Текст книги "Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

ЭКСТРА

Доктор Лавринов снова пришёл в темницу на следующий день. Стражник встретил его хмуро, но деньги, как всегда, превратили мрачное лицо в покорную маску.

Когда щёлкнул замок, я встала. Дверь скрипнула, пропуская вовнутрь моего единственного союзника.

– Варвара Васильевна, – произнёс он тихо, с какой-то виноватой интонацией. – Мне очень жаль, но у меня пока нет хороших новостей.

Он вошёл с каким-то мешком и положил его в угол.

– Здесь одеяло, – произнёс он, – и немного еды.

– Спасибо, – прошептала я и выдохнула. – Есть какие-нибудь новости?

Доктор немного помедлил, явно подбирая слова.

– Пока всё сложно, – нехотя признался он. – Расследование ведётся в полной закрытости, даже дознаватели, которых, казалось бы, можно было бы уговорить, глухи. Я пробовал – использовал деньги, связи. Всё бесполезно. Кто-то сверху явно распорядился держать всё в секрете.

Я кивнула. Как ни странно, удивлена не была. Я ждала чего-то подобного.

– Здесь еда, – снова напомнил он, открывая мешок. – Я знал, что ты не захочешь есть местную баланду.

– Никто не захочет.

– Здесь есть нормальный хлеб, немного тушёного мяса, вода, овощи, фрукты. Я брал у лучших поставщиков. Постарайся поесть, хоть немного.

Дмитрий осторожно замолчал, и я, игнорируя его уговоры, задала главный вопрос:

– А что Александр? Он что-нибудь сказал?

Дмитрий нахмурился, посмотрел в сторону, словно не сразу решаясь ответить.

– Трудно сказать. Когда я разговаривал с ним, он не был похож на нормального человека. Мне показалось, что он дико подавлен, и я не уверен, что ваш муж в состоянии вам сейчас помочь.

Я приуныла, даже опустилась обратно на скамью, едва не уронив мешок, который Лавринов успел сунуть мне в руки.

Значит, вот оно что? Снова? Я снова вынуждена разочаровываться в Александре? Ведь он решил ответить мне чёрной неблагодарностью…

Отчего-то стало тоскливо. У Александра до сих пор неплохие связи. Возможно, он смог бы распутать этот клубок интриг – или должен был хотя бы попробовать это сделать.

Но он снова не рядом. Выходит, снова на стороне Елизаветы?

Стало крайне неприятно.

– Я надеялась, – произнесла тихо, – что он изменился. Что он, наконец, стал тем, кто не отвернётся от попавшего в беду. Видимо, зря. Я такая глупая и наивная!!!

Лавринов молчал, давая мне возможность выплеснуть горечь.

– Хотя, – добавила я на выдохе, – с какой стати я должна была ожидать от него верности? Мы никогда не были по-настоящему близки. Я просто надеялась на некую человечность, что ли…

– Но всё же он слушал меня, – вдруг произнес Дмитрий. – Не гнал. Просто молчал. Знаете, у него был такой взгляд… будто он потерял ориентир и не знает, куда ему идти.

– Ясно, – с горечью произнесла я. – У него просто нет сил. Рассчитывать на мужа не приходится.

– Я ещё раз поговорю с ним, – поспешно пообещал Дмитрий. – И княгиню навещу. Обязательно. Постараюсь донести до неё, что всё это – ложная провокация. Возможно, кто-то из лекарей там, наверху, до сих пор недоволен вашим назначением. Поэтому и помогает Елизавете…

Я пожала плечами.

– Какой смысл об этом сейчас говорить? Без доказательств это просто предположение.

Станет ли мне помогать княгиня? Возможно, она побоится испортить свою репутацию. Но, может, хотя бы замолвит пару слов перед князем…

Лавринов ушёл быстро, сжав мне руку на прощание.

Я осталась одна. Укуталась в одеяло и прижала его к себе, как щит, которым закрылась от скорбей этого мира. От мягкости ткани стало почти тепло.

Я смотрела в маленькое окошко с решёткой и видела сквозь него тёмное небо. Потихоньку начали вспыхивать звёзды. Полумрак камеры казался очень плотным, как сажа. Но ночные светила освещали прямоугольное пятно на полу.

Вспомнила Елизавету: как она изображала полную невинность, как вечно жаловалась, потом манипулировала, кричала, угрожала. Я же знала, что она нездорова, знала, что ничего не делать с ней – опасно. У меня даже были доказательства её преступлений… И я промолчала. Не сдала её. То ли по беспечности, то ли потому, что где-то мне было её жаль. Типа совесть не позволила.

Как же это было глупо! Моя самая большая ошибка.

Такие, как она, не имеют совести, им незнакома жалость, и, защищая их, мы лишь предаём самих себя. Более того, я подвела не только себя – я подвела детей, мой приют, всех, кто верил в меня, кто зависел от меня.

Слеза скатилась по щеке, и я не вытерла её – просто позволила ей упасть.

Иногда людям с совестью жить труднее всего, потому что они обо всех судят по себе, и, как назло, ищут добро там, где его нет – в самых чёрных душах, в самых опасных людях. Неудивительно, что они потом разочарованы.

– Кто же ты теперь для меня, Александр? – прошептала я, продолжая глядеть в окно. – Друг?.. Или всё же враг? Или просто прохожий, которому до меня нет дела…

Время покажет.

И вдруг в замке громко повернулся ключ…

* * *

В полумрак темницы вошёл мужчина, и я с изумлением начала разглядывать его. Короткие волосы, широкие плечи, плотный силуэт, неуловимо знакомая осанка…

– Александр! – удивлённо выдохнула я.

Он шагнул ближе, и свет луны осветил его лицо. Я вздрогнула. Мертвецки бледный, осунувшийся, под глазами тёмные круги, словно после многих бессонных ночей – таким он предстал передо мной. Но взгляд мужа оказался прямо-таки живым – не озлобленным, не отчуждённым, а наполненным чем-то совершенно другим.

Он остановился, будто сам не верил, что действительно сюда пришёл.

– Варвара… – проговорил Александр тихо. – Я не смог… не смог остаться в стороне. Хотя мне было трудно…

Он замолчал, сжав губы.

Я поднялась с койки и растерянно сделала несколько шагов вперёд. То, как он смотрел на меня сейчас – это было так по-новому. Как будто с ним что-то произошло, как будто в нём сломалось что-то старое. И теперь передо мной стоял другой Александр.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Эмоции, которых он не открывал, били через край.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, хотя это был глупый вопрос. Я ведь хотела, чтобы он пришёл.

Александр отвёл взгляд, словно сам не знал, что на это ответить.

– Я думал, что справлюсь, – признался он, – что смогу остаться в стороне и что всё решится без меня. У меня и самого куча проблем… – он провёл рукой по лицу, словно отгоняя свою нерешительность. – Но понял, что подобный выбор для меня невыносим. Я не спал несколько ночей. Признаюсь, меня мучила совесть. Я хочу помочь тебе, Варвара…

Последние слова он проговорил надрывным шёпотом.

– Я осознал, как виноват перед тобой. И вообще, ты дала мне свободу, ты дала мне надежду. В какой-то момент я понял, что даже моё банкротство – это такая мелочь по сравнению с чужой жизнью. Возможно, ты мне не поверишь… – он замялся, – но я сделал свой выбор.

Его слова так меня поразили, что я буквально уселась обратно на свою жёсткую койку, ощущая, как изнутри поднимается странное чувство. Это было похоже на огромное облегчение, как будто живая вода излилась мне в душу.

Чудеса случаются. Он не лжёт, не лукавит, не притворяется. Я вижу перед собой человека, сумевшего преодолеть огромное количество преград. И прийти сюда. Подумать обо мне.

Я была не права, ставя на нём крест.

– Так ты поверил мне? – спросила осторожно, но с огромной надеждой. – Поверил, что я не убивала Наталью?

Александр ответил не сразу. Он посмотрел на меня внимательно, долго, пристально.

– Я много думал, – сказал наконец. – И многое вспомнил. Ты никогда не искала выгоды, даже когда могла. Ты ничего не просила, тем более не требовала. А когда мне было плохо – была рядом. Ты не тот человек, который способен на преступление, потому что всегда искала выгоды для других… Ты знаешь, что я никогда не считал помощь обездоленным чем-то особенным. Но, глядя на тебя и твое милосердие, я вспомнил слова моей бабушки, которые она говорила мне в детстве. Она призывала меня помогать бедным, чтобы небо в ответ помогало мне. Мне стало дико несправедливо, что ты, отдавшая так много этому миру, получишь в ответ несправедливое наказание. Поэтому я пришёл. Я решил сделать всё, что в моих силах, чтобы освободить тебя.

– Но ведь это будет означать, что будет наказана Елизавета, – напомнила я осторожно.

Александр вздрогнул.

– Я знаю это, – наконец выдохнул он. – Прекрасно это понимаю. На самом деле, я до сих пор питаю к ней самые нежные чувства. Братские чувства. Мне её безумно жаль. Но Елизавета нуждается… она нуждается в том, чтобы кто-то её остановил. Она больна. Её нужно лечить и спасать.

Я снова была ошеломлена. Александр увидел суть проблемы и окончательно вышел из-под влияния своей кузины.

– Я просто не хотел замечать раньше, – он опустил взгляд, – что у неё огромная проблема. У меня было чувство вины перед ней, и оно меня буквально душило.

– А теперь? – уточнила я.

– Теперь этой вины нет. Я смотрю на неё и вижу больное дитя. Иногда мне кажется, что её разум где-то блуждает по обрывкам реальности, и я не могу больше этого игнорировать.

Александр выдохнул и сделал шаг вперёд.

– Ещё я не хочу терять тебя, Варя. Ни как человека, ни как женщину…

Он запнулся, подбирая слова.

– Как женщину, которую хочу видеть своей женой и дальше.

Я выдохнула. Внутри начало разливаться странное тепло. Я впервые позволила ему быть, а не задавила в самом зародыше. Наверное, опять пожалею, но сейчас, в этих обстоятельствах, моё сердце нуждается в том, чтобы порадоваться подобным признаниям.

– Александр, ты многое пережил, и я тоже. Мы можем быть союзниками, быть добрыми друг ко другу. И я буду благодарна, если ты разберёшься в этом деле.

Лицо мужа изменилось, оно стало светлеть, а потом этот свет перерос в мягкую улыбку.

– Спасибо, Варя, – произнёс он, и я почувствовала, как огромная глыба чего-то мрачного и тяжёлого исчезает с его плеч. – Ты не пожалеешь, что доверилась мне ещё раз. Береги себя. Я скоро вернусь с новостями, обещаю тебе.

Александр ушёл, и в камере снова наступила тишина. Только сердце моё уже не билось так обречённо, как ещё полчаса назад, потому что в нём поселилась большая-большая надежда – тихая, спокойная и очень настоящая…

* * *

Провести несколько дней в темнице оказалось куда тяжелее, чем я предполагала. Казалось бы, что в этом такого? Койка, определенная сытость, тишина… Но самая трудная борьба происходила в разуме. Там рождались самые отчаянные мысли и вдруг начинали звучать вопросы, на которые не было ответов. Вспоминались лица детей, голоса, доверчивые глаза. И каждый день, проведённый взаперти, казался мне маленькой смертью…

Но теперь у меня была надежда. Тёплая, как свечка в промерзлой комнате.

Доктор Лавринов приходил каждый день, приносил что-то из еды и тёплую одежду. Его добрый взгляд и несомненное упрямство согревали мне не хуже одеяла.

В один из визитов я рассказала ему об обещании Александра.

Дмитрий замер, но потом поднял на меня удивлённый взгляд.

– Честно говоря, – медленно произнёс он, – я не ожидал от него такого шага. Не поймите неправильно, но вы уверены, что на вашего мужа можно положиться? Он человек сложный, изменчивый. Сегодня он за вас, а завтра – кто знает?

Я чуть нахмурилась, но не возразила. Не потому, что согласилась, а потому что сама не знала, что ответить. Доверяю ли я Александру до конца? Нет. Но его глаза в ту ночь… В них было что-то новое. Что-то настоящее.

– Впрочем, – добавил доктор, – иногда даже те, кого мы считали самыми непредсказуемыми, способны на правильные и надёжные поступки. Может быть, он действительно хочет вам помочь. Но, Варвара Васильевна, будьте осторожны. Ожидание способно разрушить надежду, если мы поставим на неё всё сразу.

Я кивнула. Слова его были разумны. И всё же в груди теплилась искорка веры. Пусть и хрупкая.

– Я тут договорился с парочкой дознавателей, – добавил Лавринов уже более уверенно. – Они будут держать меня в курсе, если что-то сдвинется с места. По крайней мере, я буду знать раньше времени, если начнутся какие-то подвижки.

Я вновь кивнула и опустила глаза.

Но если Александр действительно искренен, это ещё не значит, что он сможет помочь. Его влияние сейчас слабее, чем раньше. Его род, может, и благороден, но он сам – человек на грани. Разорение, позор, внутренняя борьба – всё это не могло не сказаться на его положении. Да и князь больше не смотрит на него так же положительно, как раньше.

Коррупция, продажность, страх перед сильными мира сего – всё это слишком прочно вросло в стены столичных учреждений. И такому человеку, как мой муж, будет почти невозможно пробиться.

Ну а вдруг… вдруг Александр всё-таки сможет? Вдруг он действительно решил встать на мою сторону до конца?

Интуиция не давала ясного ответа, только шептала: «Жди, наблюдай».

И я жду. В одиночестве, но уже не в полном мраке. Потому что кто-то пришёл. Кто-то сказал: «Я с тобой». Даже если этот кто-то – тот самый человек, которого я прежде считала неспособным на подобные поступки.

Именно он сейчас стал моей едва заметной, но всё же опорой…

Прошло ещё несколько долгих дней.

День на пятый в коридоре раздался скрип шагов. Я вздрогнула, вцепившись в одеяло. Дверь отворилась резко, с противным лязгом…

На пороге стоял мужчина.

Высокий, коренастый, с тяжёлым лбом и стальными глазами. Его плащ пах мокрой кожей, а лицо казалось высеченным из гранита. Губы сжаты в тонкую линию, ни капли эмоций.

– Варвара Васильевна? – хрипло спросил он.

Я кивнула.

– Пойдёмте.

Меня подняли, связали руки перед собой кожаным ремнём и вывели в коридор. Я ничего не говорила. Пыталась дышать ровно, сдерживая дрожь. Господи, только бы не потерять достоинство и силы! Нужно следить за своими словами и действиями, держать ухо востро…

Меня привели в небольшую комнату, освещённую тусклым светом факелов. В стенах были вмонтированы старые деревянные полки с какими-то свитками. Стол, обитый металлом, и два тяжёлых стула – вот и всё, что находилось в этом мрачном помещении.

Меня усадили на один из стульев. Я вздрогнула: он был ледяным.

Тот самый мужчина сел напротив. Его глаза горели непонятной злобой.

– Я главный дознаватель Алексей Андреевич Громов, – представился он, скорее по привычке, чем из вежливости. – И я буду вести ваш допрос.

Я промолчала, склонив голову. В действительности просто пыталась собраться с мыслями.

– Варвара Васильевна, – начал он грубым голосом. – Вам предъявлены обвинения в убийстве собственной сестры. Вы понимаете тяжесть содеянного?

Я подняла голову и спокойно посмотрела ему в глаза.

– Я ничего не совершала.

Громов стиснул зубы.

– Признание облегчит вам участь, – процедил он. – У нас есть доказательства. Свидетельские показания. Ваши письма. Флакон с ядом. Всё указывает на вас.

Я продолжала молчать. Лишь пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Признайтесь, – продолжил дознаватель, понижая голос, – и, возможно, вам дадут шанс. Если будете упорствовать – загниёте здесь до конца жизни.

Я чуть склонила голову.

– Вы хотите, чтобы я солгала? – тихо спросила я. – Чтобы подписала себе приговор ради вашего удобства?

Громов ударил кулаком по столу.

– Не вам, барышня преступница, учить меня, как вести расследование!

Я поморщилась.

– А вы подумайте, Алексей Андреевич, – произнесла всё тем же спокойным голосом, – зачем мне было бы убивать родную сестру, ради чего? Да и вообще, человек не считается преступником, пока его вина не будет полностью доказана. Так что… попридержите язык!

Дознаватель нахмурился явно сбитый с толку. Ему явно не понравилась моя выдержка и дерзкий ответ. Он ожидал плача, истерик, проклятий. А получил ровный, уверенный взгляд.

– Вы убили ее из зависти, – вдруг бросил он, полностью проигнорировав мой упрек. – Она была лучше вас. Краше. Знаменитее…

Я усмехнулась.

– И вы в это верите?

Он молчал. Пальцы его нервно барабанили по столу.

– Зависть, – продолжила я спокойно, – приводит к мелким подлостям. Но убийство – это отчаяние. А я не была в отчаянии, господин Громов. У меня не было причин совершать настолько тяжкое преступление…

Дознаватель напрягся. В глазах неожиданно мелькнула искра сомнения.

– Довольно! – рявкнул он, маскируя под гневом свое разочарование: наверное, он надеялся, что я легко признаюсь в чем угодно, если на меня надавить. – Вы будете здесь сидеть столько, сколько потребуется, пока не признаетесь сами или пока вас не отправят на каторгу!!!

Я не ответила. Четко видела, что этот человек блефует. У меня сложилось такое впечатление что это ЕГО прижали к стенке, и он отчаянно ищет выхода…

Дознаватель некоторое время бросил по комнате, как хищник по клетке. После чего резко уселся обратно, открыл папку с бумагами и вынул один из них на стол.

– Узнаёте? – хрипло спросил он.

Я наклонилась – это было одно из тех фальшивых писем. Оно действительно было исписано почерком, удивительно похожим на мой. Отличная подделка…

– Нет, – ответила спокойно. – Я такого письма никогда не писала.

– Удобно, – бросил он. – Как только попадаете в беду – от всего отрекаетесь.

– Я не отрекаюсь, а защищаюсь, – ровно возразила я. – Между этими понятиями есть разница.

Мужчина пристально на меня посмотрел, как будто пытаясь определить – я нагло вру или говорю чистую правду. Взгляд у него был тяжёлый, давящий, привычный к тому, чтобы ломать чужую волю.

– Варвара Васильевна, – заговорил дознаватель с ледяной уверенностью, – вы – женщина умная. Слишком умная, чтобы не понимать, куда вас заведёт молчание. Вы сидите здесь пятый день. Без присяжных. Без адвокатов. Без защиты. Только я и вы. Никто вас не услышит.

Он подался вперёд.

– Признайтесь. Облегчите себе участь. Скажите, что было в вашем сердце: ревность, злоба, обида? Может, сестра была вам помехой, потому что вы отчаянно желали выйти за Александра Борисова?

Я молчала. И чем дольше он говорил, тем яснее осознавала: всё это спектакль. Давление, игра в «доброго» и «злого» дознавателя, попытка поймать на эмоции.

– Ни ревности, ни злобы, ни обиды не было, – наконец сказала я. – Я любила сестру, несмотря ни на что. Меня оклеветали! А вы вместо того, чтобы искать настоящую убийцу, держите здесь меня!

Он скрипнул зубами.

– У нас есть пузырёк с ядом, найденный в вашей лечебнице…

– Это подброшенная улика, – отрезала я. – Я знаю, что вы профессионал, и уверена, умеете отличать постановку от настоящей картины.

– Осторожней, – прошипел он, сжав кулаки. – Вы обвиняете дознавателей в подлоге?

Я взглянула прямо в его глаза.

– Нет. Я говорю, что кто-то очень постарался, чтобы меня обвинили. Это не одно и то же.

Громов на секунду замер. Он явно не ожидал от меня такой чёткости изложения мыслей. Тут все женщины глупые или большинство притворяются?

Дознаватель рывком поднялся из-за стола и прошёлся по комнате, шумно дыша.

– Вам не поможет ваша решимость, – бросил он через плечо наконец. – Здесь вам не салон и не приёмная. Здесь не приют с сиротами, где вы хозяйка положения. Здесь я решаю, как всё будет!

– Зато здесь всё еще имеет значение правда! – парировала я. – Даже если эту правду пытаются заглушить.

Он резко обернулся.

– Наверное, вы так спокойны, потому что уверены в чьей-то помощи? – мужчина прищурился.

Я чуть улыбнулась. Да, несмотря на усталость, несмотря на страх – я улыбнулась.

– Возможно. А еще потому, что за мной правда. А у правды есть такое свойство – всплывать на поверхность. Рано или поздно это произойдет…

Он уставился на меня и смотрел довольно долго. И, к моему удивлению, в этом взгляде промелькнуло… уважение?

Дознаватель наконец выдохнул, вернулся за стол и вновь открыл папку.

– Я видел много женщин на допросах, Варвара Васильевна, – сказал он глухо. – Кто-то кричит. Кто-то падает в обморок. Кто-то торгуется. А вы… вы непоколебимы, как святая и праведная…

Я ничего не ответила.

Он поднял глаза.

– Хорошо. Пока вы отказываетесь говорить – мы не можем продвинуться дальше. Но знайте: я не враг вам. Просто хочу знать, что произошло на самом деле. И если вы не убийца, как уверяете… тогда помогите мне это доказать.

Молчание затянулось, а потом я выдохнула:

– Дайте мне лист и перо. Я напишу всё, что знаю, об обстоятельствах гибели моей сестры. Есть еще некоторые подозрения, которые я тоже изложу…

Громов кивнул.

Я склонила голову и снова уставилась на стол.

Но внутри себя ощутила удивительную уверенность. Правда действительно на моей стороне. И она восторжествует! Я чувствую это…

* * *

Я не знала, сколько времени прошло. Может, час, может, два. Тщательно записывала всё, что могла вспомнить о жизни Натальи, о последнем дне, когда её убили, и так далее.

Тяжело давалась работа пером. Всё-таки я к этому не так привыкла, как местные жители. Пальцы затекли, плечи ныли, но я боялась упустить хоть одну деталь. Да, я, конечно же, упомянула Елизавету и всё, что я знала о её манипуляциях с дурманами.

Громов сидел напротив и мрачно листал какую-то книгу. Временами он вставал, ходил по комнате, что-то чертил в своих бумагах, скрипел пером – и молчал.

Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Я вздрогнула. В комнату буквально влетел Александр. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, взгляд обжигающий. Он тяжело дышал, как будто бежал.

– Немедленно оставьте её в покое! – его голос был резко, но как-то надломлено. – Кто дал вам право её допрашивать?

Громов медленно поднялся со стула, прищурился и скрестил руки на груди.

– А вы кто такой, собственно? – процедил он. – Что вы себе позволяете? Это следственная комната. Посторонним сюда вход воспрещён!

– Я – Александр Борисов, её законный супруг, – отчеканил тот, подходя ближе. – И у меня есть официальное разрешение от министра внутренних дел. Вот, смотрите.

Он сунул руку в камзол и вытащил сложенный вчетверо документ, печать которого я разглядела даже с моего места.

– Здесь сказано, – продолжил Александр, уже более ровным, но всё ещё гневным голосом, – что я имею право быть её представителем, защитником. До вынесения обвинительного заключения она не может подвергаться психологическому давлению без моего присутствия. Вы нарушили процедуру.

Громов явно потерял часть своей уверенности. Он медленно взял бумагу, пробежал глазами по тексту, затем шумно выдохнул.

– Вы, конечно, ловко устроились, – буркнул он. – Значит, теперь мы и адвокатов в камеры пускаем?

– Я не адвокат, – Александр поднял голову. – Я человек, который пришёл защитить свою жену от ложных обвинений!

Он говорил негромко, но в голосе звучала нешуточная решимость.

– И ещё, – добавил он, – я добился, чтобы Варвару Васильевну перевели на первый этаж. В нормальные условия. Она не преступница. Пока не доказано обратное – она невиновна. И если кто-то посмеет обращаться с ней иначе, чем того требует закон, – поверьте, Громов, я подниму такой шум, что о вас забудут даже ближайшие родственники!

Я остолбенела. Это был не Александр, которого я знала раньше. Не тот ленивый, ироничный, порой раздражённый и вечно уставший мужчина. Передо мной стоял человек, способный бороться. Неуверенный, да. Взволнованный, безусловно. Но очень решительный…

Громов не ответил. Он вернул бумагу Александру с диким недовольством, кивнул с кривой миной и вышел из допросной, хлопнув дверью.

Только тогда Александр выдохнул, словно отпустив напряжение, и медленно подошёл ко мне. Я смотрела на него с недоверием, с удивлением, с каким-то необъяснимым трепетом.

– Как тебе это… – голос у меня сорвался, – удалось? Кто смог сделать тебя защитником?

Муж немного смутился, чуть отвёл взгляд, но потом посмотрел снова и… слегка улыбнулся. Его голос прозвучал уже гораздо мягче:

– Поднял старые связи, о которых уже и забыл. Друзья детства, оказывается, меня не забыли. Один из них помощник министра, а очень наслышана о тебе… – он запнулся и усмехнулся. – По сути, твоя слава сделала всё за меня…

Он говорил без патетики. Просто. Как человек, который понял что-то очень важное – и теперь не может иначе.

Я вдруг почувствовала, что тепло, недавно родившееся в сердце, усиливается. Я будто робко училась верить ему заново, хотя ходила по тонкому льду.

– Спасибо, – прошептала я. – Просто… спасибо, Саша…

Он вздрогнул от того, как я его назвала, но улыбка мужа стала шире. При этом она не утратила прежней печали, отчего наш обмен взглядами стал каким-то чрезмерно надрывным и волнующим…

Наконец, Александр кивнул.

– Ты не замерзла?

Только сейчас я заметила, что позади него лежит набитый чем-то мешок.

Не дождавшись ответа, муж начал вытаскивать оттуда очередное одеяло, а после и завернутые в тряпки горшочки с горячей едой.

– Ядвига передала, – объяснил муж. – Она очень переживает о тебе. А дети… – он замялся и немного смущенно опустил глаза. – Я в общем… ездил в твой приют… дети тоже тебя ждут, Варя…

Я встрепенулась и посмотрела на него изумленно. Он ездил в приют??? Неужели правда???

– И я тоже скучаю, – добавил Александр приглушенно после чего неожиданно покраснел.

Моему ошеломлению не было предела…

* * *

Меня перевели.

Не сказать, чтобы в роскошь, но, по крайней мере, я больше не чувствовала, как холод поднимается от каменного пола и вползает в позвоночник. Новое помещение находилось не в подвале, как основная темница, а на первом этаже. Комната всё равно запиралась – ключ щёлкал с той же сухой бесстрастностью, на окне стояли решётки, – но это всё-таки была комната. С настоящей кроватью. С матрасом. С одеялом. На окне – занавески в мелкий, потускневший от времени цветочек.

– Темница-люкс, – пробормотала я и невесело уставилась в потолок.

Даже потолок здесь был другим – деревянные балки, немного почерневшие от времени, но с узорами, будто кто-то когда-то вырезал их с любовью. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь окажусь в заточении и буду разглядывать потолок. Я, человек деятельный, привыкший к работе, к постоянному движению, к детям, к тревогам, к заботам, – теперь лежала вот так, без дела.

Бездействие оказалось хуже самой темницы. Мысли лезли в голову настырно, будто воры через чердак: и о детях, и о Зосе, и о Мироне, и, конечно, о Григории. Только я начала свою практику, только почувствовала, что могу быть полезной, и на тебе… подлянка от судьбы. Точнее, от Елизаветы…

Теперь я здесь. А вдруг мне больше не разрешат лечить? Это будет очень печально…

Поначалу еду приносил молодой солдат. Он ничего не говорил, ставил миску и уходил, не глядя на меня. Но через два дня его сменил другой. Пожилой. Суровый, с глубокой складкой между бровей и серыми глазами, будто вымытыми дождём. Он ни разу не улыбнулся, только молча ставил тарелку на стол и уходил.

У него был едва заметный тремор правой руки. Мужчина держал поднос с осторожностью, но рука предательски дрожала. Лицо покрывали нездоровые пятна, а в походке ощущалась тяжесть.

Я не удержалась.

– У вас, вероятно, начальная стадия подагры, – произнесла я спокойно, когда он в очередной раз собирался уходить. – Вам стоило бы исключить солёное, особенно солонину, и начать пить настойку из таволги и листьев чёрной смородины. Лучше – утром и вечером.

Он остановился, как вкопанный. Повернулся, посмотрел исподлобья, словно я сказала нечто подозрительное.

– С чего вы это взяли? – хрипло спросил стражник, разглядывая меня с подозрением и недовольством.

Я лишь мягко улыбнулась.

– Я лекарь и просто обратила внимание. Мой совет только для того, чтобы вам стало легче. Всего доброго.

Он молча ушёл, даже не поблагодарив…

Прошло три дня

Я сидела у окна, уставившись в решётку, когда дверь распахнулась и в комнату вошёл пожилой стражник, и выражение лицо его было совершенно другим.

– Я… хотел поблагодарить, – проговорил он немного смущаясь. – Начал пить настой из трав, и мне стало намного легче…

Он опустил глаза, достал из-за пазухи небольшой свёрток и аккуратно положил на столик у кровати.

– Угощение. Просто… просто спасибо.

Я слабо улыбнулась.

– Не стоило. Я сделала это не ради благодарности, а во имя сострадания…

С тех пор он стал приходить чаще. Звали его Кондратий. Приносил еду щедро, порции увеличились вдвое, хотя, признаюсь честно, тюремная стряпня всё равно не вызывала восторга. Он начал рассказывать о себе – не сразу, но потихоньку, словно открывая душу.

– Я… раньше работал в доме одного важного человека – у помощника главного министра дознавателей. Появился соперник – молодой, ловкий, хитрый. Хотел занять моё место. И занял. Меня обвинили в краже. Ничего не доказали, но и слов моего никто не слушал. Отправили сюда. В первую зиму я думал, что с ума сойду.

Он замолчал, посмотрел в окно.

– А потом главный тюремщик присмотрелся. Говорит: «Ты всё равно сидишь, так хоть пользу приноси». И стал брать меня на хозяйственные дела. Год за годом я работаю здесь, и стал вместо заключенного работником темницы. Но свободы мне не видать…

Я покачала головой.

– Мир жесток и несправедлив, – прошептала сочувственно, выдыхая. – Но вы… вы не ожесточились. Это уже подвиг.

Он лишь пожал плечами.

– Вы тоже. Могли бы сидеть, молчать, жалеть себя. А вы…побеспокоились обо мне. Не всякий лекарь за деньги скажет, что вы сказали мне просто так.

Я отвернулась к окну, чтобы он не заметил слёз. Радостно, когда окружающие наконец узнают: милосердие – это не слабость. Это сила…

* * *

Доктор Лавринов перестал приходить лично. Только передачки отправлял. Всегда с короткой запиской: «Держитесь. Всё под контролем. Д.»

Это было приятно, но становилось тоскливо. Его рассудительность всегда успешно создавала вокруг хоть какую-то иллюзию стабильности.

Передачки приносил Кондратий.

День на пятый или шестой мужчина пришёл особенно оживлённым.

– Сегодня, госпожа Варвара, вы мою болтовню точно не осудите. Всё равно скучно, верно?

Я кивнула. Да, скучно. И тревожно. Александр не показывался. Лавринов отсутствовал. Сердце уставало ждать. Ждать вообще – тяжело.

Кондратий присел у двери, на ящик, и начал рассказывать.

– Был я, значит, слугой в доме Аркадия Васильевича Шоркина, помощника министра дознавателей, – начал Кондратий, присаживаясь на корточки у моей решётки. – История там одна приключилась… непростая.

Я устало взглянула на него, не ожидая ничего особенного, но он говорил с таким важным видом, будто собирался поделиться тайной государственной важности.

– Этот самый помощник, – продолжал он, – как-то вдруг и влюбился. В барышню одну. Таинственную такую, скрытную. Не из наших кругов, но из хорошей семьи, как я понял. К ней он с уважением – ухаживал, заботился, добивался. А она – принимала ухаживания. Говорят, он уже почти к свадьбе готовился…

– И что же? – спросила я, скорее из вежливости, чем из настоящего интереса.

– А вот что, – Кондратий понизил голос. – Всё у них, значит, шло к венцу, но потом вдруг барышня будто заболела. По крайней мере, он всем так говорил. Жалел её ужасно, переживал. Плакал, как ребёнок, бывало. Говорил, если бы не болезнь, непременно бы женился. А сам… каждый день вспоминал. Человек-то он чуткий, с сердцем.