбываюсь от смеха. Горло дерёт, в животе колет, слёзы щиплет в уголках глаз, а я всё не могу остановиться.

Хохочу в голос, откинувшись на спинку кресла, будто втащили дозу веселья прям в вену.

Не ржал так с момента, когда какой-то пиздюк решил у меня при всех телефон выхватить.

Сейчас вот – в натуре праздник.

Бахтияр рядом клокочет от злобы. Морда у него натянутая, желваки ходят, пальцы белеют на телефоне.

Ещё секунда – и, кажется, он этот экран просто вдавит внутрь.

– Завали! – рычит сквозь зубы.

– Запись скинешь? – цокаю языком. – Заебись фильм получился. Что за девка?

– Неважно.

Бахтияр телефон блокирует резко, будто я из него душу сейчас вытащу. Но я ж не промах. Я видел.

И, сука, я узнал ту рожу охранника. Этот кабан вечно рядом с Бахом крутится.

– Ну конечно. Не моё. Скорее, твоего охранника… – тяну. – Я же правильно увидел?

– Нет.

Бах явно на грани. Дышит тяжело, грудь ходит ходуном. Это не просто злость – это уже ярость.

А я – кайфую. Наблюдать за этим – как смотреть на то, как буря подкрадывается.

– Девка в твоём доме… – тяну, в голосе уже чистое издевательство. – Пыталась задушить твоего охранника шторой?

– Да бля! – взрывается Бах. – Ебанутая сука!

– И ты всё ещё ебанашек не признаёшь, да? Ну, если это для тебя показатель адекватности…

Бахтияр напрягается, как мина с выдранной чекой. Глядя на него, будто в упор слышу, как внутри тикает – на счёт, сука, до взрыва.

В глазах друга – бешенство, настоящее, дикое. Не игра, не поза. Хищник, которого за яйца схватили.

– Это не моя девка, – отсекает он. – Дела моего касается. Нужна для кое-чего. Держу её рядом, чтобы не обломала всё.

С этими словами он достаёт сигареты. Прикуривает. Затягивается резко, зло. Выдыхает сквозь зубы, как будто яд плюёт.

– Давно ты так на обычных девок реагируешь? – спрашиваю с ухмылкой, зная, что подброшу ещё масла.

– Да потому что она конченая просто, – цедит Бахтияр. – Истеричка, считающая, что она королева. Нихера сделки не придерживается.

– А какая у вас сделка?

– Она выполняет все мои приказы и не вякает. Я её через пару недель домой возвращаю.

Хмыкаю. Киваю. Нормальная, чёткая сделка. Всё по красоте, сам одобряю.

Только знакомство с пташкой дало понять одно. Девчонки, какого-то хуя, не очень хотят подобных условий придерживаться.

Смотрю на Баха. Дым валит из его ноздрей, как из вулкана. Лицо злое, перекошенное.

Он сам уже чувствует, что на тонком льду. Девка бесит, выносит мозг, рушит схему.

А он злится, потому что не понимает, как так. Он – Бахтияр. А она – никто. И, сука, не подчиняется. Вот что его бесит по-настоящему.

Да, брат, знакомо.

– Просто пиздец, – выдыхает Бахтияр. – Вот не тупая, не? Шторой! Хоть бы шнур, нахер, достала. А до этого – салфетками швырялась. Она явно даже не шарит, как надо людей убивать.

– Ты подкинь ей вариантов, – ухмыляюсь. – Уверен, она оценит.

– Она не поймёт. У неё мозги к херам работают не так, как у адекватных. С радостью нахер её пошлю, когда время придёт.

Ухмыляюсь шире. Не встреваю. Хули встревать, когда кино такое показывают?

Мне чисто интересно – что дальше будет. Девка, судя по всему, с огоньком. Как моя пташка. Хотя…

Не, моя – лучше. Не просто психует, а разъёбы устраивает с размахом. Ущерб у неё весомее, последствия – ярче.

Сижу, наблюдаю, как Бахтияр корячится, и прям предвкушаю – а что там дальше выгорит?

Бахтияр из тех, кто жонглирует гранатами без колец. На переговорах улыбается, когда его под дулом держат.

А тут? Блядь, вон, весь вскипел. Это интересно. Пиздец как интересно.

– Барс, – раздаётся голос водилы. – Есть ощущение, что за нами слежка.

Блядь.

Глава 43

Мне не нравится то, что происходит. Совсем.

Самир сказал: «Вернусь – закончим». И это прозвучало, как приговор. Как будто он уже всё решил.

Но теперь… Прошло два дня. И он не вернулся.

И если сначала я тряслась от страха, от ужаса того, что он вернётся – то теперь я сижу на подоконнике и смотрю на чертову дорогу.

Потому что теперь я согласна. На угрозы. На пощёчины. На его чертов смех. На то, как он издевается.

На всё согласна, лишь бы он был рядом. Я не вывожу это молчание. Оно сжирает.

И отсутствие Самира – хуже всего. Гнетущее. Тяжёлое. Как будто в комнате убрали кислород, но оставили все стены, потолок, мебель и мои мысли.

Они теперь громкие. Слишком громкие.

Я просыпаюсь и сразу смотрю на дверь. Реаигрую на любой звук шагов. Прислушиваюсь.

Сердце делает глупый скачок, каждый раз, когда кто-то идёт по общему коридору. Но это не он.

Это снова не он.

Я спрашиваю у охраны. Они молчат. Делают вид, что ничего не знают. Ни одного слова

Только отдают пакеты, кивают и исчезают. Полный all inclusive, блин, только без информации.

Я езжу в университет. Я прихожу домой и хочу, чтобы Барс уже здесь был. Чтобы напугал меня.

Я не хочу привыкать к этой тишине. Не хочу жить в этом подвешенном состоянии. Не хочу, чтобы меня пугала не грубость мужчины, а его отсутствие.

Мне страшно. Страшно, потому что я не знаю, где он. Не знаю, что с ним. Жив ли. Цел. В безопасности?

Я хожу по дому, как загнанный зверёк. То в спальню, то в кухню, то обратно.

То пытаюсь учиться, то не могу прочесть ни строчки. То открываю телефон – но там ничего. Ни звонков. Ни смс. Самир будто исчез.

А вместе с ним – и кусок меня.

Мне не нравится то, что происходит. Абсолютно. И от этого не по себе. Всё ломает изнутри.

Почему никто ничего не говорит?

Если бы с ним что-то случилось… Разве меня бы оставили здесь? Просто так?

Охрана бы меня выкинула к чёртовой матери, отключили бы свет, воду, интернет, заблокировали дверь и ушли.

Я же никто. Не семья. Не любовница. Не даже…

Пальцы сводит от судорожного сжатия. В груди тарахтит сердце, мозги плавятся.

Я убеждаю себя, что всё хорошо. Что ничего с Самиром не работает. Ведь охранники приносят продукты постоянно. Выполняют любые вопросы.

Даже если хочу что-то мелкое – вроде погулять во дворе – это сразу же выполняется.

Я падаю на кровать. Заворачиваюсь в одеяло с удовольствием. Не признаюсь даже в мыслях, что это спальня Самира.

В этой комнате чуть теплее. И воздух словно до сих пор пропитан его голосом, его сигаретами, его смехом.

И я, как дура, ловлю остатки этого запаха.

Я ёрзаю на кровати, как будто не могу найти себе места. На полную грудь втягиваю аромат парфюма мужчины, оставшегося на подушке.

Пряный, мужской, с примесью сигарет, какой-то горечи и чего-то волнующе знакомого.

Чего-то, что я до конца не могу назвать, но чувствую каждой клеткой.

Уткнувшись носом в подушку, я почти физически ощущаю, как Самир здесь лежал.

Мне хочется, чтобы он был здесь. Даже если с угрозами, с хищным прищуром, с этим своим голосом, от которого мурашки бегут по позвоночнику.

Если бы что-то случилось – мне бы сказали?

Если бы он умер – меня бы вышвырнули отсюда, верно?

А может быть, пострадал?

Может быть, лежит весь в крови, в отключке, а мне ничего не говорят, потому что я – никто.

Марго обещала поспрашивать. Не призналась, что у неё за источники появились, но обещала помочь.

Она пытается держать меня в сознании. Зовёт гулять, постоянно на связи. И я чувствую, что подруга изменилась.

Уже не та. Уже не летит в пропасть с головой. Уже не бросается на каждого, кто посмотрел косо. Она успокоилась.

Словно нашла ориентир. Или человек рядом стал её ориентиром. Кто – я не знаю. Она не рассказывает. Но я чувствую – она стала счастливой.

А мне остаётся лишь тереться в догадках и ждать.

Нет!

Я подскакиваю с кровати. Сердце колотится с такой силой, будто сейчас выскочит из груди и убежит искать Барса само.

Я не могу больше сидеть тихо и ждать весточки. Я обязана узнать, что случилось с Самиром.

Я чувствую, как внутри всё сжимается в комок. Железный. Твёрдый. Ярость накапливается в каждой клетке.

Я не просто хочу – я должна знать правду. Сейчас. Немедленно.

Я резко выбегаю из комнаты. Я перепрыгиваю ступени по две, голова кипит. Ощущение, будто лечу на парах боли и злости, и никто не сможет меня остановить.

Я подлетаю к двери и, не раздумывая, с силой дёргаю ручку. Щёлкает замок.

Дверь чуть приоткрывается – и тут же резко тормозит. Не из-за замка. Из-за них.

На пороге стоят двое. Как из учебника по «Как быть телохранителем и довести подопечную до нервного срыва за два дня».

– Куда собрались? – уточняет один.

Меня трясёт. Я в бешенстве. И в моменте даже слова выдавить не могу, настолько сильно меня трясёт.

Я уверена, что Барс знает всё, что происходит со мной. Знает, сукин сын. И сидит где-то в своём логове, оттуда наблюдает.

Я чувствую. Это уже не просто догадка – интуиция зудит под кожей, дерёт в горле, как затаённая злость. Он знает каждый мой шаг.

И при этом молчит.

Ну ничего. Хочешь играть в молчанку? Отлично. Сейчас сыграем.

Сыграем так, Самир, что ты не усидишь в своей клетке. У меня тоже есть когти. И язык.

И мой способ играть точно Барсу не понравится.

– К Самойлову поедем, – нараспев произношу я.

Теперь у Барса просто не будет шансов не объявиться.