Текст книги "Научи меня плохому (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
– Тебе понравится мне сосать, Вася-Василиса. Ромашка моя нежная, понравится так же, как мне твою киску облизывать, – сомнительная завлекуха. Она же не догадывается, как вкусно течёт и плавится мне на язык.
– Не уверена…я никогда и только твой трогала, – через силу из себя выжимает.
– В рот брать тоже, будешь только мой и трахать тебя только я буду, – угрожаю, погребённый чувством зарвавшегося собственника.
– Офигеть, ты монополист, – возмущается не предложением, а объёмным захватом с моей стороны её, уже не личных, территорий.
Мы – детдомовские своим не делимся. Прячем и до последней капли крови дерёмся. Вот так.
– К сведенью взяла. Повторять не буду, – твёрдо выколачиваю, чтобы в дальнейшем лазейки не искала.
Васины ладошки, упёртые мне в грудь, на резинку спортивных штанов перемещаю. Управляю ей, сдвигая трусы и выгружая стоячий член на свободу.
У нее глаза округляются. Рот на полном вдохе в беззвучном «О» завис. Пользуюсь паузой, вынуждая за железный ствол ухватиться.
Чисто импровизация следует, когда из вазочки с клубнично-сливочной сладостью на пальцы подцепляю взбитую массу. На эрегированную головку накладываю толстым слоем и не размазываю.
– Оближи, – очумев от похоти, в адском изнеможении командую.
Надо помягче. Надо бы нежнее, но я ей, блять, повелеваю.
– Макар, ты …не …так…не сразу, – запыхавшись, чадит глухо и трескается в голосе.
– Соси, сладкая моя, как до этого клубнику сосала. Ничего сложного, – уговариваю толком не дыша.
Грудь с ласковым зверством сжимаю. Соски тереблю, перекатывая на пальцах. Трусики между раздвинутых ножек Ромашки сыреют, но не лезу туда. Сведя взгляд на промежность, просто смотрю, как пропитывается плотная ткань ароматным секретом. Носом втягиваю, каменея в ладонях Ромашки и пылая, зажжённым фитилём. Взрыв подбирается к засаженному неукротимым возбуждением организму. Кипятком обливает всю, мать его, кожу.
Маленькая, шатаясь в сомнениях, всё же, сдвигается по мне. Как перед нырянием в прорубь вздрагивает, едва ли не крестится, склоняясь к дубовому стояку.
Осторожничает, собирая губами сливки. Задевает головку краешком языка, и тут уже дёргаюсь я навстречу и ближе.
Её телефон на стойке секунда в секунду рингтоном заходится. Мы как с поличным пойманные застываем, пока он надрывается.
Завершает орать. Я выдыхаю. Вася крутится, решившись обернуться.
И тут самым подлейшим образом включается голосовая почта.
«Здравствуйте, Василиса. Вас беспокоит медсестра из нейрохирургии. К нам без сознания поступил ваш отец. Паспорт при нём был, но вы не могли бы привезти все документы и подписать согласие на срочную операцию».
– Господи, папа!!! – в таком буйном страхе вскидывается.
– Иди одевайся. Я машину из гаража выгоню, – беру в скором темпе всю организованность на себя.
= 46 =
Больницы все ненавидят. Тем более, когда в лечебное учреждение попадает кто-то очень дорогой и близкий. У меня стеклянный взгляд. Я не в своём уме и буквально в беспамятстве бегу очертя голову мимо мигающих вывесок по бесконечным коридорам и лестницам.
Бегу – это слишком громко сказано. Спешно переставляю ноги вслед за Макаром через дежурную часть и множество всяких ярко освещённых помещений, не разбирая ни дороги и по большей части, без опасений растерять внутренние органы, напоминающие хлипкий холодец.
Вероятно, папу доставили по скорой. Нейрохирургия – это страшно. Травмы головного или спинного мозга. И думать мне страшно, что эти травмы могут быть несовместимы с жизнью.
Но я в это не верю. Потому что мой сильный и большой папа он не может. Он выкарабкается и отделается царапинами, и мы вскоре не вспомним, как ужас сокрушает мои суставы, будто они из хрупкого стекла.
Перед сестринским постом у меня теряется голос, и наваливается немота. Обширная анемия раскатывается по всем кровеносным сосудам, что едва в обморок не сваливаюсь, но Резник подставляет надёжное плечо, обнимая меня и притискивая к себе.
– Вы на часы смотрели? Для посещений уже поздно и вас, вообще, кто пустил? – у суровой медсестры в скошенном чепчике никакого сострадания.
Она повидала всякое и задолбавшаяся внешне. Стучит по клавишам и головы не поднимает от монитора в надежде, что мы рассосёмся сами по себе, как воздух, которого я никак не в состоянии нахвататься и произнести хоть одно слово.
– К вам мужчина поступил. Ирискин…ммм… Вась, как отца зовут? – Макар вступается за меня и у меня же спрашивает.
Мы ринулись сразу в больницу. Главная городская и нам с посёлка до неё ближе добираться, чем Иринке. Я ей написала, чтобы привезла папины выписки и страховые документы.
– Анатолий Семёнович, – называю год его рождения, затем переборов блок внутри спрашиваю, – Что с ним?
– Валь, это ж в вип-палату, пропусти без оформления, – откуда-то из-за угла выныривает схожая женщина, сгрузив обе руки в карманы голубого халата.
– Он в себя пришёл? Сказали, что без сознания и нужна срочная операция, – что б я понимала помутнёнными извилинами.
У меня собственное имя спроси, я его с наскока не произнесу.
– Да, проходи ты. Проход не загораживай. С ним доктор, он всё и расскажет, что ко мне-то докопались, – недовольно бурчит, чепчик, подперев висок, словно мигренью мается.
– С папой всё хорошо будет, маленькая, – тихо Макар говорит. Слышу я и только, а ещё мою макушку частыми поцелуями обхаживает.
Сердце скукоживается и плачет навзрыд, как представлю, что войду в палату, а там…
– А вдруг не будет, – хлюпаю носом, запрещая своим слезам литься.
Я не сильная, но приказываю себе таковой стать, чтобы выдержать.
– Будет, будет. Я тебе обещаю, когда так любят, с людьми ничего плохого не случается, – заверяет убеждённо и часть груза отваливается.
Та, где я не уверена, что справлюсь с потрясением.
– Девушка пусть проходит, а вам, молодой человек, нельзя, – крякает компаньонка чепчика, останавливая нас посреди унылого коридора.
Макар сдаёт назад, не вступая в спор, который неуместно впишется в стерильный покой.
Мы с ней путляем, как зайцы в непогоду, между ширм, остеклённых реанимационных палат.
– А почему папу в вип положили? – осеняет меня внезапно.
– Свободных коек не было, – сухо меня осаживает, чуть ли не скрипя, тяжко вздохнув.
Удручает совершенно наплевательское отношение и возникает тяготящее душу чувство, что должного ухода и обследования папа не получит. Обо всём нужно постепенно беспокоиться. Я и сама сиделкой устроюсь. Да хоть санитаркой, всё это не имеет значимости. С перевязками справлюсь. Уколы научусь ставить. Всё что угодно осилю, лишь бы обошлось.
На пятом витке самоистязаний медсестра останавливается, пропуская меня в холл с кожаными диванами и креслами. Можно было бы назвать комнату уютной, не будь в ней стойкого и приторного запаха медикаментов и дезинфицирующих средств.
Меня, на тревожно всхлипывающих нервах, и без того подташнивает. Вот-вот попрощаюсь с содержимым желудка, но и его и безумную пляску сердечного ритма проталкиваю, сглотнув с трудом. Оно там же в горле застряло и колотится до темноты в глазах.
Шоковый шок накрывает увиденным. Ненависть хватает за грудки и вытряхивает из меня здравомыслие. Я бы взбешённой кошкой кинулась и разодрала оборзевшее лицо Орловского.
Папы в палате нет. И слава богу. Есть он. Лекс в образе викария и какой-то темно-серой накидке, лежит на кровати с книжкой в руках.
– Орловский у тебя совсем голову снесло, – нападаю едва ли не с криком на наглеца, озарённого и просветлённого унылой улыбкой.
– Привет. Пришла всё-таки. Я тебя ждал, – грустно, как будто я его пожалеть должна и по головке погладить.
Умилиться подкату, от которого у меня волосы шевелятся.
– Уму непостижимо, какой ты идиот. Чего ты этим добивался? – риторически спрашиваю, никак не придя в себя.
– Ничего. Просто поговорить хотел, по-другому бы не пришла. Мне позвоночник сломали, сам я уже ходить не смогу. Сейчас как-то паршиво прозвучит, но платная медицина бессильна. Я теперь инвалид прикинь, столько всего навалилось, что сделал, а ещё больше того, что уже не сделаю, – не давит на жалость просто объясняясь и просто на меня таращась.
Мягко говоря, тошнит меня в разы сильнее.
– Орловский, не ври. Не дай бог, на себя накаркаешь. В твоём идиотизме я не сомневаюсь, но не настолько же, – топчусь у двери, так и не определившись вхожу я или лечу пулей вон.
– Вась, да я бы рад шутить, но ни в чём тебя не обвиняю, конечно, сам отчасти напросился. Я на Резника писать заяву не стану. Это он, да, постарался, – кивает заторможенно, подтверждая свои слова и мои новообразованные страхи, – Пересмотрел я свои понятия, думаю, вдруг зачтётся. Типа я жертва и, ладно, мои загоны не вникай, но я парализован ниже пояса. Надеюсь на всё, на что можно надеяться. Пусть и бредом покажется, – он говорит, а я как обездвиженная игрушка, вожу глазами по постели и кровати этой для лежачих тяжелобольных.
Он врёт. Врёт. Врёт. За ним такое водится. Верю или не верю. В таком хаосе вовсе соображать перестаю. Мне выключает сознание, но я не падаю. Моргаю бесполезно, не представляя, как мне теперь быть.
= 47 =
– Всё с тобой ясно, сладкая ириска-карамелька, – Лекс комкает простыню, натягивая кожу на костяшках до белых пятен. В голосе мука и страдания. На лице грим, скорби и покаяния, – Ты мне не веришь.
Больным неприятием ударяет его обращение. Сладкой меня Резник называл и как будто закрепил за собой прозвище на одной полке с Ромашкой. Интонации его жадные и покрытые страстью, начинают, как через громкоговоритель звучать, если бы только в голове. Они по всему телу отзываются, разнося запретные вибрации. Я упустила из виду, что руки, обнимающие тебя и дарящие неземное блаженство, могут быть жестокими.
У Орловского мозги набекрень, и это неизменный факт, но лгать о собственной дееспособности, ради полового акта, для меня совсем из ряда вон выходящее.
Лицо у Лекса отёкшее, со следами побоев и ссадины по краю скулы. Так что кулаками Макар поработал нехило, после злосчастных сообщений с шантажом и чудовищным предложением от Алекса, приехать в секс-мотель, заслужить милость и его расположение, исполняя, как выяснилось, дебютную программу и отдавшись грязно, чтобы Жулик забрал фейковое заявление. Звенияйцев забрал, а зачинщика Орловского закатали в асфальт, голыми руками уложив на больничную койку.
Боже, я и со статусом потерянной девственности ещё не смирилась. Не разумею, как получилось таковой остаться, ведь совершенно точно помню, что член Лекса проник в меня. Дальше меня скрутило болевым шоком. Я билась под ним, но не кричала, потом ненадолго отключилась.
Вот и гадаю этот ребус не тявкая и не мяукая.
Дать Лексу по морде, здесь я согласна и активно поддерживаю. У само́й давно руки чешутся, но нет во мне столько кровожадности, чтобы с лёгкостью спустить Резнику переломанный позвоночник. Он не знает всего и молюсь, чтобы никогда не узнал. Вырвалось из него что-то такое ревнивое и мало ли…вдруг он Лекса убьёт.
Жалость оказывается худшим советчиком. Я себя извожу чувством вины, что не держала язык за зубами и не разглядела обратную сторону медали во взрывном характере Макара.
Прощения не ищу. Если Орловский говорит правду, мне придётся за ним ухаживать, чтобы совесть не сгрызла, но точить будет до самой старости. Этот крест падает мне на шею и начинает душить.
– Вась, проверить легче – лёгкого, – он зовёт и вглядывается, сдёргивая с себя простынь. Под ней его конечности. Без бинтов и волосатые. Рубашка -распашонка с завязками на спине. Шорты, доходящие до колен, надеты под ней. Это, наверно, для того, чтоб голым задом не светить, когда его пересаживают в инвалидное кресло. Оно раскорячилось возле большого окна с герберой в цветочном горшке и фотография Лекса в высоком прыжке, бросающего мяч в баскетбольную корзину.
Я блёклое, сникшее растение и руки повисли вдоль тела неподъёмными плетьми.
Он никогда не сможет играть в баскетбол. Ходить в туалет и обслуживать себя самостоятельно, ему придётся учиться заново. Для него теперь инвалидные спуски в подъездах и грузовые лифты, вместо привычной лестницы. Как много недоступных мелочей и препятствий возникает вот так, в один точный удар и будущее кардинально меняется. Лишь бы не под откос. Не все обладают способностью принять дефекты.
Вдруг Орловский скатится в депрессию. Не сумеет из неё выбраться и покончит собой?
– Как это проверишь? – бормочу растерянно. Я же не изувер какой давить на больное и заставлять проходить тесты.
– Иголку возьми и потыкай. Я всё равно ничего не почувствую, – сарказм у Орловского дебильный.
– Не надо! – визгом останавливаю упёртого придурка. Он тянется за болтающуюся насадку на пустой капельнице, чтобы продемонстрировать мне отсутствие чувствительности в нижних конечностях.
– Вась, подойди ко мне. Дай, хоть за руку подержать, – протягивает ко мне верхние конечности и смотрит как побитый пес на заветную косточку.
Вот что мне с ним делать? Не люблю и трогать не хочу, но мне его жалко.
Подхожу на расстояние вытянутой руки. Протягиваю кисть ровно так, чтобы он коснулся кончиков пальцев.
– Орловский, я тебе ничем помочь не могу. Как исправить, тоже не знаю, – выговариваю, постепенно подходя чуть ближе.
Он мусолит мою ладошку, приложив к своей щеке. Пипец, какая мелодраматичная сцена. Я бы назвала её: Нелюбимый. Цена прощения.
Дороговато вышло, даже учитывая проценты с моих истерзанных Лексом нервов.
– Я по тебе со второго курса сохну. Замечала ты или нет, но я всегда за тобой сажусь. Но ты всегда такая недоступная и воздушная, как фея и…блять, я понимаю, что сам пидорас, но был уверен, что хорошие девочки любят плохих парней. Сам себя наебал походу и надо было вести себя по-другому. Бегать за тобой, слова красивые говорить и на руках носить, но поздно каяться, когда ноги отказали. Вась, можешь ко мне просто приходить. Разговаривать о погоде там, неважно о чем. Мне лишь бы на тебя смотреть. Не лишай и этого, пожалуйста, иначе я точно двинусь.
Ничего себе его отреставрировало. Смирённый проситель не вяжется с прежним косноязычным недоумком. Крепко меня трясёт изнутри ощущение, что Орловский подскочит, лупанет зловещим хохотом и уронит меня на кровать, рявкнув, что завалил паучиху.
Мыском ботинка, обутого в бахилы, проверяю, на месте ли судно, чтобы было чем обороняться.
Из тех же соображений отнимаю у Лекса свою руку, чем он недоволен. Кривит рот, но быстро исправляется, тоскливо вздохнув.
– Я зайду на неделе, – день не называю и не упоминаю час своего визита.
Теплится вера, что он врёт. Понимаю, что такое возможно, но ведусь изредка всхлипывая.
– Во вторник приходи, Вась. Я с персоналом договорюсь, тебя часов в девять вечера примут. Днём процедуры всякие, нам пообщаться не дадут. И…я тебе напишу. Музыку скину, какую слушаю. Фотки пришлю, я в этом году собирался на сноуборд встать, до этого на лыжах катался, хочу, чтоб ты посмотрела.
Причина моего душевного хаоса вовсе не Лекс и его заунывные страдания. Я рву сердце на куски мыслями, что Макар, озверев, краёв не видит. Как ещё можно искалечить человека, потом изображать, будто ничего не случилось. Взволнованности я в нём не заметила, зато пофигизма насмотрелась завались. Нагородил мне чуши про морковную любовь, а я развесила уши и поверила.
Строю оправдания и их не водится. Так ведь нельзя… Психую на себя за то, что никак не приму жестокое обращение, а наоборот, воскрешаю нежность и заботу Макара по отношению ко мне.
Орловский как тот неизвестный икс, и его не исключить из уравнения, чтобы получить правильный результат.
– Ладно, мне пора, – блёкло прощаюсь с немощным и с облегчением отношусь, прости меня господи, что Лекс не кинется провожать.
Необходимость выдыхать теряется, когда, миновав больничные пролёты, нахожу Макара у стены в безлюдном холле. Убирая телефон в карман, он смотрит на меня, выражая и видом, и взглядом поддержку.
Бросится бы с разбега в его объятия, но…
Тело как-то за меня принимает решение, ускорить шаг и повиснуть на крепкой шее до того, как…
Себя не помня врезаюсь в его губы. Целую первая, но вскоре моя инициатива переворачивается. Резник всегда к сексу готов, а то, что мы делаем слипшимися ртами, совершенно точно, можно причислить к сексуальному и агрессивному нападению. Облюбованная щетина словно одёжной щёткой по коже щёк проходится и сознание мигом дурман накрывает. И "хватит" я не скажу, потому что язык занят, отбиваясь от нападок его языка. Сгусток перезаряженных частиц взрывает мне грудь. Сердце настолько расширяется, что по итогу лопается и горящими бумажными конфетти рассыпается.
Сладко. Влажно. И нет под ногами почвы.
Макар…Макар…Макар…
Цепляюсь за него беспорядочно, скрипя грубой курткой, натянутой на великолепных плечах.
Хватит!
Хватит!
Боже!
Дышать становится нечем. Чёрные мушки пролетают перед глазами, вот тогда я отрываю себя насильно.
– Мы не можем, – из глаз моих не слёзы, а град падает на щёки.
Мне больно и говорить, и вглядываться в хмурое лицо, покрытое сеткой мимики, говорящей о непонимании.
Я и сама чувствую себя ёжиком колючим, попавшим в незнакомые кусты. Не зря мне интуиция твердила, что Резника я не потяну морально.
– Почему? Ни хрена, Вась, не пойму. Отец как? – настораживается моими попытками отдалиться, не выпуская из пламенного обруча. Держит за талию на вытянутых, якобы я граната без чеки, и он никак не сообразит, как меня аккуратно обезвредить.
– С папой хорошо всё. Тьфу, тьфу, – машинально через плечо сплёвываю, чтобы не привлечь сглаз ко всему прочему, – Макар, когда ты к Лексу на разборки поехал, ты его избил?
– К чему этот вопрос? Избить кого-то – не подвиг, и я таким не хвастаюсь, Ромашка, – сводит губы в суровую складку. Адамово яблоко частым ходором по горлу рассекает. В зрачках как из ниоткуда вспышки ярости сверкают.
Я сейчас невыносимо чувствительная ко всему. Слизываю биометрические показатели. Яснее ясного становится, что избил и избил жёстко.
Навыки боевого самбо в помощь. В прошлом рукопашные бои и закрытые ринги, а на них месят соперника в фарш и лепят котлеты.
Мне всё ясно. Внутри только пасмурно от набежавших чёрных туч.
– Вопрос к тому, что ты человека инвалидом сделал на всю оставшуюся жизнь. Как прикажешь, к тебе относится? Закрыть глаза и улыбаться? Сексом заниматься, как ни в чём не было, пока он там лежит, пострадав от твоих рук? – махаю кистью в направлении отделения.
Горестно, что Резник вину за собой не признаёт. Скорее в меня обличительно вглядывается. Как будто я дура невменяемая и несу чушь собачью.
– Я тебя сейчас убеждать должен? Взрослая же, чтобы не кидаться с полпинка, – хмыкает, разжимая хватку, и без его объятий холодно.
Отхожу, обнимая себя за плечи.
– Мог бы и объяснить, если есть чем оправдаться.
– Я не обязан оправдываться, – режет с поразительным гонором. Слышится мне невозможно грубым и отстранённым. Завершаю про себя, что объясняться Макару не пред кем. Я для него особой важности не представляю.
Вполне объяснимо. Он меня трахнул, можно и не распаляться больше.
– Мне всё про тебя понятно. Уходи, – подхватываю зубами трясущуюся губу. Ладошки в замок сцепляю и стискиваю.
– Ни хера ты, Ромашка про меня не поняла. Со мной поехали, – нажимает властно и меня подкидывает.
Я что ему бродячая кошка без своего мнения. Погладил ласково и расстелюсь перед ним.
– Я останусь. Лекс нуждается во мне и…я не могу как ты, – само из меня вырывается. Так закипаю, что даже мрачный взгляд Резника не останавливает. Обида звенит, как колокол.
Ляпнула совсем не то, что хотела сказать. Я хотела…Хотела про сестру. Мне её дожидаться, а то она поздним вечером по темноте будет мыкаться.
И…
Всё на этом. Окончательно. Точка такая жирная, что расплывается, превращаясь в кляксу. Чёрным – черно в глазах.
Макар рубит кивком, на свои мысли, которые он не озвучивает. Поворачивается и уходит.
Охватывает поистине жуткое чувство бежать за ним. Остановить и попросить остаться, а напоследок бабахает, что я пред ним виновата. Именно этим и сводит в солнечном сплетении до жжения.
Он больше не придёт. Я его больше не увижу.
= 48 =
Неугомонному кренделю был вынесен несудебный запрет – приближаться к Василисе, разговаривать с ней, слать что-либо. За угрозы и шантаж он получил телесные повреждения средней степени тяжести.
Никак иначе, я не мог среагировать, если он к моей непорочной Ромашке подбивал клинья. Причём я натурально вбивал в него за каждый косяк и сообщения, но своё бешенство я контролирую умеючи. Не первый год замужем в потасовках. Ещё в детдоме научился доносить информацию без отягощающих последствий для закона.
Я осознаю, чем чревато раскроить хребет, и не допускаю подобных промахов. Здесь я убеждён, что говняный представитель сильной половины человечества надул вранья Василисе в ушки.
Это как-то не так цепляет, как то, что она безоговорочно верит. А у меня блок на распространение с девушками о мордобоях. Для меня противоестественно кичиться, когда, куда и кому вмазал.
Сливать злость на своей девчонке для меня неприемлемо, поэтому к десяти утра подъезжаю к пропускному пункту у больничных ворот, к той части, где находятся стационарные отделения.
Вчера нас без проблем пропустили, а сегодня, блять, избушка на клюшку заколочена, и проезд перекрыт шлагбаумом. Разумею, что подвязки у гандона в клинике неслабые, коли договорился обо всём чётенько и гладенько.
Не снимая задницы с байка, спускаю на землю ногу, терпеливо дожидаясь, пока охранник выцарапается из своего домика и подойдёт.
– Проезда нет. Вам если к пациенту, то через приёмный покой, – не доходя полуметра, кричит.
В приёмном покое я уже засветился, и гнали оттуда поганой метлой. Моё имя и фамилия этого орла недобитого вызвало натуральный фурор. По команде заведущей, конкретно мне, отказано в посещениях.
Не странно, но подозрения вызывает.
Лады, к чему подставлять охрану. Люди они подневольные и, есть у меня свои рычаги давления в обход системы. Своего рода обжился блатом и завёл нужные связи.
Цепляю шлем на руль и скидываю перчатки.
– Добрейшего утра, Роман Витальевич, – набрав Самойлову, ухмыляюсь на его чертыханья в трубку.
У него во владениях огромное множество зданий по всему городу. Человек он влиятельный и криминалом не гнушается, зато не уважает всех, кто перед ним пресмыкается. Я его при знакомстве хуями покрыл, зная кто он такой, но и он не миндальничал с наездами, потом вырулили, когда объяснил, что завязываю с Мавзичами якшаться. На том и сошлись, найдя общие интересы.
– Хули, что утро, что вечер мозги вытрахали. Ты какое коктейльное платье предпочитаешь. Короткое, цвета всратой чайной розы или точно такое же, но не такое, а на сантиметр длиннее пудро-розовое, – извергает заковыристый мат на засыпку, приходится трубку отстранить от уха.
– Да, я не понимаю в этом ни черта, – ржу, ибо его выпендрежница Аля, кого угодно до печёнок достанет.
– Вот и я так же. А ты что хотел?
– Попросить. Мне тут в главной городской, кровь из носа, нужно попасть в отделение нейрохирургии, а злые санитары не пускают, говорят: рылом не вышел.
– Ты? И не вышел? Какие они нехорошие. Твое рыло неплохо на билбордах смотрится, вчера перед окнами моего офиса растянули. Сижу теперь любуюсь. Посодействую, не вопрос, а что там надо-то?
– Да так, навестить кое-кого и убедиться, что он лежачий.
– А если нет, то уложить. Это по-нашему. До завтра терпит вопрос? Я в течение дня дорожку смажу, и тебя примут с почестями.
– Терпит. Спасибо, – нажимаю отбой, потому что на том конце разворачивается нешуточная женская истерика и матюги Самойлова.
Время тянется, как резина. В Импульсе терпимо и относительно разгружаю мусор из головы, используя Ярика в качестве мальчика для битья. Он для надёжности капу вставляет, подметив, что у меня шерсть стоит дыбом и дымится.
До самого вечера потею в спортзале, пока уборщица не начинает при мне маты хлорировать и выпроваживать домой.
Василиса от меня гасится, но и не пишу, через сестру узнаю, что она с Орловским не пересекалась после моего ухода.
Мне необходимо что-нибудь разбомбить, чтобы удержать себя и не сорваться к ней. Гнать жесть на эмоциях можно было с Владой. Она доводила кипения и, скандалы с переходом на личности, стали ежедневной нормой. Меня заебало, она, как та безмозглая рыбка, через полчаса ничего не помнила.
Я, блядь, сознательно ограждаю Ромашку от сливания гноя из башки. Да, вертится там, что ей гондонистый Лекс небезразличен, но я пока никто, чтобы предъявлять и рвать шкуру, перевоплощаясь в Халка. Душить её ревностью, когда она мне девственность отдала и призналась, что счастлива. Хуй с ним на скромно выставленное «почти». Но я ж не истеричка впадать в крайность и требовать носить пояс верности, обжёгшись об измену в прошлом.
Василиса моя просто широкой души человек, а всякие козлы этим пользуются.
Закругляюсь настраивать в себе дзен, подъезжая к дому. Бронированный гелик у моего подъезда бросается в глаза светоотражающими полосками на кузове. Я их фарами рассекречиваю, заходя на поворот.
Паркуюсь в миллиметре от капота тачки Филиппа. «М 666 ФИ» номера он не меняет в отличие от машин. В принципе традиции чтит и не разочаровывает, наведавшись, как я и полагал.
– Узнаю́ фирменный стиль, Джеб. Уже отчаялся дождаться, а тут хоп! И ты появился внезапно, как и твой удар. Наши пацаны его с содроганием вспоминают, а повторить так никто и не смог, – Мавзич в хорошем расположении духа, углубляется в исторические сплетни.
Джеб – это короночка в ММА. Я ей пользуюсь, уловив нужный момент. Прямой удар правой без вступления, пред этим отвлекаю, заводя левый кулак противнику под рёбра.
– Тебе послание моё не передали? – не вникаю, потому что срать мне с высокой башни, что этот конь педальный хочет.
– Неа, потому что не успела. Я этот хер, на который ты меня послал, Владе в рот засунул, она много стала себе позволять. К тебе обратно просится, только я её не держу. Пускай валит на все четыре, – проедает глазами дыру в моём черепе.
Я ему зрительно глотку вскрываю. А то! У нас дружеская беседа, и атмосфера трещит от напряжения, будто сечёт в ближайшем радиусе испражнениями в триста вольт.
– Этим приехал поделиться? Зря, чем Влада теперь дышит, меня не касается.
– Правда, что ли? Прям гордый и независимый, а под Самойловым кто отрабатывает? Ты же понимаешь, что мы перебежчиков не прощаем.
Значит, уже в курсе, но это никак не отразится, я застрахован.
– Ты бы напрасно время не терял. Кого на тотализатор к Роману Витальевичу выставишь Дога? Или Быка? но твоя живность изрядно покалечена, а ты им бабло на восстановление сучишься выделять, поэтому на твоём месте, я бы собрал слёзки в кулачок и ехай в пизду, раз тебя мой "на хуй" не устраивает, – вынимаю ключи из замка зажигания и подножку на байке опускаю.
Щурюсь на примороженное европейское ебало Мавзича. Скрежещет зубами, потому что я его тактику всухую размажу, зная изнутри слабости. Они с Самойловым не то, чтобы делят рынок, они его как пираньи жрут, но Роман запрещёнкой от скуки балуется, а для Филиппа поставлено на кон всё и даже больше.
– Охуевший ты тип, но я не просто так тебя, как даму сердца, под окнами стерегу. Если тебе как бы плевать, что я Владе шею сверну и в канаву выкину, можешь быть свободен. Она в машине сидит и ждёт твоего решения. Ну и? Подпишешь жене смертный приговор? – сообщает с такой интонацией, якобы закинул крючок и не сомневается, что проглочу.
Я, сука, это хаваю, обдирая пересохшее горло.
– Нет. Слушаю встречное предложение, – колочу на дрогнувшем нерве кулаком руль.
Должен развернуться и уйти, но остаюсь.
– Всё-таки не гордый. Встань на ринг от Самойлова и слей бой моим ребятам, а я, так и быть, приму потом тебя обратно в стаю на добровольных условиях. Обрати внимание, что это более чем щедро, – феерически ставит меня в переносном смысле на колени.
Я прекрасно выкупаю, когда в воздухе смердит не пустыми угрозами. За Мавзичем станется на мокрушку подписаться. Мне такой балласт в дальнейшем не нужен.
Владу я проехал, но тем не менее возложенную ответственность приму.
– Согласен. Владу только оставь здесь и сейчас, – улыбку давлю. Развожу руками. Импульсивно раскручиваю запасные выходы без летального исхода.
– Конечно, оставлю. Куда вы от меня денетесь, из-под земли достану и урою обоих, – Филипп отходит от задней двери до этого, стояв перед ней и накручивая между пальцев чётки.
Можно подумать, ему это прибавляет авторитета.
Владу из салона вышвыривают в одних трусах.
Блять! Геморр обеспечен.
Твою мать!
Как тут, блядь, не злиться?!
Она прикрывает сиськи, продрогнув на улице, как цуцик, и бежит сразу ко мне. Отдаю ей куртку, молча провожая глазами отъезжающую братву.
– Мы с тобой как раньше, когда у нас ничего не было. Я голодная, этот урод в комнате запер, и целый день не кормил.
Под незатихающий галдёж бывшей поднимаемся ко мне в квартиру. Посреди бардака спальное место всего одно.
