Текст книги "Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Глава 12 Найденыш

Люди начали останавливаться, влекомые любопытством поглазеть на увлекательный скандал. Мирон стоял чуть позади, крепко сжимая ствол ёлки, и мне отчаянно захотелось выхватить милое деревце и заехать краснощекой скандалистке прямо в физиономию.

Эх, было бы хорошо!

– Свела сестру в могилу! Ведьма! – всё надрывалась она, размахивая пухлой рукой в меховой перчатке. – Разгуливаешь по ярмарке, как ни в чём не бывало! Мерзкая девка!

Что-то пластинку заело. Наверное, дома перед зеркалом репетировала…

Толпа начала сужаться кольцом вокруг нас. Шёпот перетекал от одного наблюдателя к другому, а взгляды цеплялись за меня, как колючки. Ну да ну да клевета распространяется, как яд, и действует не менее смертельно.

Я поймала себя на мысли, что у меня есть ровно два варианта действий: сцепиться с этой фурией, выдрав ей клок волос, и окончательно утонуть в бездне скандала или… сыграть по-своему.

– Ах ты ж, Господи, помилуй! – воскликнула я, трепетно прижав к груди мешочек с купленными травами. Вытаращила глаза пошире, испуганно приоткрыла рот (Большой Театр по мне плачет нестерпимо) и уставилась на скандалистку с притворным ужасом. – Да это же… Нет, не может быть! Женщина, вы больны краснухой!!!

Толпа вздрогнула. Мирон удивлённо поднял брови, но промолчал. Кажется, я не прогадала: эта болячка с таким кричащим названием знакома даже в этом мире. Люди синхронно шарахнулись от толстухи.

– Что? – прорычала женщина, её лицо сделало еще краснее – от гнева, но во взгляде появилась некоторая неуверенность.

– Краснуха! – я закивала, словно всё более убеждаясь в своей правоте. – Болезнь редка крайне заразная! Заражённые обычно не доживают до следующего Новогодия…

Люди – что взять с мнительной человеческой натуры – шарахнулись назад, кто-то прикрыл лицо платком, кто-то уже пятился, спотыкаясь.

– Что ты несёшь? – женщина уперлась руками в широкие бока и посмотрел на меня бычьим взглядом.

– Боже мой! – едва не перекрестилась, но вовремя вспомнила, что я не на Земле и подобного знака тут могут не знать. – У нее даже глаза красные! Точно краснуха! Спасайся, кто может!!! Мирон! – скомандовала я, резко оборачиваясь к парню. – Быстро, уходим! Находиться рядом с этой больной опасно для жизни!

Парень растерянно мигнул, но, не задавая лишних вопросов, кивнул и схватил меня за локоть. Мы начали продираться сквозь хаотично распадающуюся толпу, а женщина так и осталась стоять посреди площади, неловко ёрзая на месте и что-то лепеча.

Мы свернули в ближайший проулок, где снег был затоптан до состояния серой каши, и наконец-то остановились. Я прислонилась к стене и судорожно вздохнула.

– Ты видел? – наконец выдавила я, прикрывая рот ладонью, чтобы не разразиться смехом. – Её лицо! Она выглядела так, будто проглотила мячик для пинг-понга!

Мирон заморгал и неловко улыбнулся, почесав затылок.

– Пинг-понг? – переспросил он, не понимая.

– Ах, Мирон, забудь, – махнула я рукой, оттирая с щеки каплю растаявшего снега. – Главное, что мы выбрались.

Я выдохнула, на лице расплылась довольная улыбка. Месть, конечно, холодное блюдо, но иногда его можно подать с горячим соусом из фантазии и театральности.

Мы выбрались из переулка и направились к нашей двуколке. Лошади радостно зафыркали, завидев знакомые лица. Мирон помог мне забраться наверх.

– Домой, госпожа? – уточнил он, усаживаясь рядом и поправляя поводья.

– Домой, – кивнула я и взглянула на затихшую ярмарочную площадь, которая постепенно скрывалась за снежной пеленой.

Но радость от победы быстро угасла. Вопросы, которые всплыли в связи с наездом противной незнакомки, крутились в голове, как беспокойные осы.

– Кто она? – пробормотала я себе под нос. – И почему так уверена, что Варвара виновата в смерти сестры?

Мирон бросил на меня осторожный взгляд, но промолчал. Лошади размеренно шагали по заснеженной дороге, и я задумчиво прижимала к себе свёрток с травами.

Противники ожидали не только в стенах поместья, но и за его пределами. И это начинало настораживать.

«Но ничего, Варвара Васильевна, – мысленно произнесла я сама себе. – Не сахарная, не растаешь! Тебя не так просто сломить, правда?»

Снег продолжал падать крупными хлопьями, а двуколка катилась по дороге с легким скрипом…

* * *

Лошади, фыркая, выпустили клубы пара: вы въехали во двор поместья. Мирон ловко спрыгнул на землю, чтобы подать мне руку.

– Дом, милый дом, – сыронизировала я, спускаясь с двуколки и невольно ёжась от внезапного порыва ветра.

Мой разум уже разложил задачи по полочкам: травы для Ядвиги, укрепляющий отвар для себя, а затем – возможно, короткий отдых. Впрочем, последнее выглядело маловероятным: в этом доме покоя для меня явно не предвиделось.

Но стоило мне сделать несколько шагов по двору, как я услышала странный шум из двуколки. Возвратилась.

Из-под сиденья появилась чья-то… босая нога. Причем, очень грязная и мелкая. Я открыла рот от изумления.

– Мирон! – окликнула я, и парень тут же обернулся. – Иди сюда.

Мирон подошёл и проследил за направлением моего взгляда. На лице его появилось беспокойство.

– Это что?.. – начала я, но в этот момент ребенок, а это был именно он, полностью выбрался из-под сиденья. Лицо его испачкано землёй, губы посинели, а глаза – огромные и полные страха – впились в меня настороженным взглядом. Он был босиком. Зимой.

– Госпожа… – пробормотал Мирон, нервно поправляя воротник своей куртки. – Я выброшу его за ворота. Хозяин строго-настрого запретил пускать таких в поместье…

Я медленно повернула к нему голову и посмотрела так, что парень тут же отвёл взгляд.

– О чем ты??? – воскликнула возмущенно. – Если ты чего-то боишься, то я возьму всю ответственность на себя, – произнесла я твёрдо. – Немедленно забирай ребенка в крыло для слуг.

Мирон замешкался, но, увидев мой требовательный взгляд, осторожно подошёл к мелкому оборванцу и, рывком поставил его на ноги.

– Полегче, Мирон! – не выдержала я, но голос мой дрогнул не от злости, а от жалости.

Мальчишка (а на девочку ребенок походил слабо) вцепился своими грязными пальцами в рукав Мирона, но не сказал ни слова. Его губы дрожали от холода, а плечи вздрагивали.

– Быстрее, – сказала я уже мягче. – И вскипятите воду. Добавьте в ванну отвар пижмы. Она хорошо отпугивает вшей. Вымойте его очень тщательно.

Слуга кивнул, удерживая ребенка на себе, и поспешил в сторону служебного крыла. Его ноги утопали в снегу, а плащ развевался на ветру.

Я осталась стоять на месте, наблюдая, как они скрываются за углом здания. Сердце моё болезненно сжалось.

«Боже, да как можно было оставить ребёнка на морозе? Кто позволил ему дойти до такого?»

Холод пробирался до костей, и я вспомнила о своих задачах. Ждать, пока мальчик согреется, не имело смысла. Дел ещё оставалось слишком много.

Я направилась к боковому входу, держась за перила, потому что ноги вдруг показались ватными от усталости.

– Только не вздумай валиться в обморок, Варвара, – пробормотала я себе под нос.

* * *

В доме было тепло, но воздух казался тяжёлым, пропитанным запахами пара, копоти и еды. Переодевшись в комнате, направилась прямиком в сторону кухни, где в этот час обычно царил хаос.

– Госпожа, – пробурчала одна из кухарок, косясь на меня, как на непрошеную гостью.

– Где мне взять небольшой котелок? – спросила я, закатывая рукава.

– Но… что вы… – начала было кухарка, но тут же замолкла, потому что в дверях появился один высокий старик. Я узнала его. Это был брат Ядвиги по имени Стахий.

– Дорогу госпоже! – гаркнул он так, что все вздрогнули. – Дайте ей работать!

Старик внимательно посмотрел на меня и кивнул, признавая моё право. Кухарки отступили, и я, не обращая больше на них внимания, принялась заваривать отвар для Ядвиги. Сабельник, зверобой, шиповник – всё пошло в дело.

Пока котёл булькал, а воздух наполнялся ароматом трав, Стахий молча поставил передо мной миску каши с маслом, стакан киселя из смородины и две свежие булочки.

– Ешьте, госпожа. Вы слишком бледны.

– Благодарю, – улыбнулась я, а старик, к моему удивлению, просиял, будто я вручила ему орден за заслуги.

Было безумно приятно.

Вот как оно бывает: я для Ядвиги еще даже ничего не сделала, только сказала, что попробую помочь. А она уже так прониклась благодарностью, что даже брата своего подбила меня защищать. Не даром говорят, что бедные люди самые благодарные…

Я доела кашу, отпила кисель и вытерла губы салфеткой.

Для мальчишки решила взять немного супа, который варился в другом котелке. Беспрепятственно плеснула его в тарелку и вышла из кухни, держа её двумя руками. В голове уже роились мысли: как найти тёплую одежду для мальчишки, чем его кормить, как узнать, откуда он взялся.

Но я знала точно: ребёнок больше не станет замерзать на улице. Уж я об этом позабочусь! И пусть только кто-то попробует меня остановить…

Глава 13 Урок милосердия

Я осторожно шагнула в комнату Мирона, держа в руках миску с горячим супом. Воздух был тяжёлым от пара, пахло пижмой, мылом и влажной древесиной. В центре комнаты стояла старая деревянная ванна, из которой доносились всплески воды и отчаянные всхлипы. Мирон, выглядевший так, будто провёл последние полчаса в бою с диким зверем, пытался удержать в воде мальчишку, который изо всех сил отбивался.

– Да успокойся ты уже! – почти умолял Мирон, едва удерживая ребёнка за плечи. – Тебе обязательно нужно вымыться!!!

Мальчик выглядел, как дикий котёнок, загнанный в угол: глазищи огромные, губы дрожат, тонкие пальцы то и дело пытаются расцарапать руки своего благодетеля.

– Мирон, – сказала я спокойно, опуская миску на стул. – Пока оставь…

Оба обернулись. Мирон с облегчением отступил на шаг, а мальчишка замер, впившись в меня взглядом, полным беспомощности и обиды.

– Послушай, малыш, – я подошла к нему чуть ближе. – Если ты сейчас не позволишь Мирону тебя вымыть и привести в порядок, еды тебе не видать.

Я указала на миску с супом, от которой растекался потрясающий аромат мяса и овощей. Ноздри мальчика дрогнули, и плечи тотчас же поникли. Упрямый взгляд сменился обречённым, и он медленно опустил руки.

– Вот и славно, – кивнула я. – Действуй, Мирон, но аккуратно.

Мирон вновь принялся за дело, на этот раз гораздо осторожнее. Я отвернулась, давая им немного свободы, и опустилась на стул у стены.

* * *

Через полчаса мальчик сидел за столом, закутанный в чистую, пусть и не новую рубашку, и в старый шерстяной платок. Его голова была гладко выбрита, а кожа на щеках казалась болезненно бледной. Впрочем, больше всего в его облике выделялись глаза. Они сияли при виде миски с супом, словно на столе стояло настоящее сокровище.

Найденыш схватил ложку и принялся жадно есть. Каждое его движение было быстрым, отточенным, будто он боялся, что кто-то сейчас вырвет миску у него из рук.

«Кахексия, – отметила я, глядя на него пристально. – Резкое истощение. Острые скулы, выпирающие рёбра, тонкие вены на худых руках. Этот мальчик давно не видел нормальной еды. Господи, сколько же он скитался?»

Закончив, он блаженно откинулся на спинку стула, вытирая рот рукавом рубашки. На его лице появилось некое подобие улыбки.

– Мирон, – кивнула парню. – Уложи его спать.

Тот молча подошёл к мальчику, подхватил его под руки и бережно перенёс на матрас, расстеленный на полу. Мальчишка не сопротивлялся, а только слабо шевельнул губами, словно хотел что-то сказать. Мирон накрыл его старым одеялом, и вскоре его дыхание стало ровным и спокойным.

Удостоверившись, что мальчишка спит, молодой слуга развернулся и посмотрел на меня с лёгким сомнением в глазах.

– Госпожа… – начал он нерешительно. – Он же… он может нас обокрасть. Они все такие… вороватые…

Я медленно поднялась со стула и подошла к нему вплотную. Мальчик мирно спал, а его лицо выглядело таким беззащитным, что мысль о воровстве казалась почти абсурдной.

– Мирон, – я заговорила приглушенно, но жестко. – Он ребёнок. Ему вряд ли больше восьми лет. Неужели ты правда думаешь, что он способен на что-то, кроме как дрожать от страха и цепляться за крохотный шанс на жизнь?

Мирон молча опустил голову.

– Вещи, Мирон… – продолжила я, глядя ему прямо в глаза. – Вещи можно заменить. А человеческую жизнь – нет.

Он тяжело выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Я продолжила наставительно:

– Милосердие – та черта, без которой человечество погибнет. Люди истребят друг друга, если сострадание исчезнет. Иногда ради него приходится чем-то жертвовать. Что важнее – вещи или человеческая жизнь?

– Жизнь… – едва слышно прошептал парень.

– Ты прав, – я улыбнулась. – Жизнь – это самый ценный наш дар!

Мирон кивнул, и на его лице промелькнула тень облегчения. Кажется, мои слова вошли глубоко в его сердце…

* * *

Я задержалась у двери, ещё раз взглянув на мальчика, свернувшегося клубочком под старым одеялом. Снег за окном медленно кружился во свете тусклой лампы.

«Кажется, маленькая искра света пробилась сквозь эту тьму,» – подумала я, собираясь выйти в коридор, но та вдруг распахнулась с такой силой, что едва не ударилась об стену, и в комнату ворвалась Елизавета.

Она показалась мне воплощением демоницы смерти, потому что скрывала красное воспаленное лицо под черной вуалью. Елизавета тяжело дышала, пальцы сжимали складки на юбке, словно она пыталась удержать остатки самообладания.

– Варька!!! – процедила она угрожающе. – Да ты обнаглела!

Мирон попятился, заслоняя мальчика собой, а я шагнула вперёд, собираясь принять любой бой: как словесный, так и физический.

– Немедленно выбрось этого грязного оборванца на улицу! – продолжала Елизавета, делая шаг мне навстречу. – Хозяйка в этом доме я, а не ты!

Я недоверчиво сощурилась, медленно разглядывая её с головы до ног.

– Елизавета, – произнесла холодно и с расстановкой. – С каких это пор какая-то кузина стала хозяйкой дома? У тебя горячка, или, может быть, бред?

Её губы задрожали, но взгляд остался твёрдым, почти фанатичным.

– Как ты смеешь! – прошипела она, пытаясь сохранить надменный тон. – Ты! Девка! Пришлая! С тобой здесь никто не считается и никто не будет считаться!

– Забавно, – я склонила голову набок и сложила руки на груди. – Если никто не считается, почему же ты врываешься сюда с таким отчаянием?

В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но она тут же расправила плечи и продолжила:

– В этом доме царит порядок, и я не позволю, чтобы какие-то оборванцы топтали его полы!

– Этот «оборванец», – я указала на спящего мальчика, – сейчас в безопасности. И знаешь почему? Потому что у кого-то в этом доме хватило ума и сердца не оставить его замерзать в сугробе.

Я шагнула ближе, глядя прямо в её глаза через вуаль.

– А теперь скажи мне, Елизавета, – голос мой стал тише, но от этого острее, – по закону кто здесь должен руководить – супруга хозяина или его… далекая родственница? Ответ очевиден, так что авторитетно заявляю: НИКТО здесь у нас именно ты!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Елизавета дёрнулась назад, будто я ударила её по щеке.

– Ты… ты не имеешь права… – её голос дрогнул. И это всё, на что она способна? Мямлить в ответ???

– Нет, – спокойно произнесла я. – Права я как раз имею. И пока я здесь, я не позволю выбросить этого ребёнка на мороз!

В комнате повисла тишина. Я слышала, как Мирон громко дышит за моей спиной, как в камине потрескивают дрова и как тяжело сопит Елизавета, сжимая кулаки.

– Вон, – наконец сказала я, не повышая голоса, но очень четко. – Немедленно выйди из этой комнаты!

Елизавета замерла, едва не задохнувшись от возмущения, а потом выдала:

– Ты у меня еще попляшешь, чучело огородное! Вот увидишь, Александр спустит тебя с лестницы и очень скоро!!!

Бросив это, она развернулась и выскользнула из комнаты. Сразу же стало легче дышать.

Я позволила себе сделать глубокий вдох, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

– Госпожа… – нерешительно подал голос Мирон.

Я повернулась к нему и кивнула.

– Всё в порядке, Мирон. Присмотри за мальчиком. Следи, чтобы он находился в тепле и безопасности.

Мирон кивнул, а потом приглушенным голосом произнес:

– Спасибо вам! Сегодня я… я понял, что самое главное в жизни. Никогда не забуду этот драгоценный урок. Вы удивительная, госпожа! Я буду вашим слугой навек!!!

И поклонился мне, буквально согнувшись пополам.

Я была польщена и смущенно рассмеялась.

– Оставь поклоны, – бросила ласково. – Но урока действительно не забывай. Доброе сердце – великое богатство!

Глава 14 Он под моей защитой

Последующие несколько дней пролетели на удивление спокойно, и эта спокойная тишь и гладь казалась мне подозрительной. Ни Александр, ни Елизавета не пытались меня уколоть, унизить или выставить в глупом свете. Никто не комментировал моё отсутствие за общим завтраком, никто не бросал колкие фразы мимоходом в коридоре. Складывалось впечатление, что они решили забыть не только о моём существовании, но и о существовании маленького Вани (именно так звали найденыша).

В доме царила привычная полумгла: тяжёлые портьеры поглощали свет, старые часы тикали в холле, а в воздухе витал вечный запах воска и трав. Слуги шептались по углам, тайком бросая взгляды на меня, когда я проходила мимо. Александр был вечно хмурым и пропадал в своём кабинете, окружённый кипами бумаг и собственным отвратительным настроением, а Елизавета… маялась дурью, наряжаясь каждый день как на бал, ходила с задранным носом и рычала на слуг.

Сыпь, кстати, у этих двоих пошла на убыль. Щёки Лизы, хоть и всё ещё розовели подозрительным румянцем, начали приобретать более человеческий вид. Слуги перестали бояться подходить к ней ближе, чем на три шага, а сама Лиза, кажется, считала, что процесс выздоровления – исключительно её заслуга.

Утром я всегда находила время зайти в комнату Мирона, где теперь обитал мой юный подопечный.

– Ваня, пей настой, – говорила я мягко, протягивая мальчику кружку с ароматным отваром из липы и ромашки.

Пар от горячего напитка щекотал ноздри, а Ваня сжимал кружку своими худыми пальцами, боясь пролить хотя бы каплю.

– Тёплый, – шептал он каждый раз с таким видом, будто я только что подарила ему целое королевство.

С каждым днём мальчик выглядел всё лучше. Синяки под глазами поблёкли, щёки начали розоветь, а взгляд перестал метаться из стороны в сторону, словно он каждую секунду ожидал удара. Теперь мальчик иногда даже улыбался – чуть-чуть, краешком губ, но это была настоящая улыбка, искренняя.

Постепенно Ваня начал рассказывать о себе.

– Мамка долго болела… А потом умерла, – проговорил он однажды, глядя в стену, будто там было написано продолжение его истории. – Соседка, тётя Настя, меня подкармливала. А потом и она померла…

Я слушала, не перебивая. Эти детские рассказы всегда пробивали брешь в стене моего самообладания. На Земле тоже приходилось как-то пару раз подобные ужасы выслушивать, когда приезжали на вызов в неблагополучные семьи…

– А дальше? – спросила тихо.

– Дальше… я по подворотням. Собаки… они иногда корки хлеба оставляют. А люди… люди иногда дают, а иногда… – он замолчал и стиснул губы.

– Всё будет хорошо, – ответила я твёрдо. – Теперь ты в безопасности.

Я смотрела на этого маленького человека, которого жизнь успела изломать и вытолкнуть на морозную улицу, и сердце моё сжималось от острой боли.

Каждое утро я делала ему новые настои, проверяла его состояние, разговаривала о мелочах – о птицах за окном, о снежных сугробах, о том, как пахнет суп на кухне. Мирон наблюдал за нами со смесью удивления и восхищения, а я видела в его глазах надежду. Надежду на лучшее и в своей жизни…

Улыбалась про себя. Приятно стать матерью этой надежды…

Ядвигу тоже снабжала отварами и настоями. Кажется, у неё впервые загорелись глаза. Это окрыляло.

Тем временем не забывала и о себе. По утрам заваривала крепкие настои из зверобоя и тысячелистника, пила отвар из шиповника для укрепления иммунитета, а перед сном заворачивалась в плед с чашкой чая из мелиссы и мяты. Для волос я использовала кашицу из крапивы и репейного масла, аккуратно втирая её в кожу головы (корень лопуха для изготовления масла всё-таки нашелся в кладовой. Чтобы ускорить процесс извлечения полезных веществ из него, нагревала на слабом огне).

Организм наконец перестал протестовать против молока и сыра. Я начала набирать вес, а вместе с ним возвращалась и энергия. Как-то, взглянув на своё отражение, я едва не ахнула: кто это? Бледность почти исчезла, на щеках появился лёгкий румянец, а волосы – мои медные волосы – начали отливать золотом в утреннем свете.

– Ну здравствуй, почти барышня, – пробормотала я, приглаживая непослушные пряди.

Я даже подумала о том, чтобы соорудить какую-нибудь причёску – настолько волосы Варварушки стали красивыми. Что это? Детство заиграло? Усмехнулась и покачала головой.

Но эта хрупкая идиллия не могла длиться вечно.

Скандал грянул неожиданно, как гром среди ясного неба.

– Оборванец украл мои драгоценности! – пронзительный визг Елизаветы разорвал тишину поместья, заставив меня подскочить на ноги.

Я замерла на месте. Сердце пропустило удар.

О нет…

Снизу донёсся испуганный детский плач, в котором я узнала голос своего подопечного.

– Где деньги, которые ты выручил??? У тебя есть сообщники??? – визг кузины хлестал, как плеть.

Я не помню, как преодолела лестничный пролёт. Кажется, я просто летела вниз, перепрыгивая через ступени и не обращая внимания на то, как подол платья цепляется за металлические края перил.

Холл встретил меня жуткой атмосферой страха и волнения. В центре этой трагикомедии, среди резных колонн и тускло мерцающих свечей, стояла Елизавета. Она вцепилась в уши маленького Вани и трясла его, словно куклу. Мальчик пытался оторвать от себя её пальцы своими худенькими руками, но тщетно. Он дрожал, плечи подрагивали, а из-под длинных светлых ресниц текли слёзы.

– Ты украл их! Ты продал их торговцу пряностями, неблагодарная тварь! – Елизавета трясла его так яростно, что могла покалечить.

Вокруг собрались слуги. Женщины переглядывались с жалостью, но молчали, боясь встрять. Мужчины стояли поодаль, скрестив руки на груди, и ухмылялись, будто наблюдая за цирковым представлением. Лишь Мирон стоял в стороне, словно вкопанный. Лицо его было мертвенно-бледным, а губы беззвучно шевелились, будто он пытался что-то сказать, но не мог ничего с собой поделать.

Ах ты ж гадина!!! Это я Лизке…

Толпа послушно расступилась, когда я ворвалась в холл, с силой расталкивая людей локтями.

– УБРАТЬ РУКИ! – рявкнула я так громко, что даже свечи в канделябрах дрогнули.

Елизавета дёрнулась, но не отпустила Ваню.

– Это всё из-за тебя, мерзкая девка! – начала она, но я не стала её слушать.

На лету подскочила к ней, схватила её за волосы и дёрнула так сильно, что она отшатнулась и завизжала от боли и неожиданности. Это заставило её наконец-то отпустить мальчика.

Мирон вовремя очнулся от своего оцепенения, бросился вперёд, подхватил Ваню на руки и, спотыкаясь, поспешил прочь из холла.

– Да как ты смеешь??? Да я тебя… – захрипела Елизавета, её глаза метали молнии, а пальцы судорожно пытались распутать волосы, которые я всё ещё держала в своей руке.

Я приблизилась к её лицу, так что наши взгляды встретились на опасной близости.

– Ещё раз тронешь его, и останешься без волос, – прошипела я, каждый слог был острым, как лезвие скальпеля.

Она замерла. Тонкие ноздри её задрожали, губы дёрнулись, но она не произнесла ни звука.

Я разжала пальцы и оттолкнула её назад. Елизавета пошатнулась, сделала несколько неловких шагов, но тут же выровнялась, пытаясь сохранить остатки своего достоинства.

В холле повисла тишина.

Я обвела взглядом собравшихся.

– Ваня – под моей защитой. И если кто-то осмелится его тронуть, хоть пальцем, пусть пеняет на себя.

Мой голос прозвучал твёрдо, спокойно, но в нём слышалась угроза.

Слуги отвели глаза, кто-то торопливо спрятал улыбку, а кто-то склонил голову в знак молчаливого согласия.

Елизавета стояла, тяжело дыша, и всё ещё прижимала руку к голове, будто боялась, что волосы выпадут прямо сейчас.

– Всем ясно? – спросила я, не повышая голоса, но каждый в холле меня услышал.

Елизавета молчала. Кажется, мне удалось её напугать. А тот факт, что она не побежала жаловаться брату, говорил о том, что в поместье его сейчас нет…

И славно.

На мой вопрос никто не ответил, но этого и не требовалось. Я развернулась и направилась к крылу слуг, с каждым шагом ощущая, как злость медленно отпускает меня.

«Дети не виноваты в жестокости взрослых, – проносилось в мыслях. – И если для их защиты мне придётся сражаться с целой армией таких, как Елизавета… что ж, я приму этот бой.»