Текст книги "Почтовая открытка"

Автор книги: Анна Берест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

Глава 10

Мириам так и живет, ничего не зная о муже. Одна, в доме повешенного, без воды и электричества – ждет. Ветер уносит день за днем и дует все холоднее.

Изредка ее навещает вдова Шабо. Старая женщина чем-то напоминает краба: снаружи – броня, внутри – мягкое сердце. Когда идут проливные дожди, которые здесь называют раиссами, вдова зовет Мариам переждать непогоду в своем деревенском доме, где не так сыро. На огне греется вода, Мариам может раздеться и, сидя на корточках, вымыться в каменной лохани. Мадам Шабо учит ее топить печку «по-скупому», не накладывая поленья кучей, а добавляя одно за другим. «Конечно, тянет при этом хуже», – говорит она ей.

Мириам всегда возвращается от нее с сыром и корзиной овощей.

За два дня до Рождества мадам Шабо приглашает ее провести сочельник вместе с ней, ее сыном и невесткой. И с их новорожденным сыном – маленьким Клодом. «Мы ведь с вами нечасто ветре-чаемся в церкви, да? Других дел полно… Но, думаю, было бы неплохо сходить вдвоем к полуночной мессе. Одевайтесь теплее, в декабре ночи холодные».

У Мириам нет выбора, надо идти. Никто не должен догадаться, что она еврейка, даже мадам Шабо. Если ее не будет на мессе, слухи расползутся по всей деревне. А вдруг нужно соблюдать какие-то ритуалы, читать Библию или молитвы? Мириам не знает, как проходит рождественская месса. Она просит помощи у Франсуа Моренаса.

И вот атеист Франсуа учит еврейку Мириам правильно креститься. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, два пальца ко лбу, два пальца к сердцу, потом от плеча к плечу. Мириам повторяет этот жест несколько раз.

В рождественское утро, чтобы не прийти с пустыми руками к мадам Шабо, она идет собирать остролист в долину Эг-Брен. Малые Альпы белы от снега. Вдали что-то сверкнуло – ей кажется, это знак к возвращению мужа.

Перед тем как уйти вниз, в деревню, она оставляет Висенте записку у двери. Это так похоже на него – взять и явиться в канун Рождества. Он придет с горой подарков, как прекраснейший из волхвов. «Ключ на обычном месте, я у мадам Шабо. Иди к ней или жди меня дома».

Окоченевшими пальцами засовывает записку в дверь и уходит, по дороге повторяя «аминь», как учил ее Франсуа, четко произнося «а» и «минь», а не как говорят ашкеназы – «о-мейн».

Церковь полна народу, никто не обращает внимания на Мириам во время мессы – напрасно она волновалась. На выходе ее поджидает мадам Шабо, чтобы вместе идти домой. Священник приветствует вдову.

– Вы бы приходили ко мне почаще, мадам Шабо. Вот видите, – говорит он, указывая на Мириам, – сегодня вы показали пример. И следом за вами пришли другие…

– Позвольте вам ответить, господин кюре. Труд угоден Богу не меньше молитвы, – отвечает мадам Шабо и тянет Мириам прочь.

Священник отпускает их без единого возражения. Он знает, что вдова сама занимается и жатвой, и сбором фруктов, и продажей миндаля, и выпасом скота для получения мяса, молока и шерсти, и уходом за четырьмя лошадьми, которых она одалживает всем, кто нуждается. Ей недосуг посещать в церковь по воскресеньям, зато в деревне благодаря ей кормится не одна семья.

Мадам Шабо ведет Мириам в свой дом. Стол уже накрыт и застелен тремя белоснежными льняными скатертями, они лежат одна поверх другой, как свежие простыни на большой старинной кровати, потом их будут последовательно снимать. Средняя скатерть послужит для обеда на следующий день – эта трапеза будет целиком состоять из мясного. Нижняя скатерть будет использоваться для вечера двадцать пятого декабря – ужина из остатков. А на верхней скатерти красиво разложено то, что жители Прованса называют тринадцатью десертами сочельника.

Стоя украшен ветвями оливы и остролистом, это залог счастья. Три свечи в честь Святой Троицы горят рядом с зернами святой Варвары – блюдом с чечевицей, которую мадам Шабо проращивала на тарелке с четвертого декабря. Бобы раскрылись и взошли целой бородой сочных зеленых побегов. Хлеб разломлен на три части, одна доля Иисусу, другая – гостям и третья – нищему, она-будет храниться в шкафу, завернутая в тряпицу. Мириам помнит, что ее дедушка в начале киддуша тоже преломлял хлеб. А в вечер Песаха полагалось оставлять чашу для пророка Илии.

Тринадцать провансальских десертов стоят на тарелках вдоль всего стола.

– Смотрите хорошенько, такого нигде больше не увидите! – говорит мадам Шабо. – Это масло-хлёбка, пшеничная мука, которая пьет масло, как осел – воду в летний день.

Мириам вдыхает запах бриоши с флердоранжем, на тесте, желтом, как шмат сливочного масла, присыпанном коричневым сахаром.

– Бриошь никогда не режут ножом! Плохая примета, – объясняет мадам Шабо.

– К следующему году разоришься, – добавляет ее сын.

– Смотрите, Мириам, это наши «нищие».

Мадам Шабо с удовольствием демонстрирует провансальские традиции. На четырех тарелках разложены сухофрукты четырех цветов, это «нищие» – символы четырех религиозных орденов, давших обет нестяжательства. Плоды повторяют цвет их ряс. Финики с вырезанной на косточке буквой «О» в память о том, как удивилось Святое семейство, впервые попробовав этот плод.

– Если нет фиников, можно взять инжир и вложить в него лещинный орех.

– Это нуга для бедняков.

На девятой тарелке – дары разных времен года: красные плоды арбутуса и виноград, бриньольские сливы и груши, сваренные в вине. Не говоря уже о вердо, зеленой дыне, лежавшей в кладовке с осени, обязательно чуть сморщенной. А еще булочки, «ушки», репка с тмином и репка с анисом, хрустящее печенье с миндалем, молочные галеты, сухарики с кедровыми орешками.

Этот накрытый стол напоминает Мириам вечера Кипура в Палестине, когда со звуком шофара заканчивались десять страшных дней. К возвращению из синагоги их на столе ждал рулет с маком, а также хлебцы с творогом, которые ее дед Нахман любил есть с селедкой и запивать кофе со сливками.

– Так празднуют Рождество у вас в Париже? – восклицает мадам Шабо, видя, что Мириам унеслась мыслями куда-то далеко.

– Что вы, вовсе нет! – отвечает Мириам с улыбкой.

– Ая приготовила вам подарок! – говорит мадам Шабо в конце ужина.

Она приносит апельсин. И у Мириам сжимается сердце при виде знакомой тонкой бумаги, в которую заворачивали плоды женщины Мигдаля. Она вспоминает горечь кожуры, надолго остающуюся под ногтями. Она вспоминает день, когда мать объявила, что вся их семья будет жить в Париже. И каждое слово звенело как обещание. Париж, Эйфелева башня, Франция.

– Эфраим, Эмма, Жак и Ноэми. Где вы? – спрашивает она по дороге домой, как будто ночная тишина способна ответить.

Глава 11

Переход испанской границы через Пиренеи – это четыре-пять дней пути. Он стоит не менее тысячи франков, но цена может достигать и шестидесяти тысяч. Некоторые проводники берут деньги вперед, а потом не приходят на условленную встречу. Были случаи, когда нелегальных эмигрантов убивали в дороге. Но есть и мужественные, великодушные люди, им можно сказать: «У меня сейчас нет денег, но потом обязательно заплачу». А они ответят: «Ладно, не оставлять же вас немцам».

Жанин знает все эти истории. Проводник, которого ей порекомендовали, – опытный альпинист, он знает свое дело – идет как минимум в тридцатый раз.

Увидев приближающуюся молодую женщину, он беспокоится. Мало того что ростом не выше ребенка, так еще и одета-обута совсем не для похода по горам.

– Лучше не нашлось, – говорит Жанин.

– Пеняйте на себя, – отвечает проводник.

– Изначально я планировала ехать через Страну Басков.

– Так было бы лучше. Переправа надежней.

– Но после оккупации южной зоны там стало небезопасно.

– Да, я слышал.

– Поэтому мне посоветовали идти через массив Мон-Валье. Вроде бы немецкие солдаты туда не суются – слишком опасное место.

Проводник смотрит на Жанин и сухо приказывает:

– Приберегите силы для ходьбы.

Жанин не болтушка, просто ей нужно словами заговорить свой страх. Она знает, что некоторые, до нее, обрели на этом пути не свободу, а смерть. И она делает шаг за шагом, смотрит в сторону границы и старается не думать о страхе высоты.

Она бредет по снегу, карабкается по снежным уступам. Проводник отмечает, что его спутница крепче, чем кажется на первый взгляд. Вместе они переходят скованные льдом реки.

– А если нога подвернется? – спрашивает Жанин.

– Не буду врать, – отвечает проводник. – Получите пулю в лоб – все лучше, чем смерть от холода.

Жанин поднимает глаза: Испания совсем близко, кажется, протяни руку – и дотронешься до гребней, где в ночи мигают огни. Но чем дольше она идет, тем дальше они кажутся. Она знает, что нельзя падать духом. Она вспоминает философа Вальтера Беньямина, который покончил с собой, едва перейдя границу, потому что решил, что испанцы вернут его обратно. «В безвыходной ситуации, – писал он в своем последнем письме на французском языке, – у меня один выход: покончить со всем этим». А ведь не утрать он надежду, выбрался бы на свободу.

Через три дня проводник машет перчаткой вдаль и говорит Жанин:

– Держитесь этого направления, я дальше не пойду.

– Как это? – спрашивает она. – Вы не доведете меня до места?

– Проводники не переходят границу. Вы доберетесь одна, просто идите все время прямо, пока не увидите часовню, где принимают беглецов. Удачи! – бросает он и поворачивается к ней спиной.

Жанин вспоминает, как однажды в детстве мать сказала ей то, что она запомнила навсегда. Габриэль перечислила дочери все варианты смерти.

Сгореть,

отравиться,

заколоть себя,

утопиться,

повеситься.

– Если придется выбирать смерть, дочь моя, выбирай холод. Замерзнуть совсем не страшно. Ничего не почувствуешь, просто уснешь.

Глава 12

Мириам просыпается среди ночи: кто-то стучит в окно кухни дома повешенного. Это наверняка Висенте. Она сует босые ноги в большие холодные шлепанцы, набрасывает кофту поверх ночной рубашки. Но силуэт, едва видимый в темноте, не похож на мужа. Это человек крупный, широкоплечий, и в руках у него велосипед.

– Я к вам от месье Пикабиа, – говорит он с местным акцентом.

Мириам открывает дверь и впускает его, ищет спички, чтобы зажечь свечу, но Жан Сидуан жестом останавливает ее: лучше остаться в темноте. Он снимает шляпу и, стоя с непокрытой головой, говорит:

– Ваш муж арестован, он в Дижонской тюрьме. Он послал меня за вами. Надо выехать первым поездом. Быстро собирайтесь.

Мириам унаследовала от матери способность принимать решения быстро и хладнокровно. Она мысленно диктует себе, что надо сделать до отъезда: погасить угли, спрятать все съестное, прибрать в доме, оставить записку мадам Шабо.

– Нам предстоит ехать сначала на поезде с пересадкой, а потом на автобусе, – говорит Жан. – В Дижоне будем незадолго до полуночи.

На рассвете они молча добираются до станции Сеньон железнодорожной линии Кавайон – Апт. На пустынной платформе Жан протягивает Мириам удостоверение личности:

– Вы моя жена.

«Я не такая красивая>, – думает Мириам, заглядывая в поддельные документы.

Путешествие длится долго. Автобусы, местные поезда, каждую минуту грозит опасность. Холодно, Мириам плохо одета. В Монтелимаре Жан снимает с себя толстую шерстяную фуфайку и накидывает ей на плечи.

В Балансе молодожены ждут, затаив дыхание, пока приближаются немецкие мундиры для проверки документов. Протягивают фальшивые документы. Жана восхищает невозмутимость спутницы, не теряющей духа перед лицом врага.

В последнем поезде, который везет их в Дижон, они остаются в вагоне одни, и Мириам чувствует, что опасность миновала. Она любит ночные поезда, когда соседи спят, а в воздухе разлит приглушенный покой – мозг отдыхает, не нужно ничего решать.

Они знают, что это запрещено, что им нельзя рассказывать друг другу о себе, что в такое время нужно держать язык за зубами. Но темнота, окутавшая все вокруг, и вязкая тишина вагона толкают Жана и Мириам излить душу.

– В первый раз я ехала на поезде, – заговаривает Мириам, прерывая молчание, – который шел через всю Польшу в Румынию. Там была толстая проводница, которая распоряжалась самоваром, я боялась ее до смерти. Как сейчас помню ее лицо…

– Зачем вам надо было в Румынию?

– Чтобы сесть на корабль. Плыть в Палестину, где мы с родителями прожили несколько лет.

– Выходит, вы полячка?

– Нет! Моя мать родом из Польши, но я родилась в Москве, в России, – говорит Мириам, глядя в окно на деревья, чернильными пятнами плывущие мимо. – А вы?

– Родился в Сереете. Это недалеко от Бюу. Два часа на велосипеде, если ехать по дороге на Маноск. Отец – колесный мастер. Играет на трубе в деревенском духовом оркестре. А мать у меня – брюч-ница, – говорит он, с гордостью шлепая себя по бедрам, чтобы продемонстрировать брюки.

– Отличная работа, – улыбается Мириам. – А вы кто по профессии?

– Учитель. К сожалению, давненько не бывал в школе… Тоже довелось сидеть в тюрьме. Я сказал как-то раз в нашем деревенском бистро, что мне не нравится война. Меня вызвали к следователю военной разведки в нижний форт Святого Николая в Марселе за «пораженческие высказывания». Я провел год в тюрьме… Так что немного понимаю, о чем говорю. Больше всего вашему мужу понадобится мужество. Он будет сражаться за стульчак, добывать курево, узнает карцер, издевки охранников, стрижку под ноль, научится ходить в деревянных башмаках, пройдет унизительные обыски, торговлю окурками, научится пить спирт и выносить тычки охраны… Но главное – однажды ваш муж выйдет на свободу.

– Вы когда сели?

– Двадцать первого января сорок первого года. За год я так изменился, так исхудал, что родители не узнали. Внутри я тоже изменился. Я разуверился в пацифизме и решил помогать Сопротивлению.

– Вы храбрый человек.

– Это не храбрость. Я действую на свой лад. Как могу. К нам в деревню, в Сереет, приехал один парень. Зовут Рене. Мы к нему ходим, а он говорит нам, что делать, дает небольшие задания. Я даже еду приношу, – говорит Жан, доставая из сумки два аккуратно завернутых кусочка хлеба.

Мириам улыбается и с удовольствием ест вместе с Жаном.

– Скоро будем на месте, – говорит он. – Здесь наше путешествие кончается. Я отведу вас к жене одного заключенного, он сидит в камере вместе с вашим мужем. Завтра она пойдет с вами на свидание.

Прежде чем уйти, Мириам благодарит Жана Си-дуана и, взяв его за руку, произносит:

– Я тоже хочу выполнять задания.

– Хорошо. Я поговорю с Рене.

Глава 13

У себя на родине, в Лиль-сюр-Сорге, Рене Шар жил под постоянным наблюдением. Поэтому в 1941 году он взял жену и чемодан и переехал к друзьям в Сереет – более тихое место, расположенное в пятидесяти километрах от дома.

Там он обнаружил маленькую площадь, усаженную каштанами, где дома вытянулись в ряд напротив церкви и застыли, как певчие перед кюре. В центре площади – источник, и здесь его внезапно как громом поразила красота одной деревенской девушки. Ее звали Марсель Сидуан.

Ради того, чтобы увидеть ее, Рене каждый день ходил к источнику. За ним наблюдали старухи – со скамеек, из-за занавесок, с церковной паперти, – их было не спихнуть со стула, они ждали, когда Рене придет на площадь посмотреть, как Марсель набирает воду.

Однажды он сказал ей: «Вы уронили платок».

Марсель не ответила, она положила платок в карман и ушла.

Она спиной ощущала жабьи взгляды старух, не упустивших ни крупицы из того, что случилось.

Пальцы молодой женщины нащупали в кармане платок и в нем – бумажку с местом и временем свидания. Марсель все понимала. Старухи тоже зна – ли этот трюк с носовым платком. Их дряхлые сердца забились по-новому, они вспомнили, что и сами когда-то были юными девушками с гибким станом, черпавшими воду из источника. Старухи угадывали в платке спрятанную записку, в руке – спрятанный платок, в кармане – спрятанную руку Марсель. Марсель станет женщиной-лисицей из «Листков Гипноса».

Но Марсель была замужем за парнем из той же деревни – Луи Сидуаном. Не его вина, что он плохо следил за женой: Луи был солдатом и сейчас находился в плену в Германии.

В деревне ничто не остается тайным, все выходит наружу. Чужак увел жену у одного из наших! Они еще потом поквитаются. А пока Рене ушел от жены и устроил свою штаб-квартиру в доме матери Марсель. Он был главой тайной армии, которая формировалась в тени.

Оказывается, то здесь, то там находились люди, готовые сражаться. Иногда это были целые семьи. Иногда одиночки, которые даже не знали, что их сосед в том же лагере. Постепенно такое разрозненное и шаткое сопротивление сплачивается вокруг лидера, вожака; одним из таких вожаков был Рене Шар. Он знал, как сплотить людей, как воодушевить их, а главное, умел организовать работу и угадать настоящий характер человека. Он составил список единомышленников, раздал задания. В 1942 году Рене Шар под псевдонимом «Александр» объединил в своей зоне подпольные ячейки Сопротивления. Так возникла Секретная армия, сформированная Жаном Муленом по поручению генерала де Голля. Псевдоним «Александр» – в честь Александра Великого, воителя и поэта, царя Македонии и ученика Аристотеля.

Рене разъезжал на велосипеде, на поезде, на местных автобусах, он избороздил всю округу, отыскивая друзей там, где они прятались, набирая тех, кто был готов примкнуть к борьбе. Он состыковывал друг с другом всех, кто мог помочь Сопротивлению в окрестностях Сереста. Он составил карту партизанского подполья, отметил тайники, устроенные в конюшнях, дома с двойным доступом, улицы, где был риск попасть в тупик и западню. В поле, где предстояло принять парашютный десант, он с помощью фермеров срубил дерево, представлявшее для них опасность. А еще он умел заткнуть рот тем, кто считал его слишком активным.

Люди Рене Шара еще не были вооружены, но они готовились, как новобранцы, которых скоро пошлют на фронт. Пока что они выполняли разведывательные задания, рисовали на стенах лотарингские кресты, а в ночь с одиннадцатого на двенадцатое января 1943 года устроили теракт у дома Жана Жионо, подложив под дверь взрывчатку. Стены чуть дрогнули, хозяин отделался испугом. Чем им не угодил великий писатель? Ведь он боролся за мир! Многие не понимали.

«Кто не с нами, тот против нас».

Глава 14

В Дижоне Мириам ночует в доме у выезда на Плом-бьер, в сырой квартире, принадлежавшей женщине с волосами, выжженными перекисью водорода.

– Я познакомилась с мужем, когда работала в цирке воздушной гимнасткой, – говорит она, готовя постель для Мириам.

Мириам трудно разглядеть былую спортивность в оплывшей фигуре хозяйки.

– Засыпай, завтра с утра пораньше идем на свидание. – Воздушная гимнастка кидает гостье одеяло.

Мириам не спит. Давно не доводилось ей слышать, как над городом низко летят самолеты. Она смотрит в окно на встающее солнце, ноги еще помнят тряску вагона – она как моряк, который вышел на берег после долгого плавания.

Чтобы добраться до форта Отвиль, который возвышается над Дижоном, нужно сначала около часа идти через поля.

Тюрьма – серое здание с толстыми стенами. Мариам встречает мужа. Она не видела его два месяца. У него припухшие веки, помятое лицо.

– У меня страшные мигрени и еще боли в почках. – Висенте говорит только об этом и о своей простуде – прозрачная слизь все время течет у него из носа.

– Но объясни мне, что произошло!

– Я поехал в Юра, в Этиваль. Как и думал. Взял там постельное и одеяла. И столовые приборы. На следующий день, двадцать шестого декабря, отправился с чемоданами домой. Надо было перейти демаркационную линию. Туда меня вел проводник. Обратно я рассчитывал справиться один. Но не повезло. К полуночи я пришел на пешеходный мост и там наткнулся на немецкий патруль. А при мне полный чемодан вещей. Они решили, что я спекулянт, торгую на черном рынке. И все, дружок. Теперь я тут.

Мириам молчит. Раньше муж никогда не называл ее «дружок». А еще он не смотрит ей в глаза. Он бледен, и взгляд какой-то стеклянный.

– Но почему ты все время чешешься?

– Это все вши, – объясняет он. – Вши! И гниды! Сегодня-завтра судья объявит приговор. Посмотрим.

Мириам молча сносит нытье мужа. Но ей не терпится задать вопрос.

– Ты узнал что-нибудь о моих родителях?

– Нет. Никаких новостей, – бесстрастно отвечает Висенте.

Это как удар под дых. Мириам хватает ртом воздух. Свидание окончено. Висенте наклоняется к ней, ему надо что-то шепнуть ей на ухо.

Жена Мориса ничего для меня не передавала?

Мириам качает головой. Висенте с беспокойством выпрямляется.

– Хорошо, тогда завтра. Только не забудь, – говорит он, пытаясь через силу улыбнуться ей.

На обратном пути она спрашивает про передачу у гимнастки, та извиняется – забыла. У нее действительно было кое-что для Висенте. Вернувшись домой, она показывает Мириам черный шарик:

– Завтра спрячешь его между пальцами. На входе в тюрьму будешь показывать охраннику ладони, он ничего не увидит. Вот. А потом незаметно отдашь это мужу, под столом.

– А что это? – спрашивает Мириам.

И гимнастка понимает: Мириам понятия не имеет, что именно просит пронести в тюрьму ее муж.

– Это лакрица, моя бабушка готовит. Помогает от боли в суставах.

На следующий день все идет по плану.

Висенте кладет блестящий черный шарик под язык. Мириам видит, как у мужа разглаживается лицо и он на глазах молодеет, словно принял какое-то волшебное зелье. И тогда Висенте впервые прижимает ладонь к лицу Мириам и долго сидит так, не двигаясь, глядя на что-то далекое позади нее.

На следующий день, четвертого января 1943 года, им сообщают, что Висенте приговорен к четырем месяцам тюрьмы и штрафу в тысячу франков. Мириам опасалась худшего: его могли угнать в Германию. Пока ее прекрасный муж во Франции, она готова вынести что угодно.