Текст книги "Научи меня плохому (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
= 12 =
– Жилин забухал. Физры не будет. Полчаса тусуемся в спортзале и расходимся по домам, – Барсуков, признанный курьером, несёт благие вести.
Из всех учебных предметов – физкультуру ненавижу.
Нас заставляют играть в баскетбол, а это стихия Орловского.
После того как мы переспали, он повадился, с согласия нашего физрука, индивидуально обучать меня, как забрасывать мяч в кольцо. Но вместо преподавания оттачивает тактику. Лапает везде, непозволительно близко прижимается и шепчет на ухо всякие пошлости, что он со мной будет делать.
Вот и сейчас, стоя на другом конце зала в компании парней из своей баскетбольной команды, насилует взглядом мой спортивный костюм. Терзает меня предчувствие, что он готовится к чему-то грандиозному, потому за день не резанул по мне грубым словом.
Лекс красуется в приспущенных шортах, смущая хихикающих Алису Барабашкину и Веру Сопрунову угловым сводом мышц на обнажённом прессе. Резинка зависла как раз там, где начинается дорожка коротких волосков. Жилистые руки небрежно заброшены на затылок, в выгодном свете, показывая имеющиеся бицепсы.
Больше, чем половина нашего потока по нему сохнут, почти со всеми он переспал, включая меня. Орловский ведёт список и после, вычёркивает из него кандидаток.
Привлекательный и наглый, что ещё нужно в нашем возрасте, чтобы в него влюбиться до потери пульса и вручить девственность. Мне не повезло, как всем остальным побывавшим на его члене. Меня из списка не вычеркнули, а продолжают настойчиво добиваться.
Застопорившись в своих мыслях, по неосторожности, невидящим взглядом толкаюсь в Лекса. Его подстёгивает нечаянное внимание. Широко шагая, направляется к выступу, за которым, как я думала, притаилась и стала для всех невидимкой.
– Вась, смотри какой я узор из бисера надыбала. Ничего сложного, зато красотаа, – Алиса, закончив восхищаться спортивными формами Орловского, суёт мне под нос телефон с фотографией миленького хендмейда.
Градиент от розового к бежевому мне нравится, но сам цветок, напоминающий в таком цвете вагину, чуть-чуть обескураживает. С учётом, что бисером плетётся принт на майке.
– Нормально, но я бы взяла за основу фиолетовый или фуксию. На белом фоне, будет смотреться очень даже неплохо, – у нас с ней неоформленный кружок рукоделия.
Я– запойная вязальщица. Она плетёт макраме и бисер, потом выставляем в маркетплейсах и продаём. Выхлопа никакого, себестоимость нашей продукции высокая, а носибельность совсем не фонтан.
– Так и знала, что мне не показалось. Сильно похоже на розовое Каноэ?
Рассматриваем картинку с разных ракурсов. И сверху, и снизу, как ни крути, но видны женские гениталии.
– И на него тоже, но сильнее смахивает на устрицу, – трактую распространённое название.
– Блин, придётся всё распускать и переделывать, – пыхтит Алиса.
Запах пота Жульберта, задолго до его появления, вызывает слезоточивую резь в глазах. Ретироваться по-быстренькому, я не успеваю, как его взмокшее тело, плюхается рядом.
– Приветствую вас, гёрлы. Ну чё каво тут тухнем? – Жулика не тем словариком по макушке вдарило.
Синхронно с Алисой зажимаем носы, побаиваясь надышаться едким запахом до обморока.
– Звенияйцев, господи. Ты…блин…оружие массового поражения. Тебя, как биологическую бомбу можно на противника скидывать. Мыться не пробовал? Дезиком пшикаться, ну это же невозможно, – Алиса, гундосо прокричав, отбегает.
А мне некуда ломануться.
Лекс караулит выход. Свободина шушукается со своей стаей и косо на меня поглядывает, точа зубы, чтобы потом укусить исподтишка. Вдавливаю нос в рукав и остаюсь сидеть.
– Овечка. Ты, Барабашкина, никогда мужского пота не нюхала и не понюхаешь, потому что страаашнаая, как моя жизнь, – огрызается Жулик.
– Ой, скройся обратно в утробу матери, чмошник, – летит ему уничижительное вдогонку с хохотом.
Жульберт обтекает, расчленяя всех и каждого взглядом. Сопит гулко, как паровоз перед отправкой.
– Я подумал, Ирискина, что нам ничего не мешает встречаться. Из проституток ведь самые лучшие жёны потом получаются, а бабушке совсем необязательно знать, что ты гулящая. Но тока это, ты мне свою мохнатку покажешь прямо сегодня.
Как выражается наш, отмотавший три срока, сосед: Он гонит туфту. Вот ей-богу, мне лень ему отвечать и вообще противно, как представлю, о чём Звенияйцев мечтает, прикрыв глаза, вздыхая и жамкая штанину в паху, через карман.
– В кого ты такой уродился? У бабушки научная степень, учишься в институте. Но не прилагаешь усилий, чтобы выглядеть не так мерзко. Ты мерзкий, Жулик. Вот! Достал ты меня! – устремляя в него всё своё негодование, нахожу внятную причину своего выпада.
У меня переполнило чашу терпения. Направляюсь на выход, огибая Орловского, и никакое он не препятствие.
– Ирискина шлюха! Даёт всем за три рубля, – распевает Жульберт позади.
Чёрт меня дёргает обернуться, как в ту же секунду, Лекс его сметает лицом на пол. Бить не бьёт, а зажимает шею коленом.
Пусть делают что хотят. И не смешите мои лопатки, что Орловский заступился за поруганную честь. Он стоит первым в рядах тех, кто её уничтожает.
Достаю из своего шкафчика в раздевалке одежду. Просто надругательство над личностью. Переодеваться приходится при всех. Свободина вплывает, когда я остаюсь в трико и лифчике.
Осматривает намеренно и настырно.
– Ты на днюху со своим парнем идёшь? Я сейчас за купальником еду, могу и тебя прихватить, – из её рта вылетает не воронье карканье, а вполне мирное предложение.
Какая днюха?
Какой парень?
У меня в мозгах расходится назойливая истерика.
Это всё Макар. Слухи у нас разносятся со скоростью света.
– Не планировала ничего такого, – абстрактно обхожу острый угол, не говоря ни да, ни нет.
О Резнике я запрещаю себе думать. Ему -то что. Пришел, поцеловал на виду у всех, а мне теперь выпутывайся из паутины. Не отрицаю, что он сильно меня выручил. На девушку одного из перспективных бойцов, вряд ли осмелятся катить бочку. Свободина и та, клюв прихлопнула, почти в подружки набивается.
Но на все совместные вечеринки мне путь заказан. Не буду звонить и набиваться для подпитки легенды. Библиотеки мне хватило. Он обещает одно. Делает прямо противоположное. И уроки отменяются, сброшу ему файл английского для начинающих. Сам как-нибудь справится.
– Он у тебя борзый. Телефон мой в окно вышвырнул. Чем вы их цепляете тихушницы? Офелия вон сидела – ни украсть, ни посторожить, а потом Кострова увела у всех из-под носа? – кривит идеально выщипанную бровь.
– Потому что Феля классная. У неё такая энергетика, что нельзя не влюбиться, – за наезды на дорогую подругу моих суровых дней я и волосы могу проредить. Труда это не составит у Милены они наращённые и пожжённые светлой краской.
– Нда, вкуса нет у мужиков. Кидаются на всякие кости, когда вокруг полно сочного мяса. Как-то слабо верится…Ох, Ирискина, за купальником -то поедешь, нам в одной среде общаться как-никак, – садится на скамейку, вкручивая в айкос стик и пуская дымок, – Фигура у тебя неплохая, но, чтобы её разглядеть, сначала нужно уродские тряпки снять. Колись, когда успела сиськами потрясти перед ахуенным мужиком? Не жадничай, мне тоже такого надо, – кривится в злой усмешке, посасывая курильную штучку, от которой жуть, как воняет сырой соломой.
И…Ну…Да…
Опыта Свободиной не занимать. Я загораюсь красным на щеках, и меня можно вместо сигнальной ракеты в небо запускать.
Склонившаяся тёмная макушка Резника. Его губы, впивающиеся в мою грудь. Довольное урчание.
Про себя…я…
Достаточно взрослая, чтобы наслаждаться. А собственно ничего противоестественного откликаться. Расслабляться было нельзя, а…
Никакое это не падение. Кристально чистый восторг дарили его руки и губы. С кем не бывает, правда? Многие поддаются сексуальным экспериментам. Пробуют новое.
Нормально это!
– Для разнообразия попробуй не трясти молочными железами перед всеми подряд, и в тебе появится загадка, которую захочется разгадать, – вставляю назидательно.
Милена бросает на меня взгляд, расценивая мой совет маловероятным. Кислое выражение подтверждает, что несогласна с мнением. И нить таинственности не видится изюминкой, а скорее дефект, нуждающийся в укорачивании юбок до мини и микро.
Я наверно, перегнула палку. Как только до неё дойдёт смысл оскорбления, меня по стенке раскатают и повесят, как панно.
Забираю из шкафчика портфель и, держа спину прямо, шествую из душных стен на вольные хлеба. Правда, дома мне тоже никакого покоя не светит с сестрой инфлюенсером – визажистом. У нас постоянно топчется две-три модели для макияжа. Иринка тащит их с улицы, присмотрев интересный овал лица, необычную форму глаз. У парней критерии попроще, схожесть с теми, кто мелькает в сторис.
Воспрянув духом, едва ли предчувствую угрозу в бабушке Жульберта. Она обивает порог, карауля внука.
– Здравствуйте, Георгина Спиридоновна, – у меня хорошее настроение и не вижу ничего криминального, чтобы не поделиться им с пожилой женщиной.
Старость нужно уважать. Все мы в ней окажемся и не факт, что при своём уме и завидной подвижности.
Резковато она подхватывается, наступая на меня.
– Ты Василиса? – машу головой положительно и намереваюсь поинтересоваться, как её здоровье. Да простит меня бог, старая грымза с несвойственной прыткостью, цепляется за ворот моей куртки. Оторопев, понятия не имею как себя вести, а она замахивается и отвешивает мне по щеке за здравие, но по навернувшейся темноте в глазах впору и упокой приплести, – Я вас таких прошмандовок гоняла и буду гонять. Что мужу моему покойному проходу не давали, что внуку. Квартиру захотела трёхкомнатную в центре. Вот тебе! – прошипев скрипуче и злобно, выставляет передо мной на пальцах, небезызвестный фрукт, зовущейся фигой.
– Ты старая, чо… пустырника перенюхала или в богадельню захотела для выживших из ума дряхлых песочниц, – голос Орловского доносится, как в тумане.
Он же меня и вызволяет из мёртвой хватки, вставая между нами. Спина у него широкая и пуховик объёмный, мешает разглядеть, перекошенную мимику.
= 13 =
– Назовите свою фамилию, молодой человек. Я сейчас полицию вызову и стребую с вас …да вас за это на каторжные работы отправят, – Георгина Спиридоновна оказывается совсем не нежным увядающим цветком, а натуральной мухоловкой.
Голос у неё по шкале идёт на повышение. Нет, она не кричит. Она звучит, как отъявленная стервозина, поглощая скрипучим монотонным звуком будто вакуум.
– Ты, мля, из какой временно́й дыры вывалилась? Каторжные работы давно отменили. Но моё почтение, для мумии очень даже живенько смотришься, – Лекс идёт вразнос, тыкая старшему поколению и распуская неуважительные шуточки. Прыскаю от смеха в кулак, потому как по-честному она заслужила, – Моя фамилия Орловский. В полицию дозвонишься, заодно скорую пригласи, – неожиданно переключаются на тон опасного намёка.
– Вы что, мне угрожаете?
– Угрожаю принудительным лечением от маразма.
– Да я…я…к вашему ректору пойду. Вы у меня всё из института вылетите. Какое возмутительное хамство. Я уважаемый научный сотрудник …я.
Берусь за голову, начавшую болеть и стучать. Виски, затылок, лоб, будто бы мишень в тире, поражается тупой болью в десятку.
Георгина Великая царственно и манерно поправляет скошенный берет. Выправка у неё командорская. Окатывает нас говорящим взглядом – Я вам всем кислород перекрою. Удаляется строчить кляузы и поклёп.
Орловский оборачивается, с подозрительным беспокойством осматривая меня.
– Что с Жуликом? – спрашиваю, постигая размеры скандала.
– Поправил ему искривлённую перегородку в носу, – Лекс пугающе добр и от этого не по себе.
Что от него ожидать – не секрет и от этого жутко вдвойне. Нужно быть начеку.
Отламывает с бетонных перил намёрзшую сосульку. На солнце с крыши капает. Крыльцо находится под тенью балкона и гуляет сквозняк.
До того, как охладить пылающую скулу, он с осторожностью проводит костяшками. Я подготовлена и стартую задним ходом.
– Молодец, только мне за всё отвечать, – всего лишь размышления, прозвучавшие риторически. Его никаким боком, пролетевший снаряд не заденет.
– Не гони. Ну накатает пылесборник жалобу. Костникову заняться больше нечем, как читать записки сумасшедшей. Завтра зайду к нему и утрясём, – подмигивает, пребывая совершенно расслабленным, имея мохнатую лапу поддержки за многими дверями.
Отец Орловского – весомая фигура, не уладит Лекс, подключится тяжёлая артиллерия.
– Твои слова, да в нужные бы уши, – бубню раньше, чем успеваю себя остановить и не затягивать разговор, а драпать.
С нехарактерной заминкой Орловский потрясает, закладывая руки в карман куртки.
– Довезти. Домой. Тебя к тебе. Себя к себе, – расписывается дерзким смешком, завидев, как раздуваю ноздри для выколачивания отпора. Протягивает на раскрытой ладони подтаявшую ледышку. Я беру и прижимаю к щеке, на которой остался жгучий след. Чтобы не разросся отёк и на завтра не выглядеть непотребно с синяком.
Смекаю, к чему ведёт извилистая тропа. Хитростью заманит в машину и превратит поездку в кошмар, но не на ту лохушку нарвался.
– Прощай, – заявляю и выстраиваю курс к автобусной остановке.
– Провожу, – скромничает голосом, пристраиваясь за мной следом.
Мне совсем неспокойно. Переставляю нашпигованные иголками ноги, чувствуя пятой точкой припекающее и почти чувствительное жжение. Куда Орловский пялится немудрено догадаться. Стараюсь потише раскачивать ягодицы и не провоцировать его уродливую сущность.
Бережёного бог бережёт. Не совсем про меня, ибо поздно беречься, когда тебе однажды сердце распахали, как пшеничное поле и, не засеяв ответные чувства, оставили промерзать. Не про Лекса речь. В него я уже влюблялась, плачевно всё закончилось и, кроме, издевательств не помню ничего хорошего. У меня к нему уже отболело, и зарёванные подушки высохли.
Природа несправедливо наградила Лекса смазливой внешностью, внутри он чёрен, сух и гадок. Отвратительный характер и потребительское отношение к девушкам перекрывает все достоинства, если таковые имеются. Мне не довелось их разглядеть.
Спешу отделаться от навязчивого попутчика. Показавшийся автобус не тот, на котором я обычно добираюсь домой. Придётся утомиться и сделать лишний крюк до конечной, но всяко лучше, чем топтаться на пустынной остановке вдвоём.
Лекса в любой момент отпустит желание творить добро. Он скинет доспехи. Пнёт вороного коня и займётся любимым троллингом, с предложением заняться сексом в позе членистоногого с клешнями. Для тех, кто не понял, раком.
Усмиряю колыхнувшиеся со дна эмоции и перевожу дух. Автобус радушно раздвигает створки, я проскакиваю внутрь и роюсь в портфеле, отыскивая деньги за проезд. Потайной замок частенько заедает. Не глядя пристраиваюсь к поручню с терминалом. Надо мной тянется рука. Знакомый парфюм, сочетающий в себе цитрус и кедровое дерево, обливает по новой предостережениями.
Лекс заперся в автобус со мной. Расплачивается тоже за двоих, а у меня язычок молнии крепко перепутался с нитками на подкладке.
Закон подлости он такой, коли включился в работу, трудится не покладая рук.
– Удивлена, что ты умеешь пользоваться общественным транспортом, – фыркаю, прислоняясь позвоночником к вертикальному поручню.
Сидячие места все заняты, что в своём роде из позитивных новостей. Из негативных – рука Лекса застыла над моей головой, а он, широко расставив ноги для устойчивости, всего в десяти сантиметрах стоит.
– А что ты вообще обо мне знаешь, кроме того, что я человек? – небрежно и бесполезно распыляет свой шарм. На меня не действует. У меня антитела выработались. Ощущаю лишь раздражение и неудобство.
– Какой ты человек? Скотина, позёр, самоуверенный индюк, – вскипает во мне что-то тёмное.
– В тебе говорит обида. По справедливости, ты сама хотела. Спонтанно получилось, я не успел подстроиться, но мы можем нормально.
– Никогда!
Лекс дёрнувшись, осаживает себя и замолкает. Переключаюсь на пейзажи за окном. Нет у нас общих тем и разговаривать не о чем.
Он абсолютно зря ко мне цепляется, ведь не обломится, ни грамма, даже улыбки не удостою.
На следующей остановке в салон вливается целая толпа из музыкальной школы. Громоздкими кофрами с инструментами они расталкивают нас по разным углам. Двухметровый Орловский на голову, а то и две, выше всех. Смотрится инородным телом посреди простой молодёжи. Он такой весь, на стиле кричащей дороговизны. И замараться опасается, сдвигаясь и втягиваясь, чтоб об него не тёрлись.
Инсценировка с приобщением к мирским неудобствам недолговечна. Прокляв всё на свете, пуп земли сваливает на конечной. Я сажусь у окна, предвкушая, что пилить к дому ещё час с пересадками.
Правда, как она есть. Горькая и полезная. Достаю из портфеля учебник, бегло просматривая заданный для изучения материал.
Но сто́ит поднять взгляд, и, налетевшая откуда не ждали волна смятения, розовым красит мои щёки, уши. Вплоть до груди расползается, когда вижу букет белых пионов. Стебли пережаты ладонями и едва вмещаются объёмом. К тому же между его пальцев болтается на ленточке продолговатая коробка конфет и белоснежный Мишка.
Заглушив внутренний голос, который по-своему восхищен. Принимать ничего от Лекса не стану. Отворачиваюсь, якобы меня это совсем не интересует.
– Это тебе, Вась, – наступает, а я отступаю. То есть вжимаюсь в стекло, мечтая его выдавить лбом и выпасть.
Меня до паралича доводят прилюдные сцены. Когда вокруг жадная до зрелищ публика, меня нет. Я, блин, прозрачная как целлофановый пакет. Вроде есть, вроде нужна, но замечать меня не надо. И притягивать взгляды я не люблю.
Да, ё-маё. В такие моменты я социопат с низкой самооценкой.
– Орловкский, я тебя придушу этими цветами, – шиплю с безграничной тряской в теле. Она расходится, выкручивая конечности судорогой.
– Не возьмешь, я на колени встану и буду стоять, пока у тебя совесть не проснётся, – он реально, без раздумий преклоняет одно, около моего кресла.
Совесть спит беспробудно. Просыпается желание, провалиться сквозь днище автобуса и попасть под вращающиеся колёса.
– Ты посмотри вредная какая цаца…Возьми…не мучь парня…ой, что за девки пошли…мне бы мой такой букет, да я ему тапки в зубах носила, – наперебой укоряют меня женщины, разбросанные по разным углам.
– Доволен? – пискнув, вырываю у него белоснежный куст, нисколько не заботясь, что нежные лепестки отлетают и мнутся.
– Почти. Я заслужил сладкий поцелуй. Если она согласится, все от меня получат по букету, – бравирует интонацией этот прихвостень сатаны, вгоняя меня из бледно-розового в пурпурную окраску.
– Целуй…Целуй…целуй…
= 14 =
Если бы меня в удушающем приступе не лишило голоса, я бы крикнула, как я ненавижу Орловского и безотказные пикаперские приёмчики, которыми он умело пользуется, подчиняя слабовольных, неоперившихся и не знающих Лекса глубоко. Но ненависть – сильное чувство, и он его не заслуживает.
Приняв мою секундную оторопь за благоприятный прогноз, толкает ладони в спинки кресел, буквально расставляя капкан. Ползёт ко мне как змей, облизывая губы. Искушение податься ему отсутствует напрочь. Вломить букетом по голове и наглой физиономии хочется, едва сдерживаюсь.
– Господи, как трогательно…где мои двадцать лет, – умиляется впечатлительная особа.
– Меня сейчас стошнит, – шелестом извергаюсь.
Лекс заторможенно моргает, нафантазировав, бог знает что. Не тянет меня с ним целоваться, хоть убей. К тому же на потеху зрителям равносильно, что сниматься на камеру в порно. Всё это личное, и я лучше умру, чем допущу Орловского к себе и поцелуй на людях.
– Не понял, – куда уж тебе, болвану, понять, как мои пожжённые дискомфортом останки, развеяло ветром.
Благоразумие скидывает с себя полномочия. Делегирует всю ответственность вспыльчивой, психически неуравновешенной барышне, живущей внутри каждой доведённой до крайности женщины.
Взлетаю с сиденья, и Лексу невольно приходится отшатнуться, чтобы не получить моим лбом по выдвинутой челюсти.
– Тошнит от тебя! Когда вижу, тошнит. Когда руки распускаешь, все силы прилагаю, чтобы не вывернуть на тебя желудок. Думаешь, я бы эти цветы домой понесла и в вазу поставила? Ничего подобного. Я бы их вместе с конфетами в первую мусорку выбросила. Как и тебя, Лекс! Всё, что между нами было уже на помойке, и ты катись туда же, – произнося всё это, продвигаюсь к распростёртым дверям и вышвыриваю пионы.
Безжалостно смотрю, как цветы гибнут на асфальте. Какая разница их всё равно срезали и завтра завянут.
– Иди-ка ты дура нахер, – пылит яростно Лекс, с психом ударяя кулаком по хлипкой створке.
Ни хеппи и ни Энд. За сей пассаж он оторвётся на мне круче, чем до этого. Говнистая натура, авторитет, амбиции – в нём, как в отеле без звезд, «всё включено» Реклама заманчивая, однако тараканьего бунта не избежать. Тиранить он начнет с пылом, жаром и элементами садизма. Достанется мне не только на гнилые орехи, но и подпорченные пряники отведаю.
– Извините, – скованно лепечу, утратив весь запал.
– Тебе бы подлечиться. Молодая же ещё, а нервы уже ни к чёрту. Да-а-а…не повезло парню, в такую-то вляпаться, – осуждение, будто грязные тряпки хлещет сикось-накось по ушам.
Я сажусь на место и зарываюсь в книгу, чтобы не слышать порицания от умудрённых опытом за истеричную выходку.
Чего я только не выслушиваю за час. Две женщины пересаживаются позади и учат уму-разуму. Что за таких надо держаться руками и ногами. Умён, богат и обходителен, а то, что нахер послал, так это я сама его довела.
Завершающим этюдом в опостылевшем мастер-классе становится треклятая постель. Как панацея, как лопух лепится на ушиб, так и они мне советуют исполнить несколько постыдных фантазий Орловского и будут мне Мальдивы и чёрная икра в трёхлитровых банках. Моя отповедь про тошноту, сущий каприз. А кого не тошнит от своих мужиков, но ничего за плечами тридцать лет счастливого брака, и они знают, о чём говорят. При этом я в диалог не вступаю, подыскивая на сайте беспроводные наушники. В моих динамик навернулся, поэтому заменяю любимые треки народным незамолкающим радио.
Бреду домой, будто открутила обязательную программу в стиральной машинке. Мозги мне прополоскали в отбеливателе. Ни о чём не думаю, желая завалиться на кровать и переспать события отвратительного дня.
Не суждено мне всего этого.
Резник оккупировал подъезд. Незамеченной точно не проскочишь. Хотя, откуда-то врывается второе дыхание, наполняя сладким приторным ароматом лёгкие. Кустам акации за его спиной цвести ещё рано, но они цветут, источая дурманящий запахи. Голову кружит сильнее и сильнее, согласно сокращающемуся, между нами, расстоянию.
Он поднимается с байка навстречу.
– Привет, – здороваемся синхронно. Он улыбается чарующей и такой хищной улыбкой. Мои глаза падают в пол на зашнурованные берцы.
– У тебя ко мне очередная интимная просьба? – с моими ресницами творится что-то невообразимое. Дёргаются на веках, словно испуганные бабочки, и никак не могут взлететь кверху или же осесть на щеках.
– Нет, на этот раз приглашение, – протягивает Макар лениво.
Приподнимает мой подбородок. Устанавливая взгляды в одной линии. Линии огня и масштабного поражения. Откуда всё это берётся? Чудится, что жаркий прилив охватывает даже кончики волос.
– В музей? Смотреть на реплику статуи Апполона и вдохновляться? У него тоже красиво тело и …эм…
– Маленький член, – заполняет Резник дыру в моей каверзной шутке, – Сам справлюсь. От твоей поддержки не откажусь. Погладишь, и мы оба вдохновимся выше крыши, – в хрипловатом голосе нахальство соревнуется с подтекстом искренности.
Зажмуриваюсь и мотаю головой. Сказанул он с определённостью специфическую пошлость, но Макару идёт быть таким. И я успела выхватить, что пособие о некоторых особенностях половых органов, было им схвачено с полки наобум.
– Не в музей, тогда куда? – выше острого кадыка, рассекающего внушительную шею. Выше квадратной челюсти и глубокой ямочки над верхней губой, поднять глаза не смею.
Я его совсем не боюсь, а опасаюсь натолкнуться на своё отражение в его зрачках и увидеть ту картинку из библиотеки. Сгребаю пальцы в кулаки и сжимаюсь почти вся.
– Ко мне на хепибездей. Отмечать не планировал, но пацаны аквапарк арендовали, короче соскочить не получится. Хочу, чтобы ты пришла, – поддевает мой взгляд своим и расцепить этот контакт я не в силах.
– Я не…я…вряд ли. Что подарить? – распаляюсь лживым энтузиазмом.
– Свой первый раз, – глухо отбив, прочищает горло, будто вырвалось против его воли, – Шучу. Подари своё присутствие, этого будет достаточно, – переводит зрительный прицел на губы и машинально выталкиваю язык и смачиваю их контур, как под действием чар, которые никак не рассеются. Наоборот, натекают в меня всё гуще.
Глядя на него, мои гормоны пускаются в пляску безумия. Серо-голубые глаза так похожи на грозовые тучи, покрывшие горизонт. Мне нужно бежать, пока блеском молний не прибило к месту и не случилось непоправимое, о чём я стану жалеть.
Но…вслух говорю совсем не то, о чём думаю.
– Поднимешься ко мне…домой.
