Текст книги "Почтовая открытка"

Автор книги: Анна Берест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

Глава 15

Мириам возвращается в дом повешенного и вновь попадает в безвременье горного плато Клапаред. Все вещи стоят на своих местах, они безучастны. Январь 1943 года – ледяная пустыня, пронизывающая до костей.

Однажды вечером, перед тем как лечь спать, она, вздрогнув, замечает за спиной мужскую фигуру. В окно стучит Жан Сидуан:

– Я кое-что вам принес.

К багажнику его велосипеда прикручен большой ящик для инструментов, он достает оттуда тщательно завернутый предмет. С первого же взгляда Мириам узнает коричневый бакелитовый корпус радиоприемника.

– Вы говорили, ваш отец был инженером и вы немного разбираетесь в радиоприемниках.

– Я даже могу починить, если он сломался.

– Чинить пока не надо, главное – слушать. Вы знаете Фуркадюр?

– Ферму? Примерно знаю, где это.

– У хозяев есть электричество, и они готовы нам помогать. Мы установим приемник в сарае, и вы будете ходить туда и слушать. Нам нужно, чтобы вы принимали последнюю сводку Би-би-си, ту, что после девяти вечера. И записывали все. Записи потом оставляйте в гостинице у Франсуа. В кухонном буфете за пакетиками с приправами стоит железная жестянка из-под печенья. Записи надо будет класть в нее.

– Каждый вечер?

– Каждый вечер.

– Франсуа в курсе?

– Нет. Вы просто скажете ему, что решили зайти, выпить травяного чая, поболтать, вам тяжело все время сидеть в одиночестве. Главное, не вызвать у него никаких подозрений.

– Когда начинать?

– Сегодня вечером. Сводка в полдесятого.

Мириам уходит в темноту, ей надо дойти до Фур-кадюра. Придя на ферму, она пробирается в сарай, крепит на приемник дополнительную антенну, чтобы лучше ловило, поворачивает ручку – раздается сильное потрескивание, ей приходится прижиматься к приемнику ухом, чтобы расслышать, ветер заглушает звук. Сидя в темном укрытии, она записывает сводки, не видя ни бумаги, ни своей руки, – это нелегкое дело.

Передача заканчивается, она выходит из сарая и, снова вжимаясь в стены, пробирается к дому Франсуа Моренаса. Тридцать минут ходьбы. Ночь.

Мороз царапает кожу. Но она кому-то нужна, так что все в порядке.

Мириам без стука входит в дом Франсуа и садится за стол, чтобы выпить вместе с ним по чашке травяного отвара. Она ежится, Франсуа накидывает ей на спину гостиничное одеяло – простое, деревенское, шерсть вся в соломенной трухе. Теперь изделия из шерсти и хлопка по карточкам, так что одеяло Франсуа, пусть и шершавое, – большой дефицит.

Мириам вызывается сама заварить травы. А когда приходит время убирать их в буфет, кладет записи в банку из-под печенья.

В первые вечера у нее тряслись руки от холода и страха.

Днем она тренируется писать с закрытыми глазами. От раза к разу сообщения становятся все разборчивей. Теперь Мириам живет только ради этой вечерней сводки.

Через две недели Франсуа говорит Мириам:

– Я знаю, что ты слушаешь радио.

Мириам пытается скрыть замешательство. Франсуа ведь не должен быть в курсе.

Но его посвятил в тайну Жан. Зачем? Чтобы не скомпрометировать Мириам. Как-то вечером Моренас сказал ему:

– Мадам Пикабиа стала ко мне заходить. Ей хочется поговорить. Общаться. Каждый вечер приходит.

– Одиноко ей так жить, без мужа. Вот и заходит.

– Думаешь?

– Что?

– Ну, сам понимаешь.

– Не понимаю. О чем ты?

– Думаешь, она ждет, что я сделаю первый шаг? У Франсуа не было никаких похотливых намерений, просто этот вопрос не давал ему покоя. И Жан понял свою вину. Он объяснил Франсуа, почему Мириам каждый вечер приходит к нему в гостиницу. Он нарушил конспирацию. Потому что честь замужней женщины должна быть вне подозрений.

Глава 16

Мама,

я очень продвинулась в поисках.

Я прочла воспоминания Жана Сидуана, из них можно многое узнать.

Он рассказывает об Иве, Мириам и Висенте.

Там даже есть снимок, на котором твои родители доят овцу. Мириам держит на руках ягненка, а Висенте сидит на корточках около вымени. Вид у них счастливый.

Еще я заказала книгу воспоминаний дочери Марсель Сидуан, где она рассказывает о детских годах в Сереете во время войны, в доме с Рене Шаром. Кажется, она еще жива.

Ты помнишь ее? Ее зовут Мирей. Во время войны ей было лет десять.

Еще мне надо рассказать тебе об одном открытии. В одной из своих записей Мириам упоминает некоего Франсуа Моренаса, священника, который держал гостиницу, молодежную колонию.

Этот человек оставил несколько книг воспоминании. И он тоже несколько раз упоминал Мириам.

Когда-нибудь, если захочешь, я тебе отксерокопирую эти отрывки. Один из них меня особенно тронул: на странице 126 своей книги «Кролики Клермона: хроника молодежной колонии в окрестностях Ап та, 1940–1945» он пишет: «На хуторе Ле-Бори поселилась Мириам. Живет одна в уединенной каменной лачуге, где недавно повесился мужчина. Часто приезжает ко мне, ей нужно общение. Она поддерживает Сопротивление и использует Фуркадюр, где есть электричество, чтобы тайно слушать там по вечерам лондонское радио».

Когда тень Мириам внезапно возникла в этой книге, я была просто потрясена, мама.

И я сразу подумала о тебе. Как ты случайно нашла Ноэми в книге доктора Аделаиды Отваль. Мама, я знаю, тебе тяжко оттого, что я ворошу эту историю, историю твоих родителей. Ты решила не выяснять, что происходило на самом деле на плато Кла-паред за год до твоего рождения.

И я догадываюсь почему. Конечно.

Мама, я твоя дочь. Это ты научила меня вести поиски, сопоставлять информацию, добывать максимум сведений из любого клочка бумаги. В каком-то смысле я просто хочу дойти до конца в деле, которому ты меня научила, я просто продолжаю его.

Именно ты дала мне силу, толкающую меня теперь восстанавливать прошлое.

Анн,

моя мать никогда не говорила об этом периоде.

Только один раз. Она сказала: «Это время, наверное, было самым счастливым в моей жизни. Знай об этом».

Сегодня утром, представь себе, я получила письмо из мэрии Лефоржа.

Помнишь, там была женщина, секретарь? Похоже, она обнаружила какие-то документы. Я еще не вскрывала конверт. Напомни мне о нем, когда в следующий раз приедешь домой с Кларой.

Глава 17

В конце Великого поста по деревням ходит стайка ряженых, за ними по пятам следует рой детей. Предводитель держит в руках удочку с бумажной луной; эта белая дама – их бледная богиня. Перед церковью в Бюу они вовлекают в свой круг и Мириам, процессия петляет, то скручивается, то разворачивается под свист трещоток и бубенцов. Молодежь прыгает, пристукивает землю ногами, гремя привязанными к лодыжкам бубенцами, будит матушку-землю. Во ртах у них кожаные мехи для раздувания каминов, и через эти мехи они резко дуют в лицо жителям деревни, словно плюются оскорблениями, а потом, нарочно кривляясь и хромая, убегают в танце. От их улыбок берет страх, лица ряженых вымазаны смесью муки и яичного белка, это паяцы с морщинистыми щеками стариков. Дети с лицами, черными от жженой пробки, перебегают от дома к дому стайкой полевок, выпрашивают то яйцо, то муку. В разгар круговерти в ухо кто-то шепчет, но она не понимает, откуда доносятся слова: «Сегодня ночью принимай гостей».

Они являются незадолго до рассвета. Жан Сидуан и смертельно усталый юноша. В лице ни кровинки.

– Его надо спрятать в сарайчик, – говорит Жан. – На несколько дней. Я дам тебе знать. Сообщения пока прекрати. За парнишкой надо присматривать, он молод, зовут Ги. Едва семнадцать исполнилось.

– У меня брат твой ровесник, – обращается Мириам к юноше. – Пойдем на кухню, я поищу тебе что-нибудь поесть.

Мириам ухаживает за ним, надеясь, что найдется человек, который где-нибудь так же поможет Жаку. Она отрезает ему кусок хлеба и сыр, укутывает его шерстяным одеялом Франсуа.

– Поешь, согрейся.

– Ты еврейка? – вдруг спрашивает юноша.

– Да, – отвечает Мириам, не ожидавшая такого вопроса.

– Я тоже еврей, говорит он, проглатывая хлеб. – Можно доем? – Он не сводит голодных глаз с последнего куска хлеба.

– Конечно, – отвечает она.

– Я родился во Франции, а ты?

– В Москве.

– Вы во всем виноваты, – говорит он, глядя на бутылку вина на столе.

Вино – подарок мадам Шабо, Мириам бережет его до возвращения Висенте. Но в глазах юноши мольба, и она без колебаний берется за бутылку.

– Я родился в Париже, мои родители родились в Париже. И все нас здесь любили. Пока не понаехали иностранцы вроде вас.

– Правда? Ты так понимаешь ситуацию? – спокойно спрашивает Мириам, с трудом справляясь со штопором.

– Мой отец сражался в Первую войну. Он даже хотел пойти воевать в тридцать девятом, снова надеть форму и защищать страну.

– Его не взяли?

– По возрасту, – говорит Ги и залпом выпивает бокал вина, который налила Мириам. – Зато старший брат пошел воевать и не вернулся.

– Большое горе, – говорит Мириам, снова наливая юноше вина. – Но что случилось, как ты сам оказался тут?

– Мой отец – врач. Его предупредил один пациент, сказал, что надо уезжать. Мы все поехали в Бордо. Родители, сестра и я. Из Бордо – в Марсель. Родителям удалось снять квартиру, и мы прожили там несколько месяцев. Потом пришли немцы, родители решили ехать в США. Но в последнюю минуту нас выдали. Кто-то из соседей. Немцы увезли нас в лагерь Камп-де-Милль.

– А где он, этот лагерь?

– Недалеко от Экс-ан-Прованса. Оттуда шли регулярные отправки.

– Отправки? Это что такое?

– Это когда всех загоняют в поезда. Прямиком в Пичипой[10]10
  В лагере Драней детям говорили, что в Пичипой (на идиш – «пропащая дыра») отправляются эшелоны с евреями.


[Закрыть], как вы говорите…

– Кто это – мы? Иностранцы? Похоже, ты ненавидишь евреев даже больше, чем немцы.

– Вы так противно говорите.

– Значит, твои родители попали под отправку в Германию? – спрашивает Мириам, не отвечая на злобные выпады юноши.

– Да, и сестра вместе с ними. Десятого сентября этого года. А я сумел сбежать за день до того.

– Как тебе удалось?

– В лагере началась паника, и в суматохе я удрал. Непонятно, как добрался до Венеля. Там три месяца прятался у фермеров. Потом они стали ругаться. Муж готов был оставить меня, но жена была против. Я боялся, что в конце концов она меня сдаст. И ушел под Рождество. Несколько дней просидел в лесу. Потом меня нашел охотник и приютил у себя. Где-то в районе Мейрарга. Мужик нелюдимый, но незлой. Правда, как напьется, прямо дуреет. Как-то вечером взял ружье и стал палить в воздух. Я испугался и убежал. Потом меня пустила пожить пара стариков в Пертюи. У них сын погиб в Первую войну. Я спал в его комнате, где все было как при нем, вещи и все такое. Вроде нормально, но, не знаю почему, однажды ночью я взял и ушел. Снова в лес. Там, наверное, отключился. Очнулся в каком-то сарае. А рядом сидел и сторожил меня этот ваш друг – тот, что привел меня сюда.

– Ты, случайно, не встречал в том лагере мальчика твоего возраста, Жака? И девушку, Ноэми?

– Нет, не припомню. Это кто?

– Мои брат и сестра. Их арестовали в июле.

– В июле? Ты их больше не увидишь. Чего себя обманывать. Работа в Германии – вранье.

– Ладно, – заканчивает разговор Мириам и забирает бутылку, – пошли спать.

В последующие дни Мириам старается реже встречаться с юношей. Однажды вечером она выглядывает в окно: слышен шум велосипеда Жана.

Ты должна отвезти мальчика на гору к Море-насу. Там его заберет человек и проведет в Испанию. Гостиница – только место встречи. Франсуа не в курсе. Скажешь ему, что Ги – твой давний друг, еще по Парижу. Будто бы случайно встретились в поезде. А оставить его у себя ты не можешь, потому что надо ездить к мужу в тюрьму.

«Загадочная девушка с плато, Мириам, – пишет в своих воспоминаниях Франсуа, – привела ко мне друга, он не очень любезен и хочет жить в Клермоне под предлогом, что он еврей. Она встретила его в поезде. В тот день ему перепало еды».

Назавтра Жан возвращается в дом Мириам, чтобы узнать, все ли прошло гладко.

– Что я должна делать теперь? – спрашивает Мириам. – Опять конспектировать радиосводки? Как раньше?

– Нет. Пока ждем. Действовать слишком опасно. Пусть о нас немного забудут.

Глава 18

В доме повешенного проходит неделя за неделей. Мириам чувствует, что ее жизнь застыла, замерла. Днем и ночью ветер свистит сквозь ставни и из-под двери, он сводит с ума, он словно сигнализирует о присутствии далекого врага. На плато застыли голые деревья, и, насколько хватает глаз, зима сковала все пеленой холода и молчания.

Пейзаж Верхнего Прованса не очень похож на равнины Латвии и уж совсем не напоминает пустыни Палестины, но в нем есть то, что Мириам знает издавна, с самого рождения, с первой поездки в телеге сквозь русские леса, – это земля изгнания.

Зачем она послушалась Эфраима в ту ночь, когда он велел ей спрятаться в саду? Почему дочери всегда слушаются отцов? Ей надо было остаться с родителями.

Мириам вспоминает последние месяцы, проведенные с родными, но теперь все видится в черном свете. Как она отдалилась от сестры. Ноэми упрекала ее за это, ей хотелось чаще видеть сестру. Тогда Мириам списывала все на замужество, но на самом деле она сама ощущала потребность отделиться, распахнуть окна детской, которая стала ей тесна. Они уже не были девочками, они повзрослели телесно и стали женщинами. Мириам хотелось простора.

Мириам часто смотрела на сестру свысока. Она терпеть не могла в Ноэми ее беспардонность, манеру вываливать свои переживания, выворачивать душу в присутствии всех, прямо за общим обеденным столом. Мириам казалось, что Ноэми живет нараспашку, не закрывая двери даже в самые интимные моменты жизни, и вынуждает сестру терпеть эту вольницу, хотя она ей не по душе.

Как она теперь жалеет обо всем.

Мириам дает себе слово, что теперь все будет иначе. Они будут вместе возвращаться на метро из Сорбонны и снова играть в любимую игру – подглядывать за прохожими в Люксембургском саду. А Жака она поведет в ботанический сад, смотреть большие оранжереи влажных тропиков.

Мириам сворачивается в постели калачиком, укрывается одеждой и газетами, чтобы согреться. Постепенно приходит сонливость, почти отупение. Ничто не трогает, ничто не причиняет боль.

Иногда она открывает глаза и что-то делает – медленно, скупо отмеривая движения, сводя их к минимуму. Снова положить нагретый кирпич в постель, съесть хлеб, который принесла мадам Шабо, вернуться в кровать. Дни сливаются в один, часы тоже. Иногда Мириам даже не понимает, спит она или бодрствует, скрывается от всех или мир давно забыл о ней. «Как узнать, жив ли человек, если нет свидетелей его существования?»

Лучше спать – много, как можно дольше. Однажды утром она открывает глаза. Перед ней лисенок, он смотрит прямо на нее. «Это дядя Борис, – думает Мириам, – он добрался сюда из Чехословакии, за тридевять земель, чтобы хранить меня».

Эта мысль придает ей мужества. Память летит вдаль, она снова видит, как солнце трепещет в листве берез и осин далекого-далекого леса, чувствует на коже зыбкий свет тех чешских каникул.

«Человек не может жить без природы, – говорит ей дядя Борис в образе лисицы. – Человеку нужен воздух, чтобы дышать, вода, чтобы пить, плоды, чтобы есть. Но сама природа прекрасно обходится без человека. Это лишнее доказательство того, насколько природа больше нас».

Мириам вспоминает, что Борис часто рассказывал о трактате Аристотеля о естественных науках. И об одном греческом враче, который лечил нескольких римских императоров: «Гален писал, что природа сама подсказывает нам, подает знаки. Например, пион красный, потому что исцеляет кровь. Чистотел выделяет желтый сок, потому что лечит проблемы с желчью. Растение стахис, по форме напоминающее заячье ухо, прочищает слуховой проход».

Дядя Борис порхал на природе, как эльф, и в свои пятьдесят выглядел лет на пятнадцать моложе. Сохранять молодость ему помогали холодные обливания – эту науку он перенял у немецкого католического священника Себастьяна Кнейппа, который самостоятельно исцелился от туберкулеза с помощью водолечения. Его книга «Как надо жить: указания и советы для здоровых и больных людей, для простой и разумной жизни и естественных методов лечения» – в оригинале, на немецком языке – всегда лежала у дяди Бориса возле кровати.

Дядя Борис записывал мысли на манжетах, чтобы не набивать бумажками и без того полные карманы. Как-то он остановился перед белой ивой и сказал: «Это дерево – аспирин. Лаборатории пытаются убедить нас, что химия – единственный способ лечить людей. Кончится тем, что мы в это поверим».

Дядя учил девочек собирать растения, показывал, где отщипнуть побег, чтобы он не потерял целебных свойств. Иногда он останавливался, обхватывал Мириам и Ноэми за плечи и тихонько разворачивал лицом к горизонту: «Природа – не пейзаж. Она не то, что лежит перед вами. Она – в вас, но и вы – в ней».

Однажды утром лисенок исчезает. Мириам чувствует, что он больше не вернется. Она впервые распахивает окно спальни. Миндальные деревья на плато Клапаред покрылись крошечными белыми почками. Зима испугалась маленького лучика солнца и скрылась. Свет на Прованских Альпах – предвестник весны.

Двадцать пятого апреля 1943 года Висенте выходит из тюрьмы Отвиль-ле-Дижон. Но не сразу идет к жене. Сначала ему надо увидеть Жана Си-дуана.

Глава 19

Всем мужчинам от двадцати до двадцати двух лет положено явиться в мэрию на медицинский осмотр и предъявить удостоверение личности. Их вносят в списки и потом присылают повестки. Трудовая повинность в Германии для молодых французов является обязательной. Срок службы – два года.

«Стань в Германии посланцем французского качества производства».

«Работая на благо Европы, ты защищаешь родных и свой дом».

«Прощай, нужда! Папа зарабатывает в Германии»[11]11
  Три самы х знаменитых слога на на пропа га нд иетг к их плакатах времен правительства Виши, призывающих фран цуэоа работать на Третий рейх.


[Закрыть].

Правительство Виши уверяет французов, что молодые люди, отправляясь в Германию, будут работать по профессии и научатся многим полезным вещам. И действительно, почти шестьсот тысяч молодых людей отправляются на чужбину. Но не все верят посулам. Многие отказываются подчиняться.

Повсюду организуются обыски и полицейские облавы на уклонистов и бунтарей. Их родным грозят репрессиями за укрывательство. Штрафы для тех, кто помог скрыться от принудительных работ, достигают ста тысяч франков.

У молодьк уклонистов нет другого выбора, кроме как стать нелегалами, уйти в подполье. Они прячутся на фермах. Многие идут к партизанам. Около сорока тысяч таких уклонистов вливаются в «армию теней».

Рене Шар в своем штабе в Сереете занимается как раз тем, что собирает уклонистов в окрестностях Дюранса, размещает их по фермам, проверяет, на что они способны и насколько тверд их настрой. Он координирует свое войско. Однажды Жан Сидуан рекомендует ему своего двоюродного брата. Тихоня, книжник, но парень надежный. Решено спрятать его у молодой еврейки, живущей на плато Клапаред.

Это Ив Бувери. Человек, которого я ищу.

Глава 20

Мириам стоит на пороге и смотрит вдаль из-под руки. Она знает, что тот, кто сейчас подходит к дому повешенного, – ее муж, но его трудно узнать: щеки по-стариковски ввалились, тело хилое, слабое, как у ребенка. Висенте кажется меньше ростом, чем ей помнилось. Лицо несвежее, на виске возле глаза – уже пожелтевший кровоподтек.

По обе стороны от Висенте – Ив Сидуан и его двоюродный брат Жан, они сопровождают его, как медсестры, или конвоируют, как полицейские. Все трое бредут к дому понуро, как будто из-под палки, карманы их брюк растянуты, рты набиты дорожной пылью.

– Я подумал, не согласитесь ли вы поселить моего брата у себя в сарайчике, – обращается к Мириам Жан Сидуан. – Он уклонист.

Мириам кивает, не вдумываясь, слишком потрясенная видом мужа.

Прежде чем уйти, Жан предупреждает ее:

– Я несколько недель отходил от тюрьмы. Наберитесь терпения. Не отчаивайтесь.

И действительно, этой ночью Висенте не смог заснуть в спальне. Свою первую ночь на свободе он решил провести под звездами. Мириам испытала даже какое-то облегчение. Как ни мечтала она в долгие недели зимнего оцепенения о встрече с Висенте, жизнь совсем не стала легче. Напротив. По крайней мере в тюрьме он был защищен от всего: от немцев, от французской полиции. И главное – от какой-то непонятной опасности, которую Мириам чувствует, но не может назвать.

В следующие дни каждый раз, когда возникает кузен Жана, Ив, Мириам вздрагивает. Она никак не может привыкнуть к его присутствию. Больше всего ее беспокоит здоровье мужа, все остальное неважно. Дважды в день она приносит ему поднос с бульоном собственного приготовления и хлебом, который покупает в деревне. Садясь возле мужа, Мириам кажется себе слишком толстой: у нее полные бедра, из-за них со спины она похожа на виолончель. Иногда ей кажется, что она не жена своему мужу, а мать.

Проходит несколько дней, к Висенте возвращаются силы. Теперь заболевает Мириам. Ее лихорадит. Сильно лихорадит. Температура все выше, и вместе с жаром от ее тела исходит какой-то резкий запах. Теперь уже Висенте приходится собирать поднос и приносить ей в комнату дважды в день. Ив делится с ним рецептом жаропонижающего отвара, который достался ему от бабушки. Они идут вместе с Висенте собирать траву – полевой душевик.

Отвар по рецепту Ива ставит Мириам на ноги. Висенте решает, что такое надо отметить. Он отправляется на рынок в Апт за продуктами для славного ужина. Впервые Мириам и Ив остаются в доме вдвоем. Присутствие Ива смущает Мириам, хотя тот изо всех сил старается угодить. Но этим раздражает ее еще больше.

Висенте приносит с рынка две бутылки вина, репу, сыр, отличное варенье и хлеб. Целый пир.

– Смотри, – говорит он Мириам. – Здесь люди заворачивают козий сыр в сухие листья каштана.

Такого Мириам и Висенте никогда не видели. Они разворачивают каштановый лист, как будто это нарядная упаковка ценного подарка. Ив объясняет, что так сыр долго не портится, даже зимой. Висенте в восторге:

– Был такой римский император, Антонин Благочестивый, который объелся сыром до смерти.

В передвижной книжной лавке он купил повесть Пьера Лоти, название которой показалось ему очень забавным: «Мой брат Ив», она вышла в 1883 году.

– Давайте будем по очереди читать вслух.

Висенте открывает бутылку вина и, пока Мириам чистит овощи, а Ив накрывает на стол, читает им, покуривая контрабандные сигареты, которые пачкают пальцы.

Книга начинается с описания внешности того самого Ива, в честь которого названа книга. Моряка, которого Пьер Лоти встретил на корабле и, вероятно, полюбил. Висенте читает первые строки:

– «Кермадек (Ив-Мари), сын Ива-Мари Кермадека и Жанны Данвеок. Родился двадцать восьмого августа тысяча восемьсот пятьдесят первого года в Сен-Поль-де-Леон (Финистер). Рост метр восемьдесят. Волосы каштановые, брови каштановые, глаза карие, нос средний, подбородок обычный, лоб обычный, лицо овальное». А теперь ты! – говорит он Иву, который должен немедленно отвечать в соответствии с заданным автором стилем.

– Бувери (Ив-Анри-Венсан), сын Фернана Бувери и Жюли Сотель. Родился двадцатого мая тысяча девятьсот двадцатого года в Систероне (Прованс). Рост метр восемьдесят. Волосы каштановые, брови каштановые, глаза карие, нос средний, подбородок обычный, лоб обычный, лицо овальное.

– Отлично! – восклицает Висенте, довольный тем, что Ив принимает правила игры. Он читает дальше: – «Особые приметы: татуировка на левой груди – якорь, на правом запястье – браслет с рыбой».

– У меня нет татуировок, отвечает Ив.

– Сейчас исправим, – говорит Висенте.

Мириам беспокоится. Она знает, что муж способен на странные поступки. Висенте возвращается с куском черного угля. Он торжественно берет руку Ива и наносит вокруг запястья тонкую черную линию, как браслет, описанный в книге. Ив смеется: ему щекотно, когда трогают впадинку у запястья.

Этот смех раздражает Мириам. Висенте собирается нарисовать якорь на левой груди у Ива. Мириам считает, что муж перегибает палку, игра выходит за рамки приличия. Но Ив расстегивает рубашку… У него красивое мускулистое тело. От него сильно пахнет потом, для Мириам это неожиданно, а Висенте кажется возбуждающим.

В тот вечер на кухне Висенте понимает, что Мириам и Ив очень наивны и невинны. Молодой провинциал и молодая иностранка. В окружении родителей Висенте дети были привычны ко взрослым играм, и сейчас эти двое и раздражают его, и заводят.

Два года назад, когда они только познакомились, Висенте намекал Мириам на то, что не раз проводил ночи в доме Жида. Мириам читала Жида, но намек не поняла.

Висенте видит, что Мириам не похожа на раскрепощенных и опытных девушек из его компании. Но что-либо объяснять уже поздно. Да и как объяснить. Они уже женаты.

То немногое, что Мириам слышала об отношениях мужчин с мужчинами, всегда касалось писателей – Оскара Уайльда, Артюра Рембо, Верлена и Марселя Пруста – и оставалось абстракцией. Их книги не помогли ей понять мужа и не научили жизни. И только жизнь гораздо позже научит ее понимать книги, которые она прочла в далекой юности.

Висенте хочет знать об Иве все и засыпает его вопросами, не сводит с юноши глаз, как когда-то с Мириам в пору увлеченности ею.

Ив отвечает, что родился в Систероне, небольшой деревне в ста километрах севернее, по дороге в Гап. Его мать, Жюли, родом из Сереста, где обитает Жан Сидуан и большая часть его семьи. В детстве Ив жил при школах, где его мать служила учительницей. Он завидовал друзьям, которые после школы шли домой. Он оставался.

Потом его отправили в пансион коллежа Динь. Годы холода, плохо отапливаемые классы, дортуары с сырыми постелями, умывальники с ледяной водой. Кормили скудно, одежду чинили редко. Ив ненавидел пансион и ни с кем там не подружился, предпочитая людям книги. Он любил рассказы о путешествиях, Жозефа Пейре, Роже Фризон-Роша и великих покорителей гор. Рос чуть застенчивым и тихим, умел за себя постоять, но предпочитал рыбалку и спорт на свежем воздухе.

– Я пойду, я вас совсем заговорил, – говорит он смущенно в конце вечера, выходя из комнаты.

Висенте спрашивает Мириам, как ей постоялец.

– Весь как на ладони, – говорит Мириам.

– Иногда это хорошо, – отвечает Висенте.

Висенте и Ив становятся неразлучны. Однажды ясной ночью полнолуния Ив учит Висенте ловить раков в реке Эг-Брен. Они так хохочут, что не могут схватить ни одного рака. Те уворачиваются, выскользают из пальцев. Висенте и Ив возвращаются с ловли на рассвете с одной-единственной крупной форелью, которая сама шла к ним в руки. Ее съедают на завтрак, окрестив Ла Гулю, как знаменитую монмартрскую исполнительницу канкана.

Мириам никогда не замечала, чтобы Висенте так любил рыбалку, – обычно его мало интересовали мужские увлечения. Она говорит ему об этом.

– Все может измениться, – загадочно отвечает он.

У Висенте с Ивом дни заполнены до предела. Они то приходят, то уходят, иногда пропадая по нескольку часов. А потом снова их шаги и смех звучат далеко за пределами дома. Однажды Мириам упрекает Висенте, говорит, что это опасно.

– Да кто нас услышит? – пожимает плечами Висенте.

Они начинают раздражать Мириам, особенно когда изображают из себя взрослых мужчин. Набивают трубки для солидности, и тогда Ив заводит с ее мужем разговоры о жизни. Они даже начинают философствовать – Мириам это кажется невероятно пошлым.

Ив задает Висенте множество вопросов о Париже и мире искусства. У него не укладывается в голове, что парень, его ровесник, мог запросто общаться с самим Андре Жидом.

– Ты читал его книги?

– Нет, но я сказал ему, что считаю их ерундой.

Иву льстит дружба с юношей, который говорит о Пикассо так, словно тот его старый дядюшка. Мириам слышит их разговоры в гостиной и злится.

– И тогда Марсель пририсовал «Моне Лизе» усы, – рассказывает Висенте. Он берет лист бумаги и рисует на нем «Мону Лизу» с усами.

– Не может быть, – ахает Ив.

– Может. А еще он приписал снизу вот что. – И Висенте черным карандашом выводит пять заглавных букв. И Висенте черным карандашом выводит пять заглавных букв.

– «L. H. О. О. Q.». – Ив произносит буквы вслух и только потом осознает смысл сказанного[12]12
  По-французски это звучит как «Elle a chaud au с…»– «Она тоже не прочь потрахаться».


[Закрыть].

Парни гогочут. Мириам уходит в спальню.