Текст книги "Почтовая открытка"

Автор книги: Анна Берест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Глава 39

Леля протянула мне конверт, который прислали из мэрии Лефоржа. Внутри лежало послание на ее имя.

– Можно? – спросила я.

– Да, да, читай, – поспешно ответила Леля.

Я достала из конверта большую открытку на плотной белой бумаге, исписанную красивым старательным почерком.

Дорогая мадам Пикабиа!

После Вашего визита в мэрию Лефоржа я стала искать в архиве письмо, которое тогда упомянула: просьбу добавить имена четырех членов семьи Рабинович, депортированных в Освенцим, на памятник погибшим в войне.

В архиве мэрии я ничего не нашла.

Зато обнаружила вот этот конверт, возможно, он Вас заинтересует. Он лежал у нас в мэрии в картонной папке. Я ничего не открывала, так что передаю Вам папку такой, какой нашла.

С уважением, Жозиан

На столе у Лели лежал запечатанный конверт с надписью «ДНЕВНИКИ НОЭМИ».

Я сразу поняла, о чем речь. К нему никто не прикасался с 1942 года.

– Анн, я не могу открыть конверт, слишком волнуюсь.

– Хочешь, чтобы я открыла?

Леля кивнула. Я набрала побольше воздуха в легкие и дрожащими руками вскрыла конверт. Что-то пронеслось по комнате, как будто повеяло электричеством, мы с Лелей обе это почувствовали. Я достала из конверта две тетради, полностью исписанные рукой Ноэми. Страницы были заполнены целиком, без единого пустого места. Я открыла первую тетрадь, которая начиналась с даты, подчеркнутой линией.

Я стала читать маме вслух.

4 сентября 1939 г.

Сегодня мамин день рождения. 25 лет назад, в другую войну, предпоследнюю, был день рождения дяди Витека. Теперь мы живем в Лефорже. Превращаем летний дом в постоянное место жительства. Мне потребовалось два дня, чтобы понять, что такое война. Как ее распознать, когда видишь снаружи чистое небо. Деревья. Зелень. Цветы. А ведь где-то уже гибнут, скошенные войной, прекрасные человеческие жизни. Но мы бодримся. Нам надо выстоять, и мы выстоим. Для нас даже в перемене есть что-то бодрящее. Звучит цинично, но тем не менее это так. Физически наше существование не изменилось, действия остаются прежними. Но вокруг все изменилось. Сама наша жизнь словно сдвинулась с оси. Нужно время, чтобы к этому приспособиться. Чтобы изменить себя. Главное – выйти из этой метаморфозы, обретя силу и смелость. Сегодня Лондон бомбили два часа. Потоплено пассажирское судно. Варварские времена цивилизации. Зловещие вспышки и зарево в направлении Парижа. Мы выходим и смотрим на них, и думаем об одном и том же. Мы привыкаем к тому, что живем в военное время. Кошмарные ночи. Когда я просыпаюсь, первая мысль – мы сражаемся. Мужчины умирают на поле боя, женщины и дети гибнут под бомбами на улицах городов.

5-е

Ждем пятичасового выпуска из Лемена. Никаких известий ни о чем. Кто-то вроде слышал, кто-то вроде видел. Все хорошо, прекрасная маркиза. Гитлер сошел сума. Предлагал сэру Невилу Хендерсону «справедливый» раздел Европы между Германией и Англией! И еще так это говорил, будто приносит им величайшую жертву. Англичане бомбят Германию (?), разбрасывают листовки. Мириам бормочет «Музыканты до-ре-ми-фа-соль». Читаем Пьера Леграна. Возможно, скоро поедем в Россию и наконец увидимся со всеми родственниками. Мы действительно делаем жизнь легче для следующих поколений. 150-летие революции, идет освободительная война народов. Только бы это не затянулось надолго. Я начинаю понимать одну вещь: пока борьба не кончена, нет права думать о воздействии войны на наши жизни и жизни других (Мириам и пессимизм).

6-е

Великолепная погода. Вязание. Письмо. Возможно, гардероб. 5 часов, Лемен

9-е

Иногда и писать не стоит. Сегодня плохой день. Утром спорили о Польше. Все понимают бесполезность тех или иных аргументов, но выдвигают их, чтобы убедить самих себя. Семья Дан в Париже, они приедут где-то на следующей неделе. Как подумаешь, что где-то умирают люди, а мы тут хладнокровно обсуждаем нашу жизнь и нужен ли вообще выпускной экзамен по философии. Живы ли наши в Лодзи? Страшно представить. Да, очень плохой день.

При упоминании Лодзи Леля попросила меня остановиться. Это было выше ее сил. Я видела, как она взволнована и потрясена.

– Там еще много? – спросила она меня.

Тогда я открыла вторую тетрадь, тоже полную записей. Но быстро поняла, что это не продолжение дневника Ноэми.

– Мама, – сказала я, это… – Я продолжала говорить с Лелей и одновременно просматривала страницы. – …Начало романа.

– Прочитай, – попросила Леля.

Я листала страницы, в блокноте были одновременно заметки, планы глав, написанные отрывки. Все вперемешку. Я прекрасно узнавала мысленный путь литератора, который продвигается ощупью, ищет, хочет обязательно зафиксировать мысль на бумаге и изложить какие-то куски в том порядке, в каком они приходят на ум.

И вдруг. Я прочитала – и замерла. Мне было трудно поверить. И я захлопнула тетрадь, не в силах говорить.

– Что с тобой? – спросила меня Леля.

Но я никак не могла ответить.

– Мама… ты ведь не открывала этот конверт? Точно?

– Не открывала. А что?

Я не могла выговорить ни слова. Внезапно голова закружилась. Я просто стала читать Леле первую страницу романа.

Поздним сентябрьским утром Фиврё был укрыт туманом. Этот холодный туман предвещал зиму. Но день будет ясным: воздух чист, небо безоблачно.

Анн бесцельно слонялась по городу, ожидая, пока девушки выйдут из школы, чтобы поболтать. А потом – дорога в коллеж, которая шла мимо казармы и отеля «Нормандия», где жили английские офицеры.

Анн отложила нотную тетрадь и стала рассматривать помидоры, капусту и груши. С другой стороны – улица с низкими домиками и криво висящие пять пар черных носков.

– Наверное, первые колонны англичан прибудут завтра, – сказала Анн, вслушиваясь в город. – В «Большом олене» уже собрался мини-штаб. Шикарные парни.

Ноэми дала героине своего романа имя Анн.

Глава 40

Жорж назначил мне встречу на Лионском вокзале, всегда сулящем солнце, лето и каникулы. Я по дороге зашла в аптеку купить тест на беременность, но не сказала об этом Жоржу. В поезде он сообщил мне программу на выходные, она оказалась насыщенной. В Авиньоне у вокзала ждала арендованная машина, затем мы должны были оставить вещи в отеле в Бонньё, ехать в часовню, где нас ждала студентка искусствоведческого факультета, чтобы провести по выставке работ Луиз Буржуа. Ради Луиз Буржуа он и решил отметить мое сорокалетие поездкой в Бонньё. После экскурсии мы должны отправиться обедать в верхнюю часть деревни, откуда открывается панорамный вид на всю окрестность. А на сладкое была запланирована прогулка по виноградникам и дегустация вин.

– А потом – сюрприз.

– Но я не люблю сюрпризов… Жутко боюсь всяких неожиданностей.

– Ладно. Значит, посреди виноградников и дегустации вин совершенно неожиданно появятся торт и свечи.

Уик-энд с днем рождения начинался прекрасно, мне было хорошо с Жоржем, хорошо ехать в поезде, увозившем меня на юг. Я точно знала, что беременна, я узнавала телесные ощущения, но хотела сделать тест на обратном пути в Париж, в туалете поезда. Если тест будет положительным, эта новость очень украсит наш воскресный вечер. А если нет – выходные не будут испорчены разочарованием. На вокзале ждала арендованная машина, мы отправились в сторону Бонньё; Жорж сидел за рулем, я достала солнцезащитные очки, чтобы смотреть по сторонам. Впервые за долгое время я думала только о том, что рядом – любимый человек, я воображала, как мы будем жить вместе, какими родителями можем стать. И вдруг что-то приковало мое внимание. Я попросила Жоржа остановить машину и вернуться назад. Мне хотелось еще раз взглянуть на фабрику по производству цукатов, стоящую на дороге в Апт, которую мы только что проехали. Этот желто-оранжевый фасад с романскими аркадами показался мне странно знакомым.

– Жорж, я десятки раз ездила мимо этого места.

А потом знакомым стало казаться все. Апт, Кавайон, Лиль-сюр-ла-Сорг, Русийон. Эти деревни всплывали из прошлого, они были названиями из моих детских каникул у бабушки. И тут я вспомнила, что Бонньё, где Жорж забронировал отель, это тоже деревня, куда я ездила с Мириам.

– Я отлично знаю Бонньё! У бабушки там жила подруга с внуком моего возраста.

Вдруг четко вспомнилось все: и что внука звали Матье, и что у них был бассейн, и что Матье умел плавать, а я – нет.

– Мне было стыдно, потому что мне надевали надувные нарукавники. Потом я упросила родителей научить меня плавать…

Из окна машины я вглядывалась в каждый дом, в витрину каждого магазина – так пытаются разглядеть в старике былые черты молодого человека. Все это было так странно. Я достала телефон, чтобы посмотреть карту местности.

– Что ты ищешь? – спросил меня Жорж.

– Мы в тридцати километрах от Сереста, деревни моей бабушки. Той самой, куда Мириам отправила Лелю жить и где она сама поселилась после войны, когда вышла замуж за Ива Бувери. Сереет, деревня, где в детстве я проводила каникулы. Я не возвращалась сюда с тех пор, как умерла бабушка. Прошло двадцать пять лет.

Мы подъехали к отелю, и я с улыбкой посмотрела на Жоржа:

– Знаешь, что именно доставило бы мне огромное удовольствие? Возможность погулять по Сере-сту! Мне хочется найти домик, где жила бабушка.

Жорж засмеялся: он столько времени потратил на то, чтобы распланировать этот особенный день! Но по доброте душевной согласился. Я порылась в сумке и вытащила блокнот, который носила с собой повсюду.

– Что это? – спросил меня Жорж.

– Блокнот, куда я записываю все детали, которые могут пригодиться в поисках. В деревне есть люди, знавшие Мириам, вдруг я их встречу…

– Едем туда, – тут же откликнулся Жорж.

Мы снова сели в машину и отправились в путь. И тогда Жорж попросил меня рассказать ему о Мириам, о ее жизни, о том, какой я ее запомнила.

Глава 41

– Очень долго, лет, наверное, до одиннадцати, я думала, что наша семья родом из Прованса.

– Я тебе не верю, – засмеялся Жорж.

– А как иначе! Я думала, что Мириам родилась во Франции, в этой самой деревне, лежащей на Домициевой дороге, куда мы приезжали каждый год на каникулы. И еще я думала, что Ив – мой дедушка.

– Ты не знала о существовании Висенте?

– Нет. Как тебе сказать… Все было так расплывчато… Мама не говорила: «Ив – твой дедушка». Но она и не объясняла, что дедушка – совсем другой человек. Понимаешь? Я прекрасно помню, как в детстве, когда меня спрашивали, откуда родом мои родители, я отвечала: «По отцовской линии – из Бретани, по материнской – из Прованса». Я была полубретонкой, полупровансалкой. В жизни так бывает. Мириам никогда не касалась в разговоре воспоминаний, которые могли бы как-то это опровергнуть. Она ни разу не сказала «как-то раз в России», или «когда мы ездили на каникулы в Польшу», или «вот в детстве, в Латвии», или «у бабушки и дедушки в Палестине». Мы не знали, что она бывала во всех этих местах.

Мириам показывала нам, как лущить горох для супа листу, как делать «лавандовые бутылки», перевивая сухой букет нарядной шелковой лентой, как сушить липовый цвет на простыне, чтобы потом по вечерам пить липовый чай, как настаивать ратафию на вишневых косточках, как готовить оладьи с цветками кабачков, и я думала, что она передает нам семейные рецепты. И когда она учила нас чуть приоткрывать ставни, чтобы не выпустить из дома ночную прохладу, или отводить для работы одни часы, а для сна – другие, я думала, что мы продолжаем обычаи наших предков. И даже сегодня, прекрасно понимая, что по крови я совсем не местный житель, я люблю и каменистые тропы, и безжалостный зной, который выдержит не каждый.

Мириам была семенем, которое ветер пронес сквозь целые континенты и которое в итоге проросло здесь, на этом маленьком необитаемом клочке земли. Она потом жила там до конца жизни, и время остановилось.

Она смогла наконец пустить корни на этом не очень гостеприимном холме; может быть, его каменистая раскаленная почва напоминали ей Миг-даль и детство в Палестине, где на земле дедушки и бабушки ей впервые не надо было опасаться пре следований.

Все, что я помню из жизни с бабушкой Мириам, происходило здесь, на юге Франции. Именно здесь, между Аптом и Авиньоном, на люберонских холмах, я общалась с женщиной, чье второе – скры тое – имя я теперь ношу.

Мириам нужно было держать дистанцию с людьми. Она не подпускала к себе близко. Помню, иногда она смотрела на нас с каким-то испугом. Сегодня я почти уверена, что дело было в наших лицах. Внезапное сходство с теми, кто был до нас, какая-то общая манера смеяться, отвечать… Видимо, ей больно было это замечать.

Иногда казалось, что она воспринимает нас как ненастоящую семью, как приемных.

Ей приятно было делить с нами какие-то семейные радости, сидеть с нами за столом, но в глубине души она хотела вернуться к своим.

Мне трудно соединить в едином образе дочку Рабиновичей Мирочку и Мириам Бувери, мою бабушку, у которой я жила каждое лето, между горами Воклюз и хребтом Люберона.

Непросто собрать все воедино. Нелегко состыковать друг с другом все периоды истории. Эта семья как огромная охапка цветов, которую никак не удержать в руках.

– Мне хочется отыскать хижину моего детства. Надо идти через холмы, это позади деревни.

– Пойдем, – сказал Жорж.

Дойдя до конца тропы, я мысленно увидела Мириам, ее загорелую дочерна, словно выдубленную солнцем кожу, я вспомнила, как она идет по каменистым холмам, мимо колючих растений.

– Вот, – сказала я Жоржу. – Видишь ту хижину? Здесь Мириам и жила после войны вместе с Ивом.

– Должно быть, она напоминала им дом повешенного!

– Видимо, да. Тут я проводила у нее каждое лето.

Постройка из кирпича, черепицы и бетона, без ванной и туалета, с пристроенной летней кухней. Мы все вместе жили здесь с начала июля, как бы в замедленном темпе из-за страшной жары, которая сковывает все живое, обращает людей и животных в соляные статуи. Мириам воссоздала ту жизнь, которую помнила по даче отца в Латвии и палестинской ферме бабушки и дедушки. У мамы были длинные волосы, у отца тоже, мы мылись в желтом пластиковом тазике, вместо туалета надо было ходить в лесок, я садилась на корточки за большим камнем, покрытым лишайником, и увлеченно наблюдала за тем, как горячая струйка бежит по листьям, распугивая жуков и унося клопов и муравьев, как лава извергающегося вулкана.

Долгое время я думала, что все дети на каникулах спят в одной большой хибаре вместе со всеми родственниками и после обеда валяются на матрасах и бегают в туалет в ближайший лес.

Мириам научила нас готовить варенье, собирать мед, консервировать фрукты в сиропе, сажать огород и ухаживать за фруктовым садом с айвой, абрикосом и вишней. Раз в месяц приезжал рабочий с дистиллятором, остатки фруктов шли на изготовление настоек. Мы собирали гербарии, устраивали спектакли, играли в карты. Мы дудели сквозь травинки – Мириам научила нас правильно зажимать их между пальцами, надо было срывать широкие и крепкие, чтобы звук был громче. Еще мы сделали свечки из апельсинов, вставляя фитиль на ножке в пустую апельсиновую кожуру. Внутрь надо было наливать оливковое масло. Время от времени мы ходили в деревню покупать колбаски для гриля, отбивные, фарш для помидоров, жаворонков без голов. Сначала шли сквозь лес, долго брели под солнцем, в серебристом блеске листьев пробкового дуба. В детстве мы могли шагать по этим тропинкам босиком, не чувствуя боли. Мы понимали, на какой камень можно встать, чтобы не было больно; мы находили фоссилии в форме ракушек и акульих зубов. Мы стойко переносили жару и побеждали ее, как побеждают страшного врага, который испепеляет все на своем пути. А как восхитительна была победа, когда с наступлением темноты приходила спасительная вечерняя прохлада и ветерок гладил нас по лбу и, как мокрая тряпица, снимал жар. И тогда Мириам вела нас кормить лисицу, которая жила на холме. «Лисы добрые», – говорила она нам. Она добавляла, что эта лисица ее друг, и пчелы тоже. И мы верили, что она с ними тайком разговаривает.

В компании дяди, тети и всех двоюродных братьев и сестер каникулы пролетали быстро, как детский сон. Детей, которые родились у них с Ивом, Мириам назвала Жаком и Николь.

Николь выросла и стала агрономом.

Жак работает проводником в горах и пишет стихи. До этого он долгое время преподавал историю.

В подростковом возрасте каждый из них пережил трагическое событие. Жак в семнадцать лет. Николь в девятнадцать. Никто не проводил никакой параллели. Потому что все молчали. И еще потому, что в этой семье не верили в психоанализ. Дядя Жак, которого я обожала, дал мне прозвище – Ноно. Мне оно очень нравилось. Так звали маленького робота из мультфильма.

Постепенно Мириам теряла память, с ней случались странности. Однажды утром, очень рано, она пришла поднимать меня с постели. Вид у нее был испуганный, встревоженный.

– Бери чемодан, надо уходить, – сказала она.

Потом стала ругать меня за шнурки на ботинках. То ли они развязались, то ли не так завязались. Но вид у нее был очень сердитый. Машинально я встала и пошла за ней, а она просто легла обратно в кровать.

Через некоторое время она стала слышать голоса, будто бы кто-то говорил ей что-то с холма. К ней возвращались забытые предметы, лица, воспоминания. Но одновременно с этими давними и зыбкими воспоминаниями менялась ее речь и даже почерк, они становились странными, путаными. Но она все равно продолжала писать. Все время. Почти все свои записи она выбросила и сожгла. Мы потом нашли у нее кабинете лишь несколько страниц.

Дойдя до трудного периода, я погружаюсь в странное беспокойство.

Мне очень близка природа и растения, но некоторые люди из моего окружения мне крайне неприятны.

Я резко обрываю фразы, мне кажется, от этого недопонимание.

Сижу возле платана и липы, сидеть под ними все приятнее. Я не сплю, а мечтаю и надеюсь, что постепенно моя голова устанет от множества глупых мыслей. И я любуюсь красотой нашей рощи, мы сумели обжить этот небольшой участок; но я все равно вернусь в Ниццу на несколько зимних месяцев.

Там, вдали от дома, я нахожу радость и дружбу.

Жак вернется в среду.

В последние годы надо было, чтобы кто-то в Сереете ухаживал за ней, потому что Мириам сама не справлялась. Потом произошло странное: Мириам забыла французский. Этот язык, который она выучила поздно, в десять лет, стерся у нее из памяти. Она говорила только по-русски. По мере того как сдавал мозг, она как бы впадала в языковое детство, и я прекрасно помню, как мы писали ей письма кириллицей, чтобы поддерживать с ней связь. Леля просила своих русских знакомых написать образец, а мы потом его старательно переписывали. Участвовала в этом вся семья, мы сидели за общим столом и срисовывали фразы, и в конце концов это было даже весело – писать на языке наших предков. Но для Мириам наверняка это было сложное время, она в каком-то смысле снова стала чужестранкой в своей стране.

Мы с Жоржем обошли домик со всех сторон и вернулись к машине. И тогда я призналась ему, что купила в аптеке тест на беременность.

– Я уверен, что ты беременна, – сказал Жорж. – Если будет девочка, давай назовем ее Ноэми. А если мальчик – Жак. Что скажешь?

– Нет. Мы дадим ему имя, которое не носил никто.

Глава 42

Я перелистывала страницы блокнота в надежде, что они к чему-нибудь приведут. Если хорошенько поломать голову, может, в нее придет дельная мысль.

– Мирей! – сказала я. – Я же читала ее книгу! По-моему, она до сих пор живет там же.

– Мирей?

– Да, да! Маленькая Мирей Сидуан! Дочь Марсель, которую воспитывал Рене Шар. Теперь ей должно быть лет девяносто. Я знаю это, потому что она написала книгу воспоминаний, я ее не так давно читала. И… и она там пишет, что по-прежнему живет в Сереете! Она знала Мириам, она знала мою мать, это точно. Напоминаю тебе, она была двоюродной сестрой Ива.

Пока я это говорила, Жорж просматривал с телефона сайт адресного справочника, а потом с уверенностью заявил:

– Да, я нашел ее адрес, – если хочешь, поехали.

Я узнавала улочки деревни, по которым бегала в детстве, дома, лепившиеся друг к другу, и повороты улиц, узкие, как локоть, – казалось, ничего не изменилось за тридцать лет. Напротив дома Анриет по-прежнему стоял дом Мирей, дочери Марсель, лисицы из «Листков Гипноса».

И мы без всякого предупреждения о визите позвонили в ее дверь. Я сначала не решалась. Но Жорж настоял.

– Что ты теряешь? – спросил он меня.

Одно окно выходило на улицу, оно распахнулось, и показался очень пожилой мужчина, это был муж Мирей. Я объяснила ему, что я внучка Мириам и собираю воспоминания. Он попросил нас подождать. Потом открыл дверь и очень мило предложил нам войти и выпить воды с сиропом.

Мирей сидела в саду за домом, за столом, одетая в черное, причесанная и очень опрятная. Девяносто лет, а может, и больше. Она как будто ждала нашего прихода.

– Подойдите ближе, – сказала она мне. – Глаза у меня почти ослепли. Вам нужно подойти совсем близко, чтобы я увидела ваше лицо.

– Вы знали мою бабушку Мириам?

– А как же. Я ее очень хорошо помню. И еще я помню твою маму, когда она была маленькой. Как бишь ее звали? – спросила Мирей.

– Леля.

– Точно, какое красивое имя. Оригинальное. Леля. Ни у кого такого не встречала. Что именно ты хочешь знать?

– Какой она была, моя бабушка? Что за человек?

– Ну, она держалась очень скромно. Не очень была разговорчивая. Никогда ни с кем в деревне не ссорилась. Не красилась, вообще никак не прихорашивалась – это я помню.

Мы долго просидели с ней, беседуя об Иве и Висенте, о любовном трио, которое они составляли, и том, что было дальше. Вспомнили еще о Рене Шаре и о том, как он прожил всю войну в Сереете. Мирей говорила обо всем откровенно. Без обиняков. Я мысленно примерялась, как буду рассказывать матери – про Мирей с ее потаенным садом и памятью о Мириам. Как бы мне хотелось, чтобы в этот миг она была со мной.

Через некоторое время я почувствовала, что пора уходить, Мирей начинала уставать. Я только спросила ее, можно ли еще встретить в деревне людей, которые помнят бабушку – из тех, кто знал ее близко.