Текст книги "Сказки Космоса (СИ)"

Автор книги: Антон Дюна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

Глава 16. Мертвая Мать

Гвен виновато улыбнулась и убежала за своим принцем. В гостиной остались Кирина, Лернэ и Алконост.

– Что за ерунду наболтал этот маёлец? – с сомнением осведомился Лернэ. – Это ведь ложь?

Алк отмер, будто только вспомнив об их присутствии. Он внимательно поглядел на яло-мийца и землянку и нехотя произнес:

– Баязет сплетник, болтун и позер, – гарпия впервые назвал принца подлинным именем, – и это лишь начало длинного перечня его недостатков. Однако, вранья среди них нет.

Лернэ заморгал толстыми веками.

– Но ведь Союз…

– Это одна большая дружная межгалактическая семья? – насмешливо докончил аёрнец. – Где все свободно обмениваются ресурсами и технологиями, а Сенат следит, чтобы все было честно и справедливо? Тогда отчего из десяти сенаторов пятеро касианцы, трое яло-мийцы, а Маёл и Аёрна имеют всего по одному представителю? Союз – это детище Касиоса, потому не стоит удивляться, что их интересы всегда совпадают.

– Я согласен, что политика Союза не всегда справедлива, – Лернэ поспешно растопырил перепонки, не желая распалять гарпию. – Но никогда не слышал о войне на Маёле.

– А гибель «Небесного охотника» считал трагической случайностью? – мрачно усмехнулся Алконост. – Историю легко переписать и исковеркать. Для мантикор это всегда было большой проблемой. Их жизнь коротка, поколения сменяются быстро, память истирается еще скорей. Потому маёльские Императоры и создали Чертоги. В этом громадном архиве хранятся все летописи и хроники мантикор, а императорская семья лично отвечает за их сохранность. Раз попав туда, любой документ уже не может быть изменен или изъят. Потому Баязет знает правду, от которой его отделяет триста лет. За это время успело родиться, состариться и умереть двенадцать поколений мантикор и лишь четыре поколения гидр, но для тебя те времена окутаны мглой противоречий.

– А что говорят об этом на Аёрне?

– У нас сохранились рапорты «Кометы», того самого корабля, что обнаружил Маёл за сто лет до нашей официальной встречи с Союзом. Баязет слегка лукавит. Маёльцы изрядно поистрепали миротворческие отряды драконов и гидр прежде, чем те догадались подняться в воздух. Очевидно, Союз пытался разрешить конфликт малой кровью. Но среди родных льдов и снегов мантикоры оказались неуязвимы. Увы, в воздухе им нечего было противопоставить Союзу, и исход войны был предрешен. Лоторов, возглавлявших войну и имевших огромный авторитет в народе, оставили Императорами, чтобы не делать из них мучеников. Однако три столетия цензуры и пропаганды отняли у них любовь и поддержку мантикор. Думаю, дни их правления и впрямь сочтены.

Похожие слова Кирина уже слышала от Капитана.

– Церсей преподносил это совсем в другом свете, – заметила она.

– Церсей – касианец, – Метеор скрежетнул клювом. – Возможно, он и сам не знает всей правды, а может, на Касиосе сама правда иная. В конце концов, разгром Маёла позволил Союзу завладеть целой сокровищницей ресурсов, которые пошли на развитие науки и техники, благоустройство метрополий и освоение космоса. Если рассматривать это с точки зрения общего блага – Союз поступил верно.

– Но у себя на Аёрне такого блага вы не хотите.

Алконост резко обернулся к землянке, и она запоздало прикусила язык. Стальной кулак сжался на подлокотнике.

– Аёрна – превыше всего, – гарпия поднялся на ноги и указал клювом на выход. – Пожалуй, мне тоже стоит вздремнуть. Ночь была длинной.

Более прозрачный намек Кирина и Лернэ могли получить, только если бы аёрнец взял их за шкирки и вышвырнул прочь. Они торопливо вскочили и покинули покои гарпии. Дверь захлопнулась за их спинами.

– Кажется, Алконост не в духе, – проговорила Кирина, оставшись с яло-мийцем наедине.

– Алк всегда таким был, – вздохнул он и, подумав, добавил, – по крайней мере, до знакомства с Селеной, тут Бастет прав. Не знаю, о чем я думал, наговорив ему гадостей в Комитете коммуникаций, – в голосе Лернэ послышалось сожаление. – Всему Посольству известен взрывной нрав Алконоста, и, по правде говоря, я легко отделался за свои слова. Но тогда я и впрямь думал, что без денег семьи он ничего не стоит. Все его данные и отчеты раз за разом опровергали мои гипотезы, и я решил, что проблема в его некомпетентности.

– А теперь ты так не думаешь? – Кирина направилась в общую гостиную, увлекая яло-мийца за собой. Ей хотелось задать ему несколько вопросов.

– Теперь – нет, – Лернэ покачал головой. – Алк – отличный аналитик, его внимательности и скрупулезности можно только подивиться.

– Так значит, дело в твоих гипотезах?

– Должно быть, так, но я не могу понять, где допускаю ошибку. Если честно, – яло-миец растерянно моргнул и неуверенно посмотрел на Кирину, – все тесты говорят о том, что в истории и менталитете землян нет ничего необычного. Я не могу найти причину, по которой коэффициент толерантности оставался отрицательным двадцать лет. Мне словно не хватает какого-то паззла, без которого никак не сложить верную картинку.

Кирина опустилась на диван и поманила яло-мийца к себе.

– Бастет утверждает, что на Маёле тоже были не рады чужакам, а гарпии вовсе прячут Аёрну от касианцев.

– Если все это правда, то мои исследования перестают иметь всякий смысл, – признался Лернэ, озабочено ощупав пересохшие щеки. Он достал гель и натер им скулы и лоб.

– Ты не веришь Бастету? И Алконосту?

Лернэ вздохнул.

– Я верю историческим документам и здравому смыслу. Их слова звучат правдоподобно, но идут вразрез с официальными хрониками и ничем не подтверждены. Доказательства могут храниться в Чертогах памяти или на Аёрне, но оба этих места закрыты для чужаков.

– А как повел себя Касиос, когда открыл Яло-Ми?

– Встреча яло-мийцев и касианцев прошла весьма гладко, – ответил Лернэ. – К тому времени мы уже успели выйти в космос, но еще не выбрались за пределы своей звездной системы. Нам удалось колонизировать два спутника Яло-Ми и соседнюю необитаемую планету. Касиос предложил сделать эти колонии общими, а взамен предоставил свои межгалактические звездолеты. По-моему, это был весьма честный обмен, – Лернэ задумчиво пожевал деснами губу. – Но Яло-Ми никогда не была богата ресурсами. Бескрайние болота с островками топкой суши, на которых только и растут гигантские ядовитые грибы. В колониях нашлись залежи газов, но без космического флота он был нам ни к чему. Возможно, у гидр просто нечего было отнять.

– А у Аёрны?

– Как минимум, сирин, – тут же ответил яло-миец. – По сравнению с этим камнем, золото – просто желтая пыль. А еще ходят слухи, что до самых богатых аёрнских колоний могут добраться только фантомы, потому гарпии пользуются ими единолично. И если они своими глазами видели, как Союз обошелся с Маёлом, то у них есть все основания скрывать Аёрну.

– Но ведь Союз одолел маёльцев с воздуха, а в небе гарпиям нет равных, – заметила Кирина.

– Гарпии не умеют воевать, – Лернэ пожал покатыми плечами.

– Как это – не умеют? – недоуменно нахмурилась землянка.

– Странно звучит для человека, да? Для гидры тоже, – торопливо добавил Лернэ. – Как впрочем, и для драконов с мантикорами. Наши расы тысячелетиями упражнялись в истреблении себе подобных. Чем периодически отбрасывали свои цивилизации на столетия назад. У гарпий все иначе. Запрет на убийство друг друга вшит в них на генетическом уровне. Вся история их народа – это история мира и созидания.

– Хочешь сказать, на Аёрне не бывает убийств? – недоверчиво уточила Кирина.

– Бывают, конечно. Но это вопиющие случаи, – Лернэ наморщил лоб, подыскивая подходящий пример, – как убийство матерью ребенка. На такой шаг аёрнца может толкнуть лишь отчаяние или помешательство.

Через гостиную прошли двое касианцев, и гидра настороженно умолк.

– Крушение «Небесного охотника», – продолжил он, когда они с Кириной вновь остались вдвоем, – вошло в историю Союза как несчастный случай. Переговоры между касианцами и аёрнцами длились несколько месяцев прежде, чем Феникс из Метеор разрешил стыковать корабли и пригласил чужаков подняться на свой борт. В этот момент произошла какая-то неполадка с одной из турбин фантома, и звездолет взорвался, прихватив с собой на тот свет касианский корабль. У гарпий свое мнение на этот счет, которое они не стесняются высказывать. По их словам, приглашенные на борт касианцы попытались захватить «Охотника», чтобы добраться до центра навигации и разыскать путь на Аёрну. И капитан Феникс самолично взорвал свой корабль и пожертвовал экипажем, чтобы сохранить координаты дома в тайне. Как бы там ни было на самом деле, в тот день вместе с фантомом сгинуло сорок восемь гарпий. Их гибель на Аёрне каждый год поминают большим трауром, потому что она вошла в историю, как одна из самых массовых. Больше жизней за раз уносили только стихийные бедствия и эпидемии на заре аёрнской цивилиации.

– Сорок восемь смертей? – Кирина округлила глаза. – Самая массовая гибель? Жертвы землян в войнах исчисляются миллионами.

Кирина не стала говорить о голодной давке, в которой погибла ее мама. Она унесла почти три сотни жизней, и никто кроме родных не скорбел по ним.

Лернэ кивнул.

– Такова природа аёрнцев, жизнь сородича для них – наивысшая ценность, – проговорил яло-миец. – Они называют это «чувством стаи». Убей одного – и боль испытает каждый. Ученые считают, что причина кроется в эволюции. Предки гарпий были стайными птицами, и крепкие ментальные узы сохранились у них до сих пор. А у религии свой взгляд на этот счет.

У Кирины не было никакого желания погружаться в дебри аёрнской мифологии, но Лернэ уже ухватился за предмет своего самого жгучего интереса.

– Гарпии поклоняются единственному божеству – Мертвой Матери. По легенде, она снесла яйцо из сирина, а когда оно проклюнулось, на его поверхность выбрались тысячи гарпий. Все они были крылаты и бессмертны, как их Мать, и она возлюбила их бесконечной любовью. Но ее дети оказались ревнивы и высокомерны. Прямо как Алк, – усмехнулся Лернэ. – Каждый из них хотел, чтобы любовь Матери принадлежала ему одному. Они взмыли в небеса и принялись терзать друг друга клювами и когтями. И когда Мать увидела, как ее прекрасные дети падают вниз один за другим, изуродованные и изувеченные, она залилась безутешными синими слезами. Она рыдала так долго, что слезы ее затопили твердь и превратились в Великие озёра, а сама она истончилась и иссякла, а потом и вовсе пропала, выплакав себя всю в скорби по своим сыновьям. А те остались ютиться на осколках скорлупы, окруженные озёрами ее слез. Их крылья были переломаны, а раны так страшны, что они утратили свое бессмертие. Они стали есть остатки желтка и пить озерную воду год за годом, пока неизбывное горе Матери не пропитало их насквозь. И тогда смерть собрата стала причинять им невыносимую боль, такую же, какую испытала Мать, глядя на падение своих детей.

– Красивая сказка, – кивнула Кирина.

– И страшная, – добавил Лернэ. – Ведь Мать задумывала своих детей бессмертными и не создала места, куда бы они могли отправиться после смерти. И потому в религии гарпий нет ни рая, ни ада, ни загробной жизни. Смерть для них означает конец. Возможно, еще и поэтому они так трепетно относятся к жизням друг друга. Аёрнцы никогда не воевали между собой. Солинарийцы не ходили вырезать юрийцев, потому что те носят плащи другого цвета, а димитрийцы не нападали на минорийцев, чтобы отобрать их сирин. У гарпий нет никакого военного опыта. Само слово «война» пришло в высокий аёрнский из Общего языка. А раз у них не было битв, значит, нет и оружия. По крайней мере, такого, какое позволило бы им тягаться с Касиосом в случае нужды.

– А такая нужда может возникнуть?

Лернэ пожал плечами.

– Я историк и лингвист, а не политик. О таких вещах лучше спросить Алконоста и Бастета. Или Церсея.

Кирина притихла, раздумывая над услышанным. Она никогда не интересовалась политикой, считая ее чем-то неимоверно далеким, чем-то, что порой вторгается в ее жизнь новым вздорным законом, который в Лимбе никто и не вздумает соблюдать. Она отмахивалась от нее, как от назойливой мухи, погруженная в более насущные заботы. Конфликты инопланетных метрополий не волновали ее и теперь. Однако разговор Алконоста с Бастетом в очередной раз подтвердил осведомленность Линды Реон.

Прокручивая в голове недомолвки Линды, Кирина всякий раз мысленно возвращалась к Церсею. Блондинка сказала, что считает его подозрительным лишь потому, что ей ничего о нем не известно. Кирина ловила любое упоминание о Капитане и вслушивалась во все разговоры о нем. Однако пришельцы за исключением Бастета относились к Церсею с симпатией, и сама землянка не сумела разглядеть в нем ничего опасного кроме полуметровых рогов.

Лернэ заметил беспокойство Кирины и истолковал его на свой лад.

– Не забивай себе голову, – посоветовал он. – Я обожаю историю именно за то, что она уже свершилась и осталась на бумаге. А политика напоминает мне выгребную яму. Запустив в нее руки, глупо надеяться не замараться в дерьме. К счастью, в отличие от Алконоста и Бастета мы в этих играх лишь мелкие пешки. Наш удел прост: уповать на мудрость сенатов, советов, партий и правительств.

Кирине не понравились его слова.

– А что, если они недостаточно мудры?

– Тогда остается надеяться, что в твой век не народится Баязет Кровавый, а капитаном твоего корабля не окажется Феникс из Метеор, – хмыкнул пришелец. – Про их свершения интересно читать, а жить с ними в одну эпоху – как правило, тяжело и горько. Но покуда их нет, у простых смертных есть все шансы прожить тихую непримечательную жизнь и никогда не попасть на страницы истории.

Глава 17. Сироты

– Я думаю подать документы в колледж, – сообщил Бруно, пряча покрасневший от холода нос в куций воротник. Сигарета в его руке почти дотлела, а он сделал всего пару затяжек. – Хочу получить нормальную профессию.

– Это… просто чудесно, Бруно, – проговорила Кирина, не веря своим ушам. – На кого ты хочешь выучиться?

Они шли по аллее, и брат пинал ботинком камешки и сухие ветки. Парень помялся, искоса поглядывая на сестру.

– Хочу поступить на летчика, – наконец произнес он и быстро добавил, словно боясь, что Кирина возьмется его отговаривать, – по тестам там достаточно набрать проходной балл, а он не высокий. Главное, пройти медицинскую комиссию, а со здоровьем у меня проблем нет.

Кирина и не думала возражать.

– Я уверенна, что у тебя получится.

Брат улыбнулся.

– Селена тоже так считает, – поймав удивленный взгляд сестры, он смущенно пояснил, – мы болтали с ней на днях. Она сказала, что профессия летчика очень уважаема, и, если я захочу, то смогу пойти учиться дальше, чтобы стать космическим пилотом, ведь скоро Земле их потребуется много… – Бруно насупился и замолчал, поняв, что наболтал лишнего. – Но это так, к слову. Сперва нужно поступить.

– А Айзек знает? – осторожно уточнила Кирина.

– Пока нет. Скажу ему, когда соберу все документы.

– Думаешь, он позволит тебе учиться?

– Я и не собираюсь спрашивать его разрешения, – буркнул брат, отшвырнув догоревший окурок. – Не хочу просидеть всю жизнь в Лимбе или Клоаке. Хочу жить в светлой квартире, сытно есть и увидеть что-нибудь, кроме проклятого Панграда. А если я вдруг женюсь и заведу детей, то без хорошей работы мне никак не обойтись.

Кирина постаралась скрыть свое потрясение.

– Ты хочешь жениться?

– Не сейчас, конечно. Сперва я погуляю на твоей свадьбе, сестра, – Бруно толкнул ее плечом и засмеялся. – На настоящей, когда ты станешь выходить замуж за человека, – посерьезнев, уточнил он.

Кирина с улыбкой покачала головой. Она никогда не думала об этом, но от слов брата на сердце у нее сделалось тепло. Даже окоченевшие пальцы перестали ей докучать.

– Селена выложила еще несколько видео в свой блог, – нехотя сообщила она, с тревогой заглянув ему лицо.

– Я смотрел, – кивнул он. – Мне понравилось видео про гидр. Я все думал, отчего эти ребята такие тщедушные, что пальцем можно переломить. А оказывается, раньше они были чертовски ядовитыми, и мускулы были им ни к чему. Ты знала об этом?

В Сказках космоса появилось несколько новых роликов, но Кирина сразу поняла, про который идет речь. Его героем снова стал Лернэ с рассказом о своей экзотической родине. Узнав, что в этот раз ему не придется щеголять перед камерой в плавках, он с удовольствием согласился поучаствовать в съемках. Из его слов Кирина сделала вывод, что Яло-Ми – последнее место, где она хотела бы оказаться. Планета гидр была насквозь ядовита: в токсичных грибовых лесах обитали гигантские слизни, оставляющие за собой кислотный след, пучеглазые угри в толще болот умерщвляли жертв струями едкой желчи и даже сам воздух был напитан вредоносными испарениями. Гидры отгородились от всего этого кошмара сферами плавучих городов.

На робкий вопрос Селены, как яло-мийцам вообще удалось выжить в таком недружелюбном мире, Лернэ, пожав плечами, ответил, что как раз они и были самыми ядовитыми обитателями планеты.

– Одной капли гемотоксина гидры хватит, чтобы умертвить существо размером с лошадь, – сообщил Ло. – Он мгновенно всасывается через кожные покровы и свертывает кровь жертвы.

– То есть, я сижу рядом с самым ядовитым существом в мире? – тревожно улыбнулась Селена.

– О нет, – успокоил Лернэ, указав пальцем на свой прозрачный гребень. – Гребни ядовитых гидр окрашены в красный цвет. Так мы предупреждаем хищников и врагов, что чрезвычайно опасны и с нами лучше не связываться. Но сейчас встретить ядовитого яло-мийца практически невозможно.

– Почему?

– Мы ядовиты не сами по себе, а благодаря особой диете, – пояснил он. – Поэтому токсин небезопасен для нас самих. Накапливаясь в организме, он пагубно влияет на здоровье и чрезвычайно ощутимо сокращает срок жизни. Потому пятьсот лет назад власти издали указ о поголовной детоксикации гидр. Сейчас секрет той особой диеты почти утрачен.

Кирина невольно связала оздоровительную реформу с прибытием касианцев на Яло-Ми.

– Что мне сказать о Селене Айзеку? – поинтересовалась она после того, как Бруно окликнул ее, возвращая к реальности.

– Не говори ничего, – отмахнулся он. – Пензу и так мерещатся враги на каждом шагу.

Они вместе вернулись в Посольство, и брат придержал для нее дверь. Внутри Бруно быстро растер покрасневшие кисти, скинул куртку и побежал в обеденный зал, на прощанье весело махнув сестре рукой. Кирина успела заметить очертания квадрата, проступавшие сквозь нагрудный карман ливреи. Она знала, что это сложенный вчетверо листок бумаги, весь исписанный и исчерканный рукой брата.

Бруно не давал ей прочесть написанное, но порой ей удавалось подглядеть в заветный листок. Стихотворение брата становилось все длинней.

В костре твоих волос пылает звездный свет.

Пред ним я трепещу. А как мне не робеть?

Когда пред ним ничто и ночь, и сама смерть,

Когда любой герой в нем без следа сгореть

Почтет себе за честь…

Последний дурак и тот бы смекнул, кому посвящены эти строки. Теперь Кирина следила за Селеной с утроенным вниманием, и перемены, происходящие в ней, вселяли в нее надежду.

Селена была окрылена вдохновением. Сказки космоса обновлялись каждый день. Фотографии и ролики собирали миллионы лайков, а под раритетным снимком Гамаюна набралось несколько сотен комментариев на всех языках Союза. На фото новоиспеченный Мастер был запечатлен с принцем Наафетом. Молодые аристократы со смехом позировали перед камерой, обменявшись одеждой. Золотой плащ принца едва сошелся на широких плечах Гамаюна, зато сам Наафет утонул в иссиня-черных одеждах друга почти с головой. Фотографией услужливо поделился Бастет. После ее публикации Инга Реон уже дважды удостаивала Сорсу личным звонком.

Селена изменилась и внешне. Она стала наряжаться. К обеду девушка выходила в зеленых и голубых нарядах, на фоне которых рыжие волосы и впрямь пылали огнем. Алконост под руку сопровождал ее к столу, и Бастет подвигал ближе к ней мясные яства, с жадностью втягивая носом ее аромат. Свет, прежде наполнявший ее глаза при мечтах о космосе, теперь озарял ее лицо непрестанно. Бруно провожал ее восхищенным взглядом всякий раз, как она показывалась в обеденном зале.

Брат влюбился, и светлое чувство, поселившееся в его сердце, помогло ему, наконец, взглянуть на Айзека трезво. Пенз уловил перемены и попытался вернуть ускользающее влияние, однако прогнуть повзрослевшего Бруно оказалось сложнее, чем он ожидал.

Бруно всегда был дерзким мальчиком, но в детстве ему не хватало сил, чтобы кулаками отстоять свою прямоту. Кирина винила себя, что не сумела научить брата держать язык за зубами, подстраиваться и юлить, как делала она сама. Возможно, это помогло бы ему легче пережить годы в приюте. Возможно, тогда бы ему и вовсе не понадобился Айзек Пенз.

Она помнила день, когда он появился в их жизни. Его и еще троих парней из Клоаки привезли в приют. Двое из них через месяц сбежали и пропали без вести, еще один вскоре повесился в туалете, не выдержав травли. Сироты Лимба не щадили беспризорников Клоаки.

Прижиться сумел только Пенз. Его главный талант состоял в том, чтобы вовремя подсунуть обидчикам более лакомую жертву, чем он сам. Как только его бледной шкуре начинала грозить беда, тут же выяснялось, что Хлой зажимался с девчонкой Златека или у Рафа появилась целая пачка сигарет после пропажи денег у Майло. Множество раз козлом отпущения становился и Бруно, но никто не верил Кирине, что это происки Пенза. Даже сам брат.

Постепенно лимбийский сироты позабыли о том, что Пенз чужак. Майло стал звать его в уборную, чтобы подымить в решетку вентиляции, и снисходительно гоготал над нездоровой бледностью Айзека, когда тот отвечал отказом.

Его белизна – как и все прочее в нем – вызывала у Кирины отвращение. Он напоминал ей опарыша. Однако остальные девчонки нашли эту бледность привлекательной, вообразив в ней что-то утонченное и загадочное. Они стреляли глазками и кокетничали, однако их знаки внимания тронули Пенза не больше, чем щедрость Майло.

Единственным человеком, которого Айзек приблизил к себе, оказался Бруно. Кирина подозревала, что так он мстил ей за попытки вывести его на чистую воду. Она часто ловила на себе его издевательские взгляды и видела, что Бруно для него – всего лишь питомец, смешной в своей щенячьей преданности. Однако брат был в восторге, думая, что, наконец, обрел друга и заступника.

Их близость не нравилась Кирине, но еще сильней ее раздражали странные сказки, которыми Пенз пичкал доверчивого мальчика. Он рассказывал ему о Клоаке как о месте, где царствуют бедняки, где нет законов, придуманных богачами, и каждый в праве взять себе все, на что у него хватит сил и смекалки. Бруно слушал жадно, и детское воображение обращало гнилое дно Панграда в волшебное королевство. Он ни разу не спросил, отчего Пенз не спешит возвращаться в столь дивное место. Мальчику отчаянно хотелось верить его сказкам.

Однажды Айзек рассказал ему про Старшего брата. Кирина была рядом и слышала каждое слово. Ей трудно было понять, как брат может верить в подобную чепуху. Однако Бруно слушал, затаив дыхание, про таинственного покровителя бедняков, который зорко следит за ними, выжидая, когда они будут готовы откликнуться на его зов. По словам Айзека, Старший брат был так богат, что мог жить на Поднебесном, но вместо этого скрывался в Клоаке. Он презирал богачей и хотел свергнуть их власть, чтобы поровну разделить их сокровища между всеми панградцами. Но в одиночку такое было ему не под силу, потому он ждал, когда бедняки сплотятся, чтобы повести их войной на верхние платформы. Кирина попыталась объяснить брату, что это все ложь, глупая городская легенда, но в ответ он лишь затопал ногами, крича, что она ничего не знает.

Когда Айзеку исполнилось восемнадцать, и он покинул приют, Кирина вздохнула с облегчением. Она ждала, что брат скоро позабудет про него. Но Бруно тосковал, и Айзек присылал ему гостинцы и копеечные презенты из большого мира. Эти подачки Бруно хранил пуще самого драгоценного клада. Однажды Кирина заметила, как он что-то прячет в распоротый шов матраса. Улучив минуту, она залезла в тайник и обнаружила в нем пачку писем. В них Пенз писал, что ведет поиски Старшего брата, что уже напал на его след и, как только встретится с ним, заберет Бруно к себе. Бумага истончилась и сделалась совсем мягкой: брат перечитывал послания каждую ночь.

Спустя год настал черед Кирины отправляться во взрослую жизнь. На дворе стояла весна, и набухшая от влаги пыль облепила все серой слизью. Кирина глядела, как утопают в этом месиве мыски ее выходных туфель, как сальные серые хлопья пристают к наглаженному переднику. Из старой колонки рвалось торжественное дребезжание. Что-то в ней щелкнуло, затем бахнуло, и вместо музыки раздался звук, похожий на скрип ногтей по стеклу. Когда он заглох, директор окинул выпускников пасмурным взглядом и вручил им аттестаты. Под жидкие аплодисменты их погрузили в автобус, чтобы развезти по новым жилищам. К тому моменту сквозь ржавые стоки третьей платформы над их головами зарядил грязный дождь, и Бруно скрылся в здании приюта прежде, чем автобус выехал за ворота.

Кирине досталась комната в лимбийском общежитии. Среди ее соседей оказались мелкие уголовники, пропойцы и проститутки. А еще там было много чернокожих – тех, кто смел карантин и бежал из Африки под предводительством Зэмбы. Их темные тела были покрыты татуировками, а свои лживые сказки они переложили на грубый напев. Когда в жару они снимали рубахи, убийца папы глядел на Кирину с их торсов свирепыми глазами и пел их голосами под ритмичный бой самодельных барабанов.

Зэмба, Зэмба, где твой карабин, что висел на стене?

Зэмба, Зэмба, ремень лопнул, и он упал в твои руки.

Ты помнишь, Зэмба, как он лопнул от крика матери?

Ты помнишь, Зэмба, как лопнуло терпение Африки?

Зэмба, Зэмба, ты показал своим черным котятам красную реку.

Зэмба, Зэмба, ты сказа им: «Плывите – она принесет вас к свободе!»

Ты слышишь, Зэмба, как твои котята кричат от стужи и голода?

Ты слышишь, Зэмба, ремень скоро лопнет опять.

Кирина ненавидела эти песни всем сердцем, но их привязчивый мотив так и лип на язык, и порой она ловила себя на том, что напевает его под нос. В такие моменты ее охватывал жгучий стыд перед отцом. Девушка сторонилась африканцев и не принимала их хлеб, даже когда желудок стягивало от голода узлом.

Несколько месяцев она потратила на поиски работы, по горло утонув в долгах. Ей удалось устроиться официанткой в закусочную. Грошей, что там платили, не хватало на оплату счетов и еду, потому ей пришлось работать в две смены, хватаясь за любую халтуру. Но, несмотря на усталость, каждые выходные Кирина выкраивала пару часов, чтобы навестить брата.

Он встречал ее холодно и спрашивал лишь о том, бывает ли она в Клоаке и видит ли Айзека. Когда Кирина отвечала, что не поддерживает с ним связь, брат терял к ней всякий интерес. Так прошло три года, и за месяц до совершеннолетия Бруно исчез из приюта.

Кирина сбилась с ног в тщетных попытках разыскать брата. Она рыдала по ночам, воображая самое страшное о его судьбе. Но спустя несколько месяцев он объявился на ее пороге сам.

От облегчения ей сделалось дурно. Она сползла на пол, глядя на блудного брата и думая, что песни африканцев наверняка его огорчат. Но Бруно точно не слышал их барабанов и голосов. Он брезгливо оглядел жилище сестры и уселся на единственный стул.

– Айзек забрал меня, – сообщил он, – как и обещал.

Сестра испуганно округлила глаза, глядя на него снизу вверх.

– В Клоаку?

– Нет, – брат попытался скрыть разочарование, – Айзек говорит, что я еще не готов поселиться там. Он снял для меня комнату в Лимбе.

– Но откуда он взял деньги?

– Айзек нашел Старшего брата.

Кирина нахмурилась, а брат продолжил, лихорадочно сверкая глазами:

– Старший брат сам вышел с ним на связь и рассказал, кто наши настоящие враги. Пришельцы, – юноша выплюнул это слово с ненавистью. – Эти монстры грабят нашу планету, потому земляне вынуждены голодать и прозябать в нищете. Они купили Президента и правительство и хотят превратить всех людей в рабов. Они отнимут у нас все, если их не остановить.

Кирина потрясенно глядела на брата. Он сжимал кулаки и скалил зубы, искренне веря в то, что говорил.

– Старший брат повелел Айзеку возглавить сопротивление, – сообщил Бруно. – Он уже собрал три десятка человек. Теперь мы зовемся солнечными братьями.

– А что вы должны делать?

– Убивать пришельцев, – радостно возвестил брат.

Кирина ахнула и бросила испуганный взгляд на картонные стены, сквозь которые до них доносились песни про Зэмбу. Оставалось надеяться, что бой барабанов заглушил соседям слова Бруно. Юноша недовольно скривился, заметив ее страх.

– Айзек хочет, чтобы ты присоединилась к Братству.

– Бруно, ты в своем уме? – прошептала сестра. – Нет никакого Старшего брата, Айзек просто морочит тебе голову. Чем ему не угодили пришельцы? Прежде он винил в своих бедах поднебесян, теперь их. Он просто не знает, на кого выплеснуть свою ненависть.

Бруно вскочил, опрокинув стул.

– Не смей так говорить, – яростно прошипел он. – Я предупреждал Айзека, что ты слишком труслива. Я говорил ему, что ты нам не нужна.

Бруно вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Сестра бросилась за ним, но не смогла догнать. Когда она выскочила на улицу, он уже исчез в серых подворотнях Лимба.

Кирина вернулась в комнату вне себя от страха и горечи. Она не хотела произносить этого слова даже в мыслях, но не могла подобрать другого названия для того, о чем рассказал ей брат. Терроризм. Пенз впутал его в опасные игры, и она корила себя за то, что дала ему уйти.

Следующий визит он нанес ей в сопровождении Айзека. В этот раз Кирина осталась стоять, а Пенз уселся прямо на стол, чтобы очутиться между ней и братом. Его речи были гораздо деликатнее. Пока Бруно прожигал ее яростным взглядом, Айзек вкрадчиво увещевал, что в Братстве каждому находится занятие по способностям, что она сможет внести лепту, распространяя листовки или сея слухи. Кирина не сводила глаз с Бруно. Она бы вышвырнула Пенза прочь сию секунду, но по лицу брата поняла, что это ее последний шанс. Если она откажет им сейчас, то больше не увидит Бруно никогда.

Кирина обреченно кивнула, и Айзек протянул ей старый смартфон.

– Теперь мы будем на связи. Я сообщу, где пройдет наше следующее собрание, сестрица.

С того дня, казалось, успела пройти целая вечность. И вот теперь Бруно вдруг начал ускользать из цепких лап Айзека. Может быть, для него еще не слишком поздно? Может быть, для них обоих еще не слишком поздно? Ведь, в сущности, они еще ничего не успели натворить. Глупые мысли да скверные слова – вот и все их преступление, которое надо еще доказать.