Текст книги "Пташка Барса (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)

Глава 39.1

Дорога из памяти стирается. Вообще. Пусто в башке. Всё, что между баром и домом – провал.

Мозг в режиме автопилота. Пьяный, вязкий, злой.

Я заваливаюсь в квартиру, пинаю дверь, не закрывая. Раздеваюсь на ходу, поднимаясь на второй этаж.

Алкоголь немного выветривается, а на его место вгрызается другое – напряжение. Тугая, тяжёлая злость.

Рука сжимает перила, пальцы скрипят. Тело идёт само. Я будто со стороны смотрю, как поднимаюсь, как дышу.

Заваливаюсь в спальню. Пальцы вдавливаются в ручку двери – с хрустом. Еле держусь вертикально. Голова тянет назад, грудь пылает.

Заваливаюсь на кровать. Матрас скрипит. Прогибается. Глаза закрываются. Пульс долбит в ушах.

А пальцы живут своей жизнью. В темноте нахожу её. Тепло. Кожа. Бёдра. Упругая задница – вот она, родная.

Сжимаю. Плотно. Смачно. Внутри как будто рвётся плотина. Вспышка похоти прокатывается. Херачит резко, жёстко.

Мгновенно притягиваю девчонку к себе. Резко, с напором. Вжимаю в матрас, придавливаю весом, как волк, накрывающий добычу.

Тело ложится на её мягкость, впечатываю себя в неё. Всё в груди стучит. Голова пьяная, но руки – точные.

– Что… – сонно бормочет. – Самир!

Голос у пташки, как будто ультразвуковой выстрел. Острый. Высокий. В уши сразу, в мозг после.

Решаю оглушить лучшим способом. Вжимаюсь в её губы, наваливаясь. Сжимаю её затылок, впечатываясь.

Она мягкая, податливая, вся дёргается подо мной.

Желание – как стальной якорь. Притягивает вниз, в неё, в это ощущение её тела подо мной.

– Воу-воу! – она начинает извиваться. – Ты… Боже, ты ещё и пьян?

– Нихера, – бурчу, прижавшись лбом к её. – Твезв… Трезвой… Нет.

– Ага. Я слышу. Ты словно в алкоголе искупался! Отлично. Сначала просто мудак-бандит, теперь ещё и алкаш?

– Нихера ты не благодарная, пташка.

Я хмыкаю. Падаю на спину. Кровать подо мной гудит. Пульс херачит в каждой клетке. Особенно в члене отдаёт.

Хер ноет от возбуждения. Вены скручивает, в очередной раз ни с чем оставаясь.

– Неблагодарная? – шипит пташка. – Серьёзно?

– Заметь, не поехал к другим бабам, – хмыкаю. – Хотя там бы мне мозг не выносили.

– Самир, так езжай. Такси заказать? Доставку организую. Езжай!

Фыркает. Пыхтит. Дёргается вся, как чайник, который закипает. Губы поджала, брови дугой, нос сморщила – пиздец как недовольна.

Даже вслепую можно понять – грозовая туча включилась.

Девчонка начинает ёрзать. Крутится, как будто вырваться хочет. Плечи поднимает, пытается скинуть мою руку.

Я делаю рывок вперёд, утягиваю её обратно. Одним движением. Мощно. Без шанса на сопротивление.

Она с коротким охом заваливается на меня, падает грудью на торс. Лежит сверху.

– Вот о чём и базар, – хмыкаю. – Я тебе о важном, а ты дальше мозг выносишь.

– Я?! – она охает, уже заводится. – Да ты… Господи. Да ты пусти меня! Хватит лапать!

– Не. Мне нравится.

Пташка пыхтит. Фыркает, крутится, толкается – но я не отпускаю. Тело её греет приятно.

Она дёргается ещё раз… И всё. Обмякает. Лежит на мне, не двигается. Тихо бурчит, но не уходит.

Всё, побесилась и выдохлась. Вот и заебись.

Мои пальцы снова сжимаются на её заднице. Упругая, горячая, родная, блядь. Тихий кайф разливается по телу.

Вязкий. Мягкий. Пьяный. Как будто не кровь по венам, а сигаретный дым.

– Ты невыносимый, – бурчит она тихо. – Ты ведь действительно считаешь, что всё должно быть так, как ты хочешь.

– Ну да, – хмыкаю, не открывая глаз. – Тупо хотеть так, чтобы было иначе.

– Но это эгоистично! Ты следуешь только за своими желаниями.

– Надо за чужими? Жизнь для того и дана, пташка, чтобы в своё удовольствие жить. Иначе вообще нахуя дёргаться?

Она качает головой. Щекочет волосами. Пряди скользят по коже, вызывая приятную дрожь.

– Но это нелогично, – вздыхает она. – Вот смотри, по твоей логике. Я должна следовать своим желаниям, да?

– Именно, – киваю.

– Ну вот. У меня было желание написать на тебя заяву. И ты же этим недоволен!

– А потому что нехер против меня воевать, пташка. Я, блядь, не тот, с кем поиграть можно. А ты – тем более не та, кто должна пытаться.

Это не угроза. Это предупреждение. Слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие игры.

Пташка замолкает. Только пыхтит. Носом в шею. Тепло от неё, как от печки.

Мы лежим вплотную. Её бедро на моём. Рука у меня под её поясницей. Голова на груди. Сердце стучит ровно.

Пиздец, как охуенно.

Даже не потому, что рядом. Не потому, что можно было бы сейчас повернуть её на живот и взять, как хочется.

Чистый, особый кайф. В котором виноват ебучий вискарь, вмазавший в башку. Мозги размякли, чувства попёрли.

Обычно мне баба нужна только для одного. Взял – и дальше пошёл. А тут другого охота.

– Поняла, – выдыхает она спустя вечность. – Спи уже, запойный мой. Завтра философствовать продолжишь.

Глава 40. Барс

Башка трещит. Такое ощущение, будто кто-то с утра раннего вбил мне лом в висок и проворачивает его, сука, не спеша.

Каждый вдох – как молот по черепу. Каждый шум – как выстрел в ухо. Медленно распахиваю глаза, прикрываю от света. Мутит.

Сажусь. Тело ноет, суставы хрустят. Морщусь. Сука. Обычно я пью – и всё по кайфу. А тут? Тут мозги, блядь, отшибло.

Вчера к пташке попёрся. Какой, нахуй, Барс? Какой, нахуй, хищник? Сам в петлю залез, как последний идиот.

Внутри всё скребёт. Не от пьянки. От злости. От этой, блядь, тяги к ней. Тупой, вымученной, но живучей как таракан.

Пташка, сука, как зараза – въелась под кожу. Тепло её, запах, даже ебучее ворчание «запойный мой» – всё сидит в башке. Как вирус.

Протягиваю руку, хватаю пачку сигарет. Зажигаю. Первый затяг – ад. Второй – чуть лучше. На третьем уже можно думать.

Оглядываюсь, пытаясь найти пепельницу. Замечаю стакан воды на тумбе. Тянусь за ним.

Холодное стекло стакана приятно режет ладонь. Делаю глоток. Второй. Третий.

Вода ледяная, свежая, будто горлом бритвой прошлась – охуенно. Немного отпускает.

Втягиваю воздух. И тут замечаю – рядом, на подставке, валяется что-то маленькое, круглое. Белая таблетка.

Перекатываю её в пальцах, верчу. Без упаковки. Но вид знакомый – от головы и похмелья.

Тихо выдыхаю. Бросаю таблетку в воду. Та с шипением начинает растворяться, бурлит, как воронка перед тем, как засосёт.

Пью залпом. Гадость та ещё, но после немного полегче. Тошнота отступает. Звон в висках уходит.

Но внутри – странное. Что за хуйня вообще?

Пташка позаботилась, подготовила всё, чтобы я сразу в себя пришёл? Внимание проявила?

И нахера ей это? Выгода в чём?

Зачем беспокоиться и готовить для меня подобный подгон? Нихера не понимаю.

Я привык к тому, что всё сам. И подобные мелкие детали нахер выносят мне башку.

Бросаю сигарету в стакан с остатками воды, поднимаюсь, направляясь не первый этаж.

Слышу, как внизу что-то шуршит. Пташка крутится у плиты, поправляя тонкую майку.

Бёдра мелькают из-под шортиков, будто случайно. Упругая задница подрагивает в такт музыке, рисуя восьмёрки.

Блядь. Нельзя так выглядеть. Нельзя так шевелиться.

Член напрягся. Без приветствия. Башка, едва начав работать, отдала всю кровь в пах.

Смотрю на изгиб её спины. На тонкие лопатки под тканью. На бёдра. На то, как она пританцовывает, переминаясь с ноги на ногу.

– Ох, – она вздрагивает, замечая меня. – Ты уже проснулся.

– Вроде того, – я морщусь, потягиваясь. – Намылилась куда-то?

– У меня учёба. Помнишь, мы договорились?

– Нихера. Это была разовая сделка, пташка. Так что…

Пташка притворно ахает, как кукольная актриса в дешёвом порно: округляет глаза, медленно втягивает воздух сквозь розовые губки. Хлопает ресницами. Выставляет вперёд губки бантиком.

И вся такая сука – невинная. Нарисованная. Мягкая. А в глазах искрит. Она играет. Провоцирует.

Морщусь. Во-первых, от этого фарса. Ненавижу, когда ломают из себя пугливых цыпочек.

Во-вторых… Сука, пиздец как возбуждает.

Стою, смотрю на неё, и внутри поднимается жар. Медленный, вязкий. Хочется подойти, схватить за затылок, притянуть, сжать её эти надутые губки пальцами.

Невинная, блядь. Ща покажу, как выглядит настоящая беззащитность.

– Ты ведь ночью сам учил меня! – она взмахивает лопаткой. – Что нужно следовать своим желаниям. Вот я и следую. Я хочу на учёбу.

– Чтобы потом к Самойлову съебаться?!

Голос сорван, с хрипотцой, с оскалом. Пальцы сжимаются. Мышцы напрягаются. Грудная клетка будто узким обручем сдавлена.

Гнев вспыхивает, как спичка в бензобак. Мгновенно. От звука её голоса, от этих её наивных глаз, от того, как она просто решила, что может вот так уйти.

Словно не я решаю, когда и куда она может.

Сводит челюсти так, что зубы скрипят. В глазах плывут красные пятна, и её образ в них двоится: то она невинная жертва, то расчётливая бестия.

Ревность выкручивает внутренности. Сам факт этой ревности бесит до чертиков.

– Ох, нет, – она тихо вздыхает. – Хотя… Ну, в принципе, и ты можешь с ним поговорить. Знаешь, он… Я документы переводила. Хочу узнать, заплатят ли мне.

– Тебе бабок не хватает? – рычу недовольно. – У меня их дохуя.

– Рада за тебя?

Пташка хлопает ресницами, растерянно смотрит на меня. Веки чуть дрожат, взгляд плавает, а брови то поднимаются, то съезжают вниз.

Я приближаюсь. Внутри пружина гнева сжимается, вибрирует. В жилах гул – пульсация, будто сердце не в груди, а в висках и кулаках.

– Я не… Ну, у тебя есть деньги, – бормочет она, будто оправдывается. – Но меня это как касается? Мне нужно зарабатывать и…

– Я, блядь, тебе дам эти бабки. А тему с Самойловым закрыли. Навсегда. Слышишь?

– Но зачем тебе это делать?

Она замирает. Глаза расширены, в них – туман из шока и попытки что-то сообразить.

Она реально не понимает? Правда не доходит? Или гонит? Или, сука, делает вид, что всё это просто так, по фану?

Блядь.

Наступаю на пташку, вдавливая в столешницу. Руки ставлю по бокам от её бёдер. Нависаю. Втягиваю её цветочный запах.

– Потому что я так сказал, – рычу сквозь зубы, глядя, как она дёргается. – Поняла, пташка?

– Но…

– Считай, я тебя нанял. Моя помощница теперь. И если ещё раз увижу тебя рядом с этим ёбаным Самойловым…

Она прикусывает губу. Специально, сука. Проверяет, насколько я на грани.

– То что? – выгибает бровь.

– То пиздец тебе, пташка, – шепчу почти ласково, но пальцы уже сжимаются на её бёдрах. – Неделю ноги сдвинуть не сможешь. Не сможешь даже сидеть. Будешь помнить, чья ты. Каждой, блядь, клеткой будешь помнить.

Глава 40.1

Плечи девчонки вздрагивают мелко-мелко, как у птички, попавшей в лапы.

Мелкая дрожь пробегает по её телу, а у меня в паху уже пожар. Вставляет. Охуеть как заводит её реакция.

Её ебучая искренность в каждом движении. Открытый страх, смущение, желание. Открытая книга, без мелкого шрифта.

В висках стучит тяжело, ритмично, разливая возбуждение по телу.

Девчонка рвано вдыхает, когда я наклоняюсь ближе. Её глаза, огромные, потемневшие от эмоций.

А эти её губы… Блядь. Сочные, чуть приоткрытые, нижняя подрагивает, привлекая всё сильнее.

Я наваливаюсь на неё всем весом, вжимаю в холодный камень столешницы, и мой рот находит её губы.

Я целую её жадно, страстно, без всякой нежности, о которой она, может, читала в своих дурацких книжках.

Мои губы жёсткие, требовательные, зубы слегка задевают её мягкость, и она…

Из её горла вырывается короткое, обрывающееся «ох», тёплое и влажное между наших слипшихся губ. И я пользуюсь этим.

Рука срывается с её бока, впивается в её волосы у затылка, фиксируя, не давая вырваться. Мне нужна вся её покорность. Мне нужна вся её дрожь.

В голове пляшут искры, зрение затуманивается красноватым маревом. Каждый мускул в моём теле напряжён до каменной твёрдости, готовый к действию.

Целую так, чтобы прочувствовала. Чтобы охуела от того, как сильно я её хочу. Ещё. Глубже. Жёстче.

Я прикусываю её нижнюю губу. Достаточно, чтобы она вскрикнула – тихо, приглушённо, звук теряется где-то в наших ртах.

Толкаюсь языком в её рот, пробивая оборону её сомкнутых зубов. Вкус её сводит с ума.

Желание раскалённым прутом проходит по моим жилам, выжигая все мысли, оставляя только инстинкт: брать, владеть, чувствовать.

Я пьянею от этого. Голова кружится не от страсти, а от абсолютной власти.

Я – причина её трепета. Я – источник этого жара. И это пьянит сильнее любого вискаря.

Сжимаю её задницу через ткань шортов, притягивая к себе. Мну, наслаждаясь ощущениями.

Она издаёт тихий стон мне в рот. Этот звук бьёт прямо в пах, тупой, тяжёлой волной.

Я сжимаю сильнее, чувствуя под пальцами упругую, сочную плоть, идеально ложащуюся в мою ладонь.

Её губы под моими начинают двигаться. Отвечать. Нежно, робко, неумело.

Её язык, маленький, осторожный, касается моего. Крадётся, будто боится обжечься. Пташка прижимается ко мне всем телом, и в этом движении нет вызова, нет дерзости.

Во мне рвётся наружу зверь, тот самый, которого я всегда держу на коротком поводке.

Он рычит от удовлетворения, видя, как добыча не просто покоряется, а начинает сама тянуться к охотнику.

Вены пульсируют. Кровь кипит. В паху больно от натяжения.

Ладонь ползёт под её майку, проходится по нежной коже. Пташка сжимается, а я веду настойчивее.

Я целую её сильнее. Грубее. Мне мало её робкого ответа. Мне нужно всё.

Возбуждение вдаряет, как током. Нагло вжимаюсь, сильнее. Сука, какая она горячая.

Пьянею от неё. От каждого ёбаного вздоха, от этой податливости и дрожи, которой она встречает мой поцелуй.

– Стой, – выдыхает она рвано. – Барс… Ты не… Мы не можем. Я… У меня… Стой!

Она резко дёргает головой в сторону. Мои губы соскальзывают по её подбородку.

Сука.

В паху ломит так, будто там не просто стояк, а сраная граната – выдерни чеку, и всё разнесёт к херам. Хочу её. Сейчас.

Но уже шарю, что разрядки не будет. И эта мысль режет. Остро, как осколок стекла под ногтем.

– Нет, – хрипит она. – Самир, у меня же… Ничего не будет. Так что… Эм… Завтрак?

Она выворачивается из моих рук, отскакивает, как ужаленная. Грудь ходит ходуном, губы пухлые, влажные, раскрасневшиеся, как после хорошей тряски.

Волосы растрёпаны, щёки пылают, глаза бегают – и всё это на фоне трясущихся пальцев, которыми она судорожно поправляет майку.

– Я приготовила завтрак! – лепечет она, начиная суетиться. – Вот. Так что… Ты садись, я почти закончила и…

– Блядь, – я морщусь. – Ты щас едой откупаешься вместо траха? Серьёзно, пташка? Хуевый подход.

– Почему же? Вот ты ведёшь себя как дурак, а потом тоже подношения делаешь. Так что… Я думала, откупаться – это то, как мы должны строить отношения.

Скалюсь. Сучка. Придумчивая. Всё, сука, в свою сторону выкрутит. Хитрая, как лисичка.

И мне, сука, это нравится. Бесит, но нравится.

– Я вроде озвучивал, как наши отношения работают, – цежу я, подходя ближе. – Я говорю…

– Аккуратнее, Самир! – она вскидывает руку с силиконовой лопаткой. – У меня лопатка! И я её использую, если мне не понравится твоя фраза.

– Ты дохуя на себя берёшь, пташка.

– Разве? Ты ешь мою еду, Самир. Я бы была повежливее с человеком, который может подсыпать что угодно в омлет.

Пиздец. Я начинаю ржать. Вот блядь, вот это девка. Маленькая ведьма. Играет как хочет.

Собираюсь ответить, когда начинает звонить мобильник. На экране вспыхивает имя Бахтияра.

Сука. Встреча.

– Закончим разговор позже, – цежу. – У меня дела. Попробуешь куда-то драпануть без ведома охраны – у них приказ связать тебя.

– Самир!

– Будешь связанная ждать моего возвращения. И когда я вернусь… Развязывать не буду. Ясно?

Она вспыхивает. Румянец растягивается от шеи до ушей. Губы чуть приоткрыты. Взгляд мечется.

Походу ясно. Заебись.

Осталось пережить ебучую встречу, которая может закончиться смертью.

А дальше – займусь пташкой.

Глава 41. Барс

– Всё готово, – заявляет Бахтияр, стоит мне зайти в зал. – Проверка только закончилась. Чисто.

Киваю, скользя взглядом по обстановке. Старый склад, стены в плесени, штукатурка в ебеня отвалилась, потолочные балки со ржавыми штырями торчат.

Но посреди всего этого пиздеца выстроено чёткое ядро. Как храм в руинах. Круглый стол посреди зала. Кресла обитые кожей.

Элитное место для переговоров посреди разрухи.

Потому что нельзя нигде оседать. Потому что в этом мире доверие – как девственность у шлюхи: все говорят, что есть, а на деле – дырка сквозная.

Каждую такую встречу приходится организовывать в новом месте. Я не дурак. И не суицидник. Моё дело – чтоб в живых остались все.

Хоть и не всегда хочется, если честно.

Потому что обычно, блядь, это не переговоры. А бойня. Два хуя напротив друг друга, у каждого свой повод пырнуть.

У одного брат убит, у другого груз пропал. Сидят, смотрят друг на друга, как псы с бешенством. Стоит мне отвернуться – и понеслось. Нож в горло, пуля в висок.

А потом кто виноват? Барс. Мол, не доглядел. Мол, не удержал.

Суки. Как будто я нянечка в яслях. Как будто мне делать нехуй, кроме как сдерживать их пубертатную агрессию.

Моя задача проста. Сделать так, чтобы никто не сдох. Ни угроз. Ни оружия. Только базар, чай, и бумаги. Все сдаются на входе. Все сидят ровно. Если кто-то рыпнется – у меня снайпер.

– Дроны на позициях, – добавляет Бахтияр. – Слежка за периметром ведётся.

– Гости когда будут? – бросаю взгляд на часы.

– Десять минут до прибытия. Ты бы ещё позже прикатил, под конец «свиданки».

– Приехал как смог.

– Или как девка отпустила?

Зудит всё внутри. Мелкой, ебучей дрожью под кожей. Как будто пиявку под ребро сунули. Тварь сосёт и тянет.

Потому что друг прав, сука. Я сам не понимаю, что со мной происходит.

Ненавижу это чувство. Как будто не я собой рулю. Как будто пульс у меня не в сердце, а в жопе у девчонки, которая утром жрачку готовит и лопаткой машет, будто всерьёз думает, что может со мной спорить.

Бахтияр зырит, считывает. Свои выводы делает. Он в курсе. Поверхностно. Столько, сколько надо.

Бахтияр в дела вписан, когда я валяюсь на нарах и решаю, кому жить, а кому в кости превратиться.

– Не понимаю выгоды от отношений с этой девкой, – хмыкает Бахтияр. – Трахнуть можно любую. А ты на эту время тратишь.

– А если выгоды нет? – усмехаюсь, доставая сигареты.

– Не пизди. Выгода всегда есть. Мы оба это знаем.

Молча закуриваю. Табак дерёт горло, а в голове перекатывается волна. Затягиваюсь, смыкая губы, задерживая воздух, будто сдерживая не слова, а внутренний гул.

Бахтияр хмурится, но молчит. Знает: если не отвечаю сразу – значит, гоняю мысли по кругу. Выжидает.

Он всегда выжидает, как зверь, что чует кровь, но не рвётся вцепиться, пока не поймёт, с чего лучше начать.

И это правильно. Он прав. Я такой же. У нас внутри одинаковая прошивка: выгода или смерть. Не бывает просто так.

Не бывает просто трахнул, просто полюбил, просто остался. Всегда за этим что-то стоит. Страсть, выгода, страх.

У меня есть друзья. Немного. Но те, кто есть, – я знаю, не дрогнут. Ямин, Раевский, остальные. Эти не бросят. Зальют всё кровью, но вытащат.

Без вопросов, без условий. Потому что мы так устроены.

Но даже среди таких, как мы, всё может измениться. Приоритеты сдвигаются. Жизнь расставляет всё по-своему.

Раевский вон вообще сорвался с катушек. Всё ради своей девки. Готов на всё. Башкой трещит, но несётся.

И вот ты стоишь, смотришь, как один за другим все меняются. Как будто в какой-то момент что-то внутри щёлкает.

А слабость всегда тянет вниз. Поэтому я и не верю. Ни в «навсегда», ни в «до гроба». Всё заканчивается. Рано или поздно.

Связи рвутся. Пути расходятся.

Всегда.

А с Бахтияром всё просто. Он не заморачивается на чувства, не верит в дружбу, не покупается на сопли.

Только выгода, только расчёт. И, чёрт возьми, именно поэтому он и стал моей правой рукой.

Мы не друзья в классическом понимании. Мы две стороны одной системы, которая работает, пока каждый делает своё.

Он знает, что я его не кину, пока он держит планку. Я знаю, что он меня не подставит, пока мы оба играем по одним правилам.

Но, сука, стоит вспомнить пташку – как всё идёт по пизде. Как будто кто-то ломает мне рёбра изнутри.

Как будто под кожу загнали занозу, и она зудит, свербит, напоминает о себе каждый час. Не хочет вытаскиваться. Не даёт забыться.

Я бесился бы меньше, если бы она просто раздражала. Но нет. Она не просто бесит. Она оставляет след. Как выжженная метка на шее. Как клеймо.

А я же знаю, что из этого ничего хорошего не выходит.

Все привязанности заканчиваются одинаково. Либо ты хоронишь их, либо они тебя. Нож в спину, предательство, грязь. Так всегда было. Всегда.

И будет.

Нельзя, блядь, верить, что кто-то останется. Никто не остаётся. Ни девки, ни братки, ни даже мать родная, если пахнет деньгами или страхом.

Все сливаются.

Пташка, блядь. Прилетела, взбаламутила, и теперь всё внутри чешется.

И с ней всё хуёво закончится. Гарантировано. Но, сука, не могу остановиться. Не хочу. Вот в чём пиздец.

Как только в башке мелькнёт её ебучее лицо – жар поднимается до висков. Как будто лава в венах.

Жажду. Как торчок. Каждая секунда, где её нет рядом – как ломка. Как будто голыми руками себе рёбра выворачиваю.

– Так что? – Бахтияр ведёт шеей. – Расскажешь, в чём прикол? Почему именно с этой возишься?

– Ты свои мотивы никогда не озвучиваешь, – отрезаю, втыкая взгляд. – С хера ли я должен?

– Я помочь могу.

– Ой, бля. Уж с девчонкой я как-то без помощи разберусь. Групповуха не мой формат.

– Уж прости, Самир, но в таком плане я к твоей бы и не подошёл. Меня ебанашки не вставляют.

Ржу, скалясь. Меня тоже не вставляли. Раньше. До неё.

До этой ненормальной, которая кричит, кусается, орёт на меня, как будто мы с ней ровня.

До той, которая смотрит в глаза, как будто видит не зверя, а человека.

Хуй знает, кто ей это разрешил. Но она смотрит. И мне это, блядь, нравится.

А теперь как обратно? Как переключиться, когда один только взгляд пташки мне всю кровь в стояк гонит?

Раздаётся сигнал по рации, что гости приехали. Я переключаюсь на боевой режим.

Вытесняю лишнее, сосредотачиваясь на работе. Пташке на таких разборках не место.

Даже в моей башке.