Текст книги "Генерал террора"

Автор книги: Аркадий Савеличев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

Он уходит. Чётко вырисовывается на белой поляне. Вот он её пересёк и скрылся. Через минуту вырастают две тени. Они идут прямо на нас.

   – Андрей Павлович?.. – спрашивает Борис Викторович, близоруко вглядываясь вперёд.

Двенадцать часов назад Андрей Павлович в Вильно расстался с нами. Он поехал проверить связь с Иваном Петровичем, красным командиром и членом нашей организации.

Мы берём в руки по чемодану и гуськом отправляемся в путь. Из лесу выходит человек. Это Иван Петрович. Звенят шпоры, он отдаёт по-военному честь. Сзади кланяется кто-то ещё.

   – Друг Сергея, Новицкий, – представляет Андрей Павлович. – Он проводит нас до Москвы.

Мы выехали в Россию по настоянию Сергея Павловского. Он должен был приехать за нами в Париж. Но он был ранен при нападении на большевистский поезд и вместо себя прислал Андрея Павловича и Фомичёва.

Фомичёв – член ПСП и связан с Борисом Викторовичем с 1917 г.

Я смотрю на Новицкого. Он похож на офицера. На молодом, почти безусом лице длинная, клинышком, борода.

Мы идём быстро, в полном молчании. За каждым кустом, может быть, прячется пограничник, из-за каждого дерева может щёлкнуть винтовка. Вот налево зашевелилось что-то. Потом направо. И вдруг всюду – спереди, сзади и наверху – шумы, шорохи и тяжёлое хлопанье крыльев. Звери и птицы...

Пролетела сова. Это третий предостерегающий знак: утром разбилось зеркало и сегодня пятница — дурной день.

Мы идём уже больше часа, но усталости нет. Мы идём то полями, то лесом. Граница вьётся, и мы мало удаляемся от неё. Но вот в перелеске тарантас и подвода. Лошади крупные – «казённые», говорит Иван Петрович. Андрей Павлович и Новицкий достают шинели и полотняные шлемы. Шлемы по форме напоминают германские каски. Борис Викторович, Александр Аркадьевич и Андрей Павлович переодеваются. Их сразу становится трудно узнать.

Я шучу:

– Борис Викторович, вы похожи на Вильгельма Второго.

Александр Аркадьевич лежит на подводе. Рядом с ним на своих вещах Фомичёв в дождевике и нашлёпке. Он говорит, не умолкая ни на минуту. Он типичный пропагандист. Иван Петрович с револьвером на поясе садится на козлы.

Борис Викторович, Новицкий и я размещаемся в тарантасе. Андрей Павлович правит. Маленького роста, широкоплечий и плотный, с круглым, заросшим щетиной лицом, в слишком длинной шинели, он имеет вид заправского кучера. Я смотрю на него и смеюсь.

До Минска нам предстоит сделать 35 вёрст.

Деревня. Лают собаки. Потом поля, перелески, опять поля, снова деревня. И опьяняющий воздух. А в голове одна мысль: поля – Россия, леса – Россия, деревни – тоже Россия. Мы счастливы – мы у себя.

Высоко над соснами вспыхнул красноватый огонь. Что это? Сигнал? Нет, это Марс. Но он сверкает, как никогда.

Дорога скверная, в ямах. На одном из поворотов тарантас опрокидывается. Мы падаем. Андрей Павлович по пословице – «на все руки мастер». Он починяет сломанную оглоблю, и мы снова едем. Так, не останавливаясь, мы едем всю ночь.

16 августа.

На заре мы сделали привал в поле. В небе гаснут последние звёзды. Фомичёв объявляет со смехом:

   – Буфет открыт, господа!

Он предлагает водки и колбасы. Мы бранили его за то, что он забыл купить хлеба.

Лошади трогаются. Вот, наконец, и дома. Приехали. Минск. Борис Викторович и Александр Аркадьевич снимают шинели и шлемы. Иван Петрович въедет в город с подводой и тарантасом. Остальные войдут пешком. Мы идём, разбившись на группы. Фомичёв озабоченно снуёт между нами. Пригородные улицы пусты. Редкие прохожие оборачиваются на нас, хотя в Вильно мы оделись по-русски: мужчины в нашлёпках, а я в шерстяных чулках и т.д. Мы идём, и кажется, что пригороду не будет конца: бессонная ночь внезапно даёт себя знать.

Новицкий служит проводником. Но он Минска не знает, и мы долго блуждаем в предместьях. Навстречу попадаются верховые – красноармейцы знаменитой дивизии Гая.

Я устала. Заметив это, Новицкий нанимает извозчика. На извозчике он говорит:

   – На нас обращают внимание. Это из-за моей бороды.

Мы останавливаемся у одного из домов на Советской. Здесь мы отдохнём и вечером уедем в Москву.

Поднимаясь по лестнице, я говорю:

   – В этой квартире живёт кто-нибудь из членов нашей организации?

   – Да, конечно, – отвечает кто-то.

Мы звоним. Нам открывает высокий молодой человек в белой рубашке. Молодой человек не в духе. Вероятно, он недоволен, что его разбудили так рано. Он идёт доложить о нашем приходе. Кто он? Вестовой? Из передней мы проходим в столовую, большую комнату с выцветшими обоями. На столе остатки вчерашнего ужина. Мои товарищи направляются в кухню, чтобы почиститься и помыться.

Я чувствую смутное беспокойство. Я присаживаюсь к столу. Неожиданно открывается дверь. На пороге стоит человек огромного роста, почти великан. Он в военной форме, с приятным лицом. Он удивлён. Это, наверное, хозяин. Я встаю и подаю ему руку.

Приносят завтрак. Александр Аркадьевич не ест ничего. Он ложится в этой же комнате на диван. Я несколько раз прошу хозяина сесть вместе с нами за стол. Он отказывается. Он говорит:

   – Визита дамы не ожидал. Позвольте, я сам буду прислуживать вам.

Я спрашиваю Андрея Павловича, почему с нами нет Фомичёва.

   – Он в гостинице с Шешеней. Он вечером придёт на вокзал. Бывший адъютант Бориса Викторовича Шешеня служит теперь в Красной Армии. Он приехал в Минск из Москвы встретить нас. Он уже взял билеты на поезд. Андрей Павлович показывает мне их. Потом он поднимает рюмку и говорит:

   – За ваше здоровье... Мне нужно быть в городе. До свидания.

За столом остаёмся мы трое: Борис Викторович, Новицкий и я. «Вестовой» приносит яичницу. Вдруг с силой распахивается двойная дверь из передней:

   – Ни с места! Вы арестованы!

Входят несколько человек. Они направляют револьверы и карабины на нас. Впереди военный, похожий на корсиканского бандита: чёрная борода, сверкающие чёрные глаза и два огромных маузера в руках. Тут же в комнате «вестовой». Это он предал нас, мелькает у меня в голове, но в то же мгновение я в толпе узнаю Ивана Петровича. Новицкий сидит с невозмутимым лицом. Со стороны кухни тоже появляются люди. Обе группы так неподвижны, что кажется, что они восковые.

Первые слова произносит Борис Викторович:

   – Чисто сделано... Разрешите продолжать завтрак?

Красноармейцы с красными звёздами на рукавах выстраиваются вдоль стены. Несколько человек садятся за стол. Один небольшого роста, с русою бородой, в шлеме, располагается на диване рядом с Александром Аркадьевичем.

   – Да, чисто сделано... – повторяет он. – Не удивительно: работали над этим полтора года...

   – Как жалко, что я не успел побриться, – говорит Борис Викторович.

   – Ничего. Вы побреетесь в Москве, Борис Викторович... – замечает человек в чёрной рубашке и с круглым спокойным лицом. У него уверенный голос и мягкие жесты.

   – Вы знаете моё имя и отчество? – удивляется Борис Викторович.

   – Помилуйте, кто же не знает их! – любезно отвечает он и предлагает нам пива.

Человек с русою бородою переходит с дивана за стол.

Он садится от меня справа. У него умное и подвижное лицо.

Я говорю:

   – Нас было пятеро. Теперь нас трое. Нет Андрея Павловича и Фомичёва.

   – Понятно, – говорит Борис Викторович.

   – Значит... все предали нас?

   – Конечно.

   – Не может этого быть...

Но я должна верить Пиляру. Он один из начальников ГПУ. Все... Андрей Павлович... Фомичёв... Шешеня. А Сергей? Сергей, наверное, уже расстрелян...

   – Им много заплатят? – вежливо осведомляется Александр Аркадьевич.

   – Андрей Павлович никогда не работал против нас. Он убеждённый коммунист. А другие... У других есть грехи...

Входит Новицкий и снова садится за стол.

   – Вот один из ваших «товарищей»... – иронически замечает Пиляр, обращаясь ко мне.

   – Да... И он даже обещал мне сбрить свою бороду...

   – Он не сбреет её, – говорит Пиляр. «Друг Сергея» – Новицкий не кто иной, как Пузицкий, его ближайший помощник.

   – Кажется, вы недавно написали повесть «Конь Вороной»? А раньше «Конь Бледный»? – спрашивает Бориса Викторовича Пиляр.

   – Целая конюшня. Не так ли?

   – А теперь, – смеётся Пиляр, – вы напишете ещё одну повесть – «Конь последний».

   – Лично мне всё равно. Но мне жалко их...

Александр Аркадьевич протестует. Пиляр опускает глаза и говорит почти мягко:

   – Не будем говорить об этом...

Я прошу разрешения взять из сумочки носовой платок. Мне отказывают. Но молодой военный приносит мне один платок. Констатирую, что его только что надушили. Александр Аркадьевич говорит:

   – Почему вы тотчас же арестовали нас, не дав нам возможности предварительно увидеть Москву? Мы были в ваших руках.

   – Вы слишком опасные люди.

Нас обыскивают.

В отношении меня эту операцию проделывает совсем молодая женщина. Она очень смущена. Чтобы рассеять её смущение, я рассказываю ей о том, что делается в Париже.

Она вскоре возвратилась с моими вещами и даже с 12 долларами, которые нашли у меня зашитыми в складке моего платья.

Возвращаюсь в столовую.

Отъезд в Москву...»

* * *

Теперь, когда прошло уже восемь месяцев, Савинков имел полное право посмеяться над самим собой:

«Кретин! За двадцать пять конспиративных лет ты так уверовал в свою конспиративную непогрешимость, что спектакль, разыгранный ГПУ, принял за самую настоящую действительность...»

Он встал, подошёл к буфету, прекрасно понимая, что делать это надо пореже. Ну в самом деле, есть ли где в мире такая тюрьма?..

«Полтора года меня водили за нос, заманивая в ловушку! Как же я об этом раньше не догадался?!»

Камера внутренней лубянской тюрьмы, превращённая в золочёную клетку для главного пойманного террориста, насмешливо молчала.

Письменный стол – стол несчастного Ропшина – просто ехидничал. Он был завален газетами – в этом ему не отказывали; более того, без всякой просьбы таскали. Конечно, «Известия». Конечно, «Правда». Но вся ли правда-то?..

Да, чёрным по грязно-белому газетному листу – бедные большевики, на хорошую бумагу и денег-то нет! – по захватанному руками чекистов газетному полю:

«Принимая во внимание успешное завершение, упорную работу и проявление полной преданности к делу, в связи с исполнением трудных и сложных заданий ОГПУ, возложенных на тт. МЕНЖИНСКОГО В.Р., ФЁДОРОВА А Л., СЫРОЕЖКИНА Г.С, ДЕМИДЕНКО Н.И., ПУЗИЦКОГО С.В., АРТУЗОВА А.Х., ПИЛЯРА Р.А., ГЕНДИНА С.Г., КРИКМАНА Я.П., СОСНОВСКОГО И.Л.

Президиум ЦИК Союза ССР постановляет:

Наградить орденом Красного Знамени...

...объявить благодарность рабоче-крестьянского правительства Союза ССР за их работу...»

Снова фамилии, фамилии!

Что скажешь? Орден – это прекрасно. Благодарность – это великолепно. Благо-дарение! Считай, дар Божий.

Но что подарят его собственным отступникам-предателям – начальнику Виленского Бюро с таким трудом восстановленного «Союза защиты Родины и Свободы» Фомичёву? Посланному вперёд для организации достойной встречи адъютанту Шешене?! Миску тюремной баланды... или пулю, как несчастному Сержу Павловскому?.. Пулю он тоже заслужил – бесстрашный Серж; вовсе не случайно подсунули на письменный стол панегирик другу-полковнику:

«1920—1922 годы. Участие в бандитском походе из Польши в Западный край с армией Булак-Балаховича.

Создание С.Э. Павловским собственной банды из савинковцев, руководство ею во время рейдов по Белоруссии и Западному краю, соответственно – полная ответственность за все тягчайшие преступления названной банды. Ниже приводятся наиболее значительные, среди тягчайших, преступления:

а) банда С.Э. Павловского, ворвавшись в город Холм, пыталась его захватить, но встретила стойкое сопротивление местного гарнизона, на что ответила чудовищными зверствами над населением захваченных бандитами кварталов. Общее число убитых примерно 250, раненых — 310.

Отступая от города Холма в направлении Старой Руссы, банда Павловского захватила город Демьянск, где учинила изуверскую расправу над коммунистами, активистами Советской власти и комсомола, а также беспартийным населением. Общее число убитых – 192.

Отступая к польской границе, банда С.Э. Павловского остановилась в районе корчмы, принадлежащей гр-ну Натансону БД. Здесь Павловским была изнасилована 15-летняя дочь гр-на Натансона – Сима;

б) второй рейд банды Павловского. Захват и зверское убийство молодёжного отряда ЧОН в районе города Пинска. 14 чоновцев сами рыли себе могилы под собственное исполнение пролетарского гимна, после чего сам Павловский разрядил в чоновцев пять обойм маузера.

Между Велижем и Поречьем, в селе Карякино, по приказу Павловского был изувечен и повешен продработник, член РКП т. Силин. На груди у него была вырезана звезда.

Ограбление банков в уездных центрах Духовщина, Белый, Поречье и Рудня;

в) третий рейд банды Павловского. Налёт на пограничный пост у знака 114/7, зверское убийство на заставе спавших после дежурства красноармейцев в числе 9 человек, повешение жены коменданта заставы, находившейся в состоянии беременности на восьмом месяце. При отходе за границу угон скота, принадлежавшего местному населению.

Ограбление банка в г. Велиже. Попытка ограбления банка в г. Опочке, сожжение живьём директора банка т. Хаймовича Г.И.;

г) во время нахождения на территории Польши подготовка отдельных диверсантов и террористов, а также банд и засылка таковых через границу на советскую территорию;

д) разделение ответственности за все тяжкие преступления, совершённые против Советской власти и советского народа антисоветским НСЗРиС, возглавляемым Б. Савинковым...»

Если отбросить ханжество чекистов – на войне как на войне, сами-то что вытворяли?! – так оно и было. Чтоб Серж Павловский – да девку смазливую пропустил!

Не это раздражало – как могли из Сержа выколотить трусливые признания, гнусные письма-зазывалки? Пожалуй, последней гирей на чаше весов ехать: – не ехать?! – как раз и стали его письма... написанные под диктовку чекистов! Они с удовольствием эти письма показывали; копии валялись на столе вместе с газетами. Читай и перечитывай, никому и никогда не доверявший «Генерал террора»!

«Дорогой наш отец! Здравствуйте нам на радость и на надежду!

Прямо не знаю, с чего начать, да и не мастер я на письменность, как вы знаете... Наверно, адъютант шлёт вам обо всём подробные письма».

О да! Рукой адъютанта Шешени, посланного в Москву ещё раньше Павловского, водила та же чекистская рука!..

«За меня не волнуйтесь, меня сам Бог бережёт – вы это знаете и не раз уже проверили в деле».

О да! Из рокового похода на Пинск и Мозырь полковник Павловский вынес его на собственном окровавленном седле...

«Смею обнять вас и прижать к своему верному сердцу».

Нечего сказать, верность! Приманка, брошенная из Лубянки... Чтобы он, двадцать пять лет собственной судьбой творивший и утверждавший строжайшую конспирацию, попался, как заяц на морковке!..

«Здесь, в России, нужен мудрый руководитель, т.е. Вы.

Все уж привыкли к этой мысли, и для дела Ваш приезд необходим. Я, конечно, не говорил бы этого, не отдавая себе полного отчёта в своих словах».

– О да, несчастный Серж! Отчёт ты отдавал – страх, животный страх за свою полковничью шкуру...

Савинков опохмелился ещё раз – что делать, пристрастился от безделья – и продолжал свою тюремную исповедь:

«…А не то чтобы поверил Павловскому, я не верил, что его смогут не расстрелять, что ему могут оставить жизнь. Вот в это я не верил. А в том, что его не расстреляли, – гениальность ГПУ. В сущности, Павловский мне внушал мало доверия. Помню обед с ним в начале 23-го года с глазу на глаз в маленьком кабаке на рю де Мартин. У меня было как бы предчувствие будущего, я спросил его: «А могут быть такие обстоятельства, при которых вы предадите лично меня?» Он опустил глаза и ответил: «Поживём – увидим». Я тогда же рассказал об этом Любови Ефимовне. Я не мог думать, что ему дадут возможность меня предать. Чекисты поступили правильно и, повторяю, по-своему гениально. Их можно за это только уважать. Но Павловский! Ведь я с ним делился, как с братом, делился не богатством, а нищетой. Ведь он плакал у меня в кабинете. Вероятно, страх смерти? Очень жестокие лица иногда бывают трусливы, но ведь не трусил же он сотни раз? Но если не страх смерти, то что? Он говорил чекистам, что я не поеду, что я такой же эмигрантский генерал, как другие. Но ведь он же знал, что это неправда, он-то знал, что я не генерал и поеду. Зачем же он ещё лгал? Чтобы, предав, утешить себя? Это ещё большее малодушие. Я не имею на него злобы. Так вышло; лучше, честнее сидеть в тюрьме, чем околачиваться за границей...»

Дальнейшие размышления прервал уже традиционный вопрос от порога:

   – Что, Борис Викторович, опохмелимся?

Блюмкин! Всегда и везде Блюмкин...

   – Да я уже опохмелился... к сожалению.

   – Ну-у, Борис Викторович! О таком хорошем деле нельзя сожалеть.

Останавливать Блюмкина было бесполезно. В камере он распоряжался как истый друг-надзиратель. Выпили, разумеется.

   – Ведь ты когда-нибудь меня задушишь... или из окна выкинешь? – смерил глазом Савинков, вставая, высоту с пятого, очень высокого этажа.

   – Прикажут – выкину. Но – не раньше того. Заметьте это, милейший Борис Викторович.

   – Заметил уже, Блюмкин, давно заметил.

   – Вот-вот! Даже именем моим брезгуете?

Савинков не ответил, решив побыстрее надраться.

Только так и можно было отвязаться от собутыльника-стукача. Вот тут он чекистов не понимал: зачем ему подсадная утка, да ещё совершенно открытая?

Но ведь и то сказать: компания. Заботятся о нём други-чекисты. Психическое здоровье террориста Савинкова – вещь великая! Спасибо им... и дай Бог побыстрее надраться!..

Не так-то просто, однако. Опять тот же назойливый, как бьющая в макушку с потолка капля воды, вопрос:

   – Так мы будем работать с вами в паре? Два прекрасных террориста? У одного на совести – министры и великие князья, у другого – вшивые послы, заметьте, тоже графы? Всем уже надоело ждать. Газеты-то читаете? – кивнул он на заваленный бумажной пылью письменный стол. – Внимательнее читайте. Даже между строк. В стране-то вон что делается!..

   – Да-а, рановато почил в бозе Владимир Ильич...

   – Ба! Вы сожалеете о вожде, которого сами же и собирались кокнуть?..

   – Блюмкин, ну не столь же цинично?..

   – Извините-с, в потомственных дворянах не состоял.

   – Оно и видно, Блюмкин. Чего ты хочешь – скажи прямо?

   – Ой, мама!.. Сколько ж можно? Ну ладно, в последний раз. Первое: чтоб вы, дворянин нерезаный, хоть раз назвали меня по имени. Второе: чтоб не позднее завтрашнего дня сказали: согласны ли работать со мной в паре. И третье: бабой-то со мной поделитесь, ведь как-никак, не без моего же ходатайства она тут вместе с вами постель уминает...

Блюмкин чувствовал, что горло ему железной хваткой сжимают беспощадные руки, но свои-то ручищи никак не могли выхватить из-за пазухи пропотевший наган... Да и что бы он делал с наганом – без приказа-то?!

   – Во-он!..

Право, Блюмкин даже обрадовался, что его отшвырнули к порогу. Там уже охрана на шум подоспела, утащила за железную дверь.

Армейцы-охранники посмеивались: не впервой им такое наблюдать. Тоже люди приказа: ни возбранять, ни воспрещать не смели. Может, и нравилось, как стукача выпроваживали. Полчаса не прошло – новый приятный смешок:

   – К вам жена, Борис Викторович.

Хорошие красные ребята... и жена хорошая, чего уж там!..

* * *

Опять этот пьяный сон... или пьяная явь?!

Тюрьма-а?..

Каменный мешо-ок?..

Опять как семь лет назад – сон в сон, слово в слово...

Стены, конечно, каменные, но камень ощущался не более, чем в любом другом доме; и без того гладкая штукатурка была окрашена нежной салатовой краской и прокатана самым прекраснодушным маляром – чуть-чуть выделявшимися лавровыми листьями, погуще основного тона и посочнее. Лавр?.. Он одинаково хорош и в торжественном венке, и в пресловутом борще... Савинков на минуту смутился от такого противопоставления и, не доев, резко отодвинул тарелку. Ничего и тут особенного: какой-то расторопный официант в военной гимнастёрке и белом переднике во всю грудь сейчас же унёс бесшумно тарелку. Савинков закурил сигару – у него под рукой теперь оказались любимые сигары, – и, не сходя со стула, прикрыл глаза. Они лучше и дальше видят, когда их не слепит свет вечно горящей лампы. Сквозь плотную решётку ресниц сейчас же предстал, как и семь лет назад, торжественный венец с золотой надписью: «НАШЕМУ УВАЖАЕМОМУ И ВСЕМИ ЛЮБИМОМУ СОВЕТСКОМУ ТЕРРОРИСТУ». Не хватало, правда, в конце торжественного восклицательного знака, но, впрочем, и так хорошо. Кто-то ласковый и невидимый, как истинный ангел во плоти, вздел ему на левое плечо давно заслуженный – чего уж там, ещё семь лет назад! – тяжеленный венец, а сам скромно удалился. Да что там, испарился, исчез в каменной, нежно окрашенной стене. Ангелы, они везде насквозь проходят. Савинков знал это ещё по севастопольской тюрьме; оставалось ему до расстрела – или петли? – день-другой, не больше, военно-полевые суды скоры на руку, но вот явился же ангел в образе Василия Сулятицкого, прямо из каменной стены, для подстраховки сунул в руку револьвер... и повёл! Через все посты и кордоны несокрушимой твердыни. В город, на его окраины, к морю, мимо сторожевых кораблей, в прекрасную Румынию! Жаль, повесили потом Сулятицкого, а то бы он и сюда пришёл, прямо к этой роскошной широченной кровати, истинно ангельским голосом вострубил бы: «Встать, генерал! Рыжий Конь не затопчет. Бледный Конь не возьмёт – вынесет к победе Конь Вороной!»

Но не этот же конь победный, как и семь лет назад, перенёс его от кровати к умопомрачительному креслу? Не из царских ли хором притащили?.. Чего ж, кто в лавровом венце, тому и кресло полагается царское. Савинков покойно и благодушно вытянул ноги.

Лавровые листья щекотали шею. Что ж, не снимал венца – как можно, если к нему с таким уважением! Сидя в прекрасном мягком кресле, при таком прекрасном венце... вроде бы семь лет не сходя с места... он почему-то опять осматривал своё обжитое жилище – будто впервые! Да, у Деренталей хорошо, а здесь всё-таки лучше. Приёмный зал, не иначе. Ведь он и в самом деле кого-то ожидал. Собственно, для того и стены заново окрашивали, и мебель мягкую приносили, и ковры, и даже кровать широченную... «получше, чем в спальне у Деренталей», по старой памяти подумалось ему. Устроители этой полугостиной-полуспальни явно с них и брали пример. Дерентали любили поваляться под день грядущий. Утром их буди не буди – кулаками стучи в дверь. Он и прежде не на шутку сердился, видя такое разгильдяйство, а сейчас про себя отметил: хорошо. Ещё бы не хорошо! Савинков ни на минуту не забывал, что от того давнего сна прошло семь долгих лет, что он опять в тюрьме, где-то в самом центре Москвы... но всё это разве походило на тюрьму?

Большая роскошная комната, застланная специально затребованным сюда ковром, – ну разве назовёшь её камерой? Камеры – это было в студенческие годы, в Петербурге, ещё где-то и последний раз – уже камера смертника, узкий затхлый мешок севастопольской крепости. Нет, толк в камерах он понимает, знает что по чём; чем ценнее её содержимое, тем глуше она сама, вот в чём главная суть.

Здешние его хозяева – или слуги, может, и адъютанты? – устраивали жизнь всем правилам наперекор. И уж за ценой-то явно не стояли. Такие хорошие адъютанты в такой хорошей военной форме, маленько подпорченной ошлёпистой красной звездой. Но ведь что ни попроси, исполнят с истинно ангельской быстротой. Живи и наслаждайся, растерявший свою молодость в скитаниях, несокрушимый русский террорист! Вот последний русский император, загнанный куда-то в Сибирь, мог ли наслаждаться такой, с позволения сказать, тюрьмой? Савинков улыбнулся вдруг помягчевшими губами: неискоренимый, злостный социалист становится монархистом?.. Что ж, тюрьма равняет императора и его бомбометателя... да хоть и самого красного палача Дзержинского с белым палачом Савинковым...

Кажется, на этот раз он уже и с Дзержинским разговаривал, именно на это сравнение и упирал. Чего удивительного: красный палач – поляк, белый палач юность в Варшаве провёл, извольте быть земляками. А как же!

Истинно по-землячески друг Феликс и приказал своим красным нукерам: «Создать все условия для друга Бор-риса! Как и семь лет назад».

Вот когда явились эти роскошные апартаменты с коврами, мягкими креслами, письменным столом, а главное, с такой вот восхитительной кроватью. Он и сидя в кресле, и не размыкая глаз видел её. Одно сейчас смущало: если кровать двуспальная, так должен быть кто-то и второй? Надел ему венок, а сам – сквозь стену, истинно ангел?..

Он не успел додумать эту мысль, как всё разрешилось быстро и просто. Почти так же, как и семь лет назад. Дверь отворилась – не стена, а именно дверь, – и вошла привычным порядком Любовь Ефимовна в малиновом, увитом розами халатике. Даже за семь лет розы не выцвели! Вот ведь дела...

Но почему она ещё в прихожей разделась? И почему её сопровождал недавно выгнанный Блюмкин? Или он вчера... позавчера выгонял? Часто это случалось. Надоел со своими гнусными предложениями!

Сейчас он вошёл, будто ничего и не бывало. Опять будет нашёптывать в ухо?.. Савинков заранее сжимал кулаки. Но нет, Блюмкин только кивнул, улыбнулся широко и поощрительно и туг же ретировался в эту железно – почему железно? – грохнувшую дверь. После того совершенно ненужного грохота и пришло удивление:

   – Люба?..

   – Да, Люба.

   – Но семь лет?..

   – Семь минут, ты что? Я не надолго отлучалась. Всего лишь…

   – Зачем?

   – В туалет. Требуй, чтоб камеру оборудовали ватерклозетом! Не на парашу же мне садиться... фу!.. – сбросила она лёгкие белые туфельки и прыгнула ему на колени. – Ты соскучился?

   – Я соскучился. Но, однако ж, как мы здесь оказались? Что, Феликс, друг варшавский, нам руки, как поп, соединил?

   – Потом, милый, потом... Сейчас давай кутить! Хорошо ли ты обследовал свой буфет?

   – Всё некогда было. Я вот... семь лет лавровый венок надевал... Куда он только запропал?..

Венка в самом деле не было, словно он как-то сорвался с плеча. Но это не разочаровало сейчас, с приходом жены – жены ведь всё-таки?! Тем более что и она охотно подтвердила:

   – Мой муженё-ёк? Лавровый венок – будет. Ты давно заслужил его, милый.

   – Заслужил... ещё семь лет назад!

   – Вот видишь, и сам признаешь. А поэтому давай-ка жить... пока живётся! За все проклятые годы сразу! Хоть у кумы. Хоть у тюрьмы... Ну? Не узнаю тебя, Боренька... Ведь Боренька, так? Шампа-анского!

Спустив её с коленей, Савинков радостно побежал к буфету; в самом деле, буфет опять был полон вина и закусок. Его особенно умилили бокалы – узкий холодный, как лёд, хрусталь, который и царскую душу в далёкой Сибири мог бы повеселить... Но, впрочем, чего это цари на уме? Не без причины же. Сочувствие? Жалость? Русское всепрощение? Когда царь-государь, царство ему небесное, сидел где-то под сибирским или уральским замком, ему едва ли подавали такие бокалы...

Савинков преодолел душевное смятение, разорвав круг мыслей:

   – Люба!

   – Да, Боря?

   – Мы будем пить или не будем?..

Их руки, отяжелённые бокалами, тянулись и тянулись навстречу друг другу – минуту ли, две ли, час ли, день ли... не год ли, не пять ли, не семь ли долгих лет?! – и никак не могли соединиться, сделать самое простое и обычное: чокнуться и разменяться бокалами для вящей дружбы, для истинной любви, любви бесконечной и вечной... Но почему – семь? Разве вечность ограничена, да ещё семью годами?

Он всем напряжением воли стремился к этой женщине навстречу, он, в конце концов, посажёный парижский шафер, он имеет право – да он просто обязан... что?..

Любить свою подопечную!

Да-да, любить.

А какая же любовь без шампанского? Раз откупорена бутылка и налиты бокалы, надо пить, пить досуха, досыта...

Но рука, твёрдо державшая бомбу и браунинг, стала противно-ватной, рука не слушалась, рука не хотела идти навстречу другому бокалу, какому-то слишком знойному, почти кроваво-красному... да что там, чьей-то кровушкой наполненному горяченькой... Поняв это, он мог бы отвратиться, бросить противное усилие – испить такой бокал, но ничего с собой поделать не мог. Продолжал смешное, какое-то пакостное дело – требовать, просить, вымаливать совершенно ненужное ему... смертное питие!

Дойдя до такой ясности, мысль должна была бы дрогнуть, ужаснуться – но нет, не ужаснулась, продолжала кружить в каком-то гибельном круге. Вокруг двух никак не соединяющихся бокалов, вокруг двоих людей, одним из которых был вроде бы он, а другим... Люба или не Люба?! Она руку-то тянула ему навстречу, а сама отдалялась, отдалялась... на минуту-другую, на день, на год... и неужели на все семь лет?! Он ничего не мог поделать с этим самоотстранением. Вожделенный бокал удалялся; рука, державшая его, истончалась, вытягивалась поистине в вечность, ограниченную почему-то семью годами... Но, видимо, такова уж вечность. Семь лет, не больше. И раз нет другой – принимай. Чего ты хочешь, безумец? Знаешь, кто каждому задаёт вечность? Вот именно, Бог. Не возомни себя – выше. Проснись. Просто проснись!..

Но проснулся он от другого – грохнула железная дверь. От этого грохота Люба спрятала голову под одеяло. Он, наоборот, вскочил во всём своём дезабилье.

   – Что такое?..

Адъютант-молодец, почёсывая под красной звездой непроспавшийся лоб, заученно объявил:

   – Гражданка Деренталь, вы свободны до вечера. Заключённый Савинков, вы отправляетесь с нашими руководящими товарищами на загородную прогулку.

Загородная прогулка – это Царицыно. Дача чекистов. Пьянка, сдобренная видом поверженного террориста и чтением его новых рассказов – вернее, рассказов ненавистного Ропшина. Под закуску хорошо идёт. А Ропшин, в отличие от Савинкова, хоть и не под арестом, но тоже отказаться не может. Как-никак соучастник. Подельник – сказал бы настоящий арестант...