Текст книги "Научи меня плохому (СИ)"

Автор книги: Анель Ромазова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

= 35 =

Земля под ногами крутится быстрее и против своей оси. Разгоняется до скорости света.

Возникшие спецэффекты сходны с залётом в, работающаю на полную мощность, турбину самолёта. С диким воем меня вращает в плоскости и колошматит лопастями.

Умудряюсь стоять. Благодаря Милене вполне сносно переношу скачки по воздушным ямам. Нехватку кислорода. Маска не выпадает, а я бы с удовольствием приложилась и дыхнула для восстановления равновесия.

Крах моей нервной системе. Перед глазами мрак.

Девушка из торта, совершенно не стесняясь собственной фигуры. Как пояснение: стесняться ей нечего – она идеальна. Но микроскопический латекс скромно не выглядит. На ней надето меньше, чем дозволено.

Несмотря на вульгарность демонстрации – она красивая.

Длинные ноги растут если не от ушей, то от подмышек. Волосы короче, чем мои, но обалденно лежат, покрывая загорелые плечи, словно растопленный шоколад. Пышная грудь на жёсткой подложке стоит торчком, направив конусообразный лиф на всех присутствующих.

Посмотреть есть на что. Была бы я парнем, я бы облизывала её глазами, но мне хочется стать невидимкой.

Из строя выводит не внешность. У нас Свободина не хуже. Одевается и выглядит как топ-модель во взрослом контенте.

Я препарирую взглядом Владу, сложив один к одному. На тату Макара написано: «безумно и навсегда», а она до того, как начала петь, не попадая в ноты, но компенсируя отвратный голос захватывающим зрелищем, объявила громогласно в микрофон кто они друг другу.

– С днём рождения тебя! С днём рождения тебя! – пропела, затем перешла к части поздравления, от которой меня до сих пор не отпускает. Прошло пять минут.

Я стою на забетонированных намертво ногах, переваривая, что вступила в интимную связь с женатиком. По закону жанра об изменах и разводах – меня в известность не поставили.

Это провал!

В уши будто наушники засунули и беспрерывно мотают.

С днём рождения, любимый.

Ты заслужил, мой родной, эту красоту.

Забирай, я вся твоя, была и буду.

У нас сложный брак, но для меня он заключён на небесах.

В горе и в радости, я всегда с тобой вместе.

Потому что ты мой, и только. Безумно и навсегда!

Она его жена. Любящая, а он…

Трахает всё, что движется.

Слава богу, не меня. Почти.

Того, что между нами произошло, хватает по горло, чтобы захлебнуться горьким осадком.

– Пообщайся с девчонками, пока я прикрою этот цирк. Потом уедем, Вась, и поговорим, – чувствую затылком, как Макар глушит звук, донося его мне уже в смягчённой обработке.

– Угу, – выдаю невнятно, залипая на Владе извивающейся и протягивающей к Резнику руки. Она его подзывает, голося в микрофон под фонограмму. Перебивает группу Серебро, подвывая не в мотив, что никогда, никогда – никому, никому.*

Толком не воспринимаю, шарахнутая новостью по темечку. Стопорюсь на Макаре. Его внушительной спине и походке, от которой веет угрозой. Он несёт в себя ядерную установку, готовясь разразиться яростью.

Немыслимо для меня оказаться в заварушке. Чудовищно просто.

Я думала, хуже не бывает. Бывает.

Больше не заикаюсь и ставлю крест.

– Ирискина, если ты сейчас разрыдаешься, я тебе щёки отобью, приводя в чувство. Не смей, поняла меня, – протяжно вздыхает Милена. Шипя и со свистом, – Вот и не верь после такого представления в байки, что прародителями всех мужиков были горные козлы, – грубовато меня размораживает, впоследствии дожаривая как утку по -пекински, утвердив наиважнейшее.

У меня не галлюцинация. Мне не мерещится. Она тоже свидетель и даёт правдивые показания на суде совести и морали.

Аморальный Резник превзошёл сам себя. Перепрыгнул высоту, как тот самый тур, окончательно растоптав мою веру в существование порядочных парней.

Вера у меня была, но продержалась недолго. Отчасти вдохновляет осознание. Я не успела в него влюбиться по самые помидоры. Плоды не вызрели, а упав, гниют и разлагаются, отравляя паршивостью весь организм.

– Я…мне нужно побыть одной, – уставившись в пространство, еле губами шевелю.

– Ты что как маленькая. Послала, отряхнулась и пошла. Скажи, что использовала его, как ходячий член. Типа для галочки, и он так себе в постели, середнячок. А ещё, что член у него маленький и кривой, – фонтанирует идеями Свободина. От них мне никакого прока.

Член у Резника большой и ровный. Мне довелось держать его в руках.

– У нас ничего не было, – отмахиваюсь от неё. Вру себе.

– Тем более. Вообще, страдать не о чем.

– Я не страдаю, – снова наглая ложь.

Толпа потихоньку стекается, окружая голосящую танцовщицу. Танцует она многим эффектнее, чем поёт. Из-за акустики перепонки разносит вдребезги, когда она берёт высокую ноту и не справляется, пронзительно визжа.

– Концерт закончен! Расходимся! – громко гаркает Макар, вырвав-таки микрофон, – ЗВЕЗДА выдохлась и покидает нас, – с нажимом цедит. Яростно, – Поедет давать благотворительный концерт в психушку, – хлёстко и ёмко опускает, опешившую мадам, поразившую меня в самую суть жёсткой эротикой, пением и статусом Резника.

Он женат, блин, женат!

Желудок вяжет противный спазм. В груди слева печёт. Чувствую что-то неладное с сердцем.

– Мне показалось или он, по правде, свою благоверную чокнутой пиздой обозвал? – Свободина висит у меня на локте, притулившись щекой, и делится мнением, с которым соглашаюсь более чем на двести процентов.

– Это было некрасиво, – задвигаю своё.

– Мудак, – снимает с языка то, что я не решусь высказать вслух.

По-скотски Резник обращается с девушкой, выводя под руку, не желающую уходить Владу.

– Макар, зачем ты со мной так грубо, – она белугой воет, но он, как не слышит, застыв с жутко серьёзной миной.

Кратко по мне мажет взглядом и кривится.

Они выходят в коридор, и мне позарез нужно туда же. Уносить ноги. Сверкать пятками. Давать заднюю и лететь домой. Не отвечать на его звонки. И вообще, лучше переехать, чтобы избежать встреч случайных, неслучайных. Плевать. Любых, где мы пересекаемся в одном времени и пространстве.

Со всех сторон осыпаются комментарии.

Ни хрена себе заявочка.

Ахуенная тёлка. Ябвдул.

А ты думаешь, зачем он её в раздевалку потащил. Сначала втащит, потом вдует.

Парни ржут, отпуская пошлость за пошлостью. Самое обидное, что всё ими сказанное отзывается тычком ножа мне в сердце.

Оставляю Свободину вникать в пошаговый разнос ситуации. Сама ищу неприметный уголок, но зло оно не дремлет. Точкой уединения среди гудящего улья, становится горка высотой с Эверест.

Карабкаюсь наверх, вознося благодарность вестибулярному аппарату. С ним всё неплохо. Высоты я не пугаюсь. Голова кружится и подташнивает, но не подъём тому причина.

В воду опущенная. Ломом битая. Долбанутая пыльным мешком из-за угла – это всё про меня и моё состояние.

Надеюсь, переждать в одиночестве разразившийся скандал и выяснение воображаемых отношений.

Поговорим. Уедем.

Пошёл ты, Резник. Не подходи ко мне. Не трогай. Не смотри. Я запрещаю! – гневно возражаю собеседнику, который в данный момент вставляет своей жене не на словах.

Снимаю ЕГО футболку с лютым раздражением. Она меня душит. Пахнет им. Подкожно пропитывает запахом Макара. Въедается и от этого обида множится вдвойне.

Разочароваться в себе больно. Невыносимый гад слишком быстро меня очаровал.

Я думала, не повторится, но…Чем дальше, тем страшнее.

Что я за дура бесхребетная. Влюбчивая ворона, ей-богу.

И ощущаю себя жертвой, а так не хочется.

Расхаживаю по площадке. Гляжу в трубу, вполне серьёзно раздумываю по ней спуститься и проветриться. И всё бы ничего. Я не умею плавать, а вылететь придётся в бассейн. Топиться не планировала, вот совсем не рассматривала.

Отхожу и прислоняюсь к поручням, накручивая на палец верёвочку плюшки.

Бело-розовая макушка Светки Калининой появляется, прежде чем она сама поднимается по лестнице.

Поднимаю под потолок глаза. Я не так много просила. Всего-то хотела побыть одна.

– Ты что о себе возомнила, крыса оплёванная? Если я Фильке Амина уступила, это не значит, что Макаром стану делиться. На хуй шла, пока я тебе патлы не выдрала, – Калинина с пеной у рта шагает на меня, выставив когти. Намеревается поцарапать, дотянувшись до плеча. И его я отвожу.

Ужас какой…

– Господи, да забирай кого хочешь, я не претендую, – проговариваю устало. Эмоции с меня вытрусило. Их нет. Отделаться от её нападок важнее, чем спорить о Резнике.

Он для меня пройденный этап. Он не существует, как бы меня не сжимало внутри от этих мыслей.

– Овца драная, – квакает Светка злобно.

Отшатываюсь от неё, но мизерное расстояние, и рука соскальзывает с поручня.

Оглядываясь, надеясь устоять и не упасть с этой чёртовой горки. Да, её сам чёрт возводил. И не только ноги переломаешь, скатившись вниз. Шею свернёшь.

Калинина намеренно наступает.

Скользко. Страшно.

Тычок в грудь, и, рухнув, умудряюсь не повредить голову. Умудряюсь свернуться в позу эмбриона. Поджать к груди колени. Стянуть их руками и зажмуриться.

Я как ребёнок, переживающий стремительные преждевременные роды, качусь и перегрузка, сжимает организм потугами и схватками. Сердечный приступ обеспечен, задолго до того, как нырну под толщу воды. Страшусь попасть на тот свет, раньше запланированного срока.

Ай, мама!

Господи-и-и-и! А-а-а-а! – кричу, затем молюсь.

Выпрашиваю немедленное перерождение в следующую свою жизнь.

Допустим…

Допустим, хочу стать…

Ромашкой в нехоженых полях, чтобы меня не сорвали, не затоптали и не переехал грузовик. Вот он-то и проносится, сметая подчистую сознание.

Дальше провал и окунание под воду.

= 36 =

У Влады нет мозга. Вместо извилин – забродивший кисель.

Волоку её в коридор, но она упорствует, буксуя на плитке. Хнычет, потому что хватка у меня железная. Синяков наставлю – это да. С охотки бы и подзатыльника отвесил, но ебанутая гуманность встаёт поперёк.

– Потеряйся, пока я тебя не придушил, – челюсть свожу, убивая её взглядом. Голосом режу.

Перед глазами стоит шокированное личико Василисы. Что может сгладить эффект? Нихуя. Я непричастен, но я олень и раскидать обоснуй невозможно.

– Ты меня не ценишь. Никогда не ценил. Я для тебя бесплатное приложение, – плаксиво Влада гундит, строя из себя невинно-оскорблённую.

– Ты для меня удалённое приложение. Даже не в архив. Ты, блядь, пойми уже, всё, что с тобой связано, мерзким считаю. Была б возможность отмотать назад. Я бы с тобой хуй связался, – якобы заточенным секатором стригу фразы на доступные фрагменты. Чтобы внятно. Чтобы дошло и она отъебалась и забыла, как меня зовут.

– Как я могу забыть. Я же тебя люблю. Я. Тебя. Люблю, – психует, что не иду на сближение.

– Схлопни вареники, иначе кляп затолкаю. Свяжу и посылкой отправлю по обратному адресу, – грохочу связками, не имея возможности выпустить пар кулаками.

У меня ребро выламывает оттого, что сдерживаюсь и прижимаю ярость коленом к полу. Ебанет в череп и финал. Самостоятельностью бывший моя косяк не наделён. Филипп, так или иначе, в одном с ней городе ошивается. Нагрянет по мою душу с разборками за помятое табло брательника.

– У нас... У нас с тобой кровоизлияние. Кровосияние. Мы одной крови, ты сам говорил. Не поправляю, когда цитирует дичь из наших детских клятв. Преимущественно моих, Влада в эти моменты щипала секущиеся концы волос, сокрушаясь, что от дешёвого шампуня её копна смотрится ужасно. Так всегда и... К херам её посылаю, заталкивая в раздевалку. Минута промедления и Ромашка исчезнет, навертев в своей головке сложную конструкцию. Хер пробью, потом оборону. – Кровоизлияние у тебя в мозг, которого нет и амнезия. Переоделась, блядь, и испарилась, чтобы ни духу твоего, ни тени не замечал. Я не шучу, последний раз повторяю, – к стенке толкаю и намеренно долблю над её головой. Расшибаю костяшки в кровь.

Влада таращится в испуге, но так задумано. Злость свою абсолютом выгружаю. Суставы и сухожилия будто враз каменеют. Закрадывается мысль – может, она на каких-то таблетках?

– В крайний…в последний говорят, когда уже всё. Я не хочу всё, – методично обрабатывает, переливая свой обострённый психоз, только моя жестянка не пропитывается.

Глаза наполняются поддельными слезами. Я раскусил этот трюк. Для Влады пореветь и потопать ногами, как два пальца обоссать.

– Макар, родной, скажи, что мне сделать. Скажи чего хочешь. Хочешь, сосать тебе буду на коленях пожизненно, только вернись, – упирается пальцем мне в пресс, царапая до резинки шорт.

Честно говоря, меня ахуем кроет. Смотреть, как далеко она зайдёт нет нужды. У Влады нет комплексов. От неё смердит душными горькими духами и развратом. Неудобоваримо и хочется проблеваться.

– Мавзичам соси, – говорю также твёрдо, не испытав ничего, кроме брезгливости.

– Не ревнуй, это другое. Это моя ошибка. Все ошибаются, – плечами жмёт, заискивающе улыбаясь.

Я ведь её…когда-то…но остыло.

– Ошибаются все, но далеко не все торгуют пиздой, – расшибаю непримиримо.

Трепаться с ней до усрачек – пустое.

– Я предупредить пришла. Филипп на тебя злится, а когда он злится, творит всякое гнусное. Извинись перед ним и Мазой, дай несколько боёв на новом ринге, и он успокоится. Я боюсь за тебя, Резник, чтобы ты обо мне не думал, – обнимая себя за плечи нервно и часто моргает.

Вот такую потерянную Владу мне жаль. Сама себя растратила, и не осталось ничего.

– Если разговор зайдёт обо мне, шли их обоих от моего имени на хуй, – отрезаю сухо.

Финальный аккорд и звучит на миноре. По остатку мы заканчиваем на том же, на чём начинаем. Сраный лабиринт, где кружим – кружим и никак не разъедемся. Не знал бы Владу, понадеялся на лучшее, но у неё качели не заканчиваются. Поспит и обнулится до заводской версии себя, вдохновившись каким-нибудь задроченным постом, что будущее в её руках и, сука, весь мир у её ног.

С трактовкой я согласен, но Влада истолкует по-своему и ей по барабану повторяй – не повторяй.

Хочется нахрен всё разнести. Накрученный до макушки, километрами раздаю вокруг себя волновые импульсы. На Ромашке, конечно, не отразится, но настроение глубоко в жопу скатывается.

Круче гор могут быть только чёртовы карусели и фестиваль придурков.

Ярый свистит. Тема на пальцах изображает, как стюард, что-то типа: полоса свободна для посадки в его трусы.

Орут непристойное, перекрикивая друг друга и кучкующихся хлебателей зрелищ. Собравшихся я знаю поверхностно, в лучшем случае половину. Оставшиеся друзья друзей критично сгущают массовку.

Ищу глазами Василису, даже не представляя, чем обернётся провальное свидание. Не нужно было её сюда тащить. Мне интуиция плешь прогрызла подсказками, и я их проигнорил, сославшись на свои траблы с днюхой. Эта дата у меня черным в личном календаре помечена, теперь уже с концами. Не отмечал, не отмечаю и отмечать не буду.

Меня и плющит, и тотально разносит. Ощущение, когда чужой среди своих. С натяжкой выруливаю из дремучих дебрей мыслей и угашенных эмоций. Я бы не втягивал Ромашку по своей воле в прошлое, от которого не открестишься. Лупанула Влада зачётно. Оправдываться стрёмно, но я и не стану, не теми нитками пошит каркас, а разрулить грамотно кровь из носа придётся.

Дохожу до губастой фифы, которая возле Васи крутилась, и они относительно нормально общались.

– Я Василису не вижу, где она? – вопрос задаю, не прекращая сканировать зал.

Блондинистая фифа дырявит меня пренебрежительно глазами. Вытягивает ярко-алый рот в дудку. Руки ставит в бок. Бойцом, что ли, себя мнит?

– Я бы таких, как ты…внепланово кастрировала, – пуляет в меня презрительно, с замашками бывалого гопника. Преображение ей не в почёт. Вся женственность паром рассеивается.

– А планово каких? – автоматом рублю, вступив пикировку, потому я таких называю телами, мне их суть фронтально не важна.

Искромётный вопль в одной из воронок перетягивает прицел на себя.

Нырок опасный. Девчонка вылетает из трубы, сжатая в комок. Шлёпается об воду и без движения опускается ко дну. По перву брызги мешают рассмотреть. Вторично уже разрядом в грудь прошибает. Она не барахтается, пытаясь выплыть на поверхность.

У меня реакция и инерция без замедлений срабатывает. Беру разгон и ныряю вслед за ней, пока до посинения не нахлебалась.

Внутри гудит. Сердце шалеет, принимаясь по всему телу, как бешенный бесперебойник шататься. Неадекватно по всем нормам отзывается. Пробивая собой водные слои, с запечатанным ртом, нехарактерно тревогу взращиваю.

= 37 =

В груди сжимает, будто в батискафе откачали кислород. Преодолев жалкие сантиметры, кажется, что двигаюсь замедленно. Почти вслепую хватаю тонущую девчонку и происходит не как в фильмах.

Все натурально и трешово.

Не глядя поднимаю над собой и не задумываюсь о тактичности, держа за задницу, сцепив обручем сиськи, которые с какого-то перепуга оказываются неожиданно обнажёнными. Соски, стянувшие в твёрдые горошины прохладной водой, обкалывают ладонь.

Немного не до детального расклада ощущений, пока пытаюсь разобраться, с чего она отбивается. Отплёвывается, наглотавшись воды, или дышать ей нечем. Паническая атака, само собой разумеется, её вдоль всего тела судорогами вяжет.

Вместо того чтобы за меня зацепиться, дерётся и отталкивает. Нахожу ногами опору. Встаю. Уровень воды мне по плечи.

Блядь! Твою сраную мать!

Василиса моя!

Ромашка бьётся в припадке. Лупит меня по лицу, не открывая глаз.

– Не трогайте меня, мужчина! Не лапайте, – вскрикивает, распахивает глазки. Проморгавшись, впивается взглядом в никуда и замокает.

– Это я маленькая…Всё…ч-ш-ш. В порядке всё, – на секунду расслабляюсь, обнимая её для удобства под лопатки. Вода ни в горло, ни в лёгкие ей не попала. Откачивать не придётся. В целом подвижность вселяет ободрение. Не сломано ничего…вроде…

Хотя она в таком аффекте, что может просто не чувствовать боли или…

Блядь…

Вася, судорожно продышавшись, падает в обморок. Отключается, повиснув на мне бездыханной тряпочкой.

Чем она блядь думала?

Кроме этого вопроса, нихера чёткого в моей голове не складывается. По скорости спасения я, только что, взял призовое золото. Перекладываю медаль, весом не более пятидесяти килограмм, грудью к своей груди, чтобы ненароком не похвастаться, что к узкой талии Ромашки прилагается ахуенная форма и объём, повод для зависти многих. Даже если б Вася весила под сотню, я не чувствую тяжести. Постепенно выдыхая нагрузку.

Сотрясение возможно. Что ещё? Что, блд, ещё???!!!!

И новым витком.

Чем она, твою мать, думала, карабкаясь на горку, а после, с неё сиганув, явно же без тормозов.

Неужели из-за меня?

Вот об этом не думаю, иначе поплохеет.

По крутым ступенькам выношу нас обоих из бассейна. В прямом смысле бог морей и притоков, достал русалку, потерявшую внезапно хвост. Рыцарство не для меня, но я им занимаюсь. Данный факт приходится мне по вкусу. Исключительно на Ромашке завязан. Больше ни с кем меня на подвиги и покорение себя не тянет.

Прижимая обмякшее тельце Василисы, чувствую себя бессознательным. На зрение туман стелется, а пальцами щупаю, в надежде уловить мало-мальский рефлекс. Скопом проносятся предположения, какие травмы Ромашка получила, слетев без подготовки с этой дрянной горки. На неё ведь отбитые экстремальщики перекрестившись, лезут.

Нежнее и ранимее Васи я не видел. Не встречал. Пиздец, конечно, разгоняюсь. Так и головой тронуться можно или ласты откинуть. Но, увы, меня шарашит искрами по хребту. По спирали выжимает, скручивая кость и нервные придатки к ней.

По периферии слуха, минуя оглушение, проносится бабский истошный крик. Смотрю влево, вообще без предположений, за что Ярика телку таскают за волосы. Блондинка, угрожавшая мне кастрацией, вцепилась намертво Светке в патлы, а та скулит, выпрашивая пощаду и вперемежку осыпая соперницу матами с последующим членовредительством. Подобное закадровое меня не касается.

Ромашка бледная до жути. Веки слабенько подрагивают, когда дверью бабахаю, открывая пинком, и выношу в коридор.

Длинные густые ресницы качаются. Василиса очухалась, подглядывая из-под ширмы.

– Не прячься. Я всё вижу, – становлюсь чересчур маниакален, настраивая чутьё на каждый невесомый вдох-выдох.

Дышит с отчаянной потребностью дышать. Не шевелится, но это фигня. Я чувствую, как согревается кровь, и вижу, что мертвецкий бледный оттенок рассасывается на коже.

С её волос капает. С меня водопад льёт. Оставляя позади себя лужи, локтем нажимаю на ручку и плечом поддеваю дверь раздевалки. Бережливо проношу (не)спящую принцессу в проём. Перед тем как с ней присесть, смахиваю с вешалки просторный халат.

Укутываю Васину голову в махровый капюшон. Подол под попку расправляю. Влипшие в бёдра купальные трусики кое-как стаскиваю на миллиметр.

– Не смей, бессовестный! Не смей! – запально шелестит и по роже мне даёт.

Незначительно, но…Неприятно само действие. Фигурально выражаясь, я сединой покрылся, пока она решила экстримом забавляться.

– У тебя трусы мокрые, – эмоционально высказываю на остатках переживаний.

Раз за честь воюет и пощёчины раздаёт, не шибко травмировалась и соображает сносно.

– Мои трусы – это моя проблема. Руки убери, – неустойчиво на мне трепыхается, – А где лифчик. Почему я без…Это ты стащил? Ты? – гневливо задыхается, прикрываясь от меня.

Мне тоже интересно, где её лифчик. Я не герой. Пылаю дикой ревностью к Ромашкиным сокровищем.

– Нет. Выловил уже без него, – глотка, будто пересохшая трубка шуршит. Свожу зубы и не даю взгляду уйти в ложбинку из расплющенных полукружий.

Пеленаю туго в халат. Под самое горло, обезопасив себя тем самым от неприятных действий.

Лицо моё незаслуженно пострадало. И благодарить за спасение утопающих некому. Василиса важно задирает симпатичный носик кверху, как бы намекая, что отказывается со мной разговаривать.

Она не хочет, а я хочу.

Пусть молчит в знак согласия со всем, что я скажу. Гордость не помеха, её мы под себя подстроим. Включать надо, где надо, а не швыряться ею беспорядочно.

Умиротворения во мне нет. Как и отходняк не жалует. Никто не обещал лёгкости. Напротив, зная ебаный расклад, ни на какое серьёзное Васе не намекал. Сознательно. С ней в обязалово накидывает не в плоскости тупого траха взаимодействовать.

Что я хотел?

На самотёк хотел пустить развитие. Она мне слишком нравится, чтобы не задуматься.

Что теперь, Резник?

Теперь вскрывай перед ней вены и пускай кровь через «нехочу».

Смотрит она на меня как на врага и насильника, потому что насильно подле себя удерживаю, пресекая порывы скатиться.

– Мы с Владой давно разошлись, но не развелись. Она больше года живёт с другим. Ещё нужны пояснения? – гну бровь, придирчиво просматривая изменения на лице.

Неутешительно. Их нет. Ромашка обречённая и хмурая, красивой, нежной, маленькой и хрупкой вдвойне чувствуется. Моими стараниями как будто…

– Ты НЕ свободен. Этого достаточно, чтобы…

Накрываю ладонью рот, оглаживая больши́м пальцем контур надутых в печальке губ. Всё как обычно у нас. Остаётся терпеть. Стиснуть зубы. Напрячь кулаки. Договориться с организмом, что за терпение нам воздастся масштабно.

– Тебя по паспорту Василиса зовут, но мне это не мешает называть тебя Ромашкой, принцессой и…хз, как ещё в голову взбредёт. С моим штампом примерно так же. Есть и есть, если не заглядывать на страницу, я свободен, как в поле ветер. О Владе мы говорить не будем. Она в прошлом и там останется. Проехали, маленькая, забыли, – разжёвываю поступательно, обходясь без оскорблений бывшей.

Какая бы она не была, но я с ней жил. Чувства были, поэтому…не стоит своё отношение на застывшую и переваривающую Васю вываливать, как кусок засохшего дерьма. Нам бы свежее разгрести без последствий.

– Серьёзно?! – колет меня взглядом вопросительно, затем подключает возмутительное восклицание, – Я, по-твоему, гусеница глупая, не понимаю, что пока мы не переспим, будешь вешать лапшу на уши и…Это невозможно! Я в шоке. Я представить не могла, что столкнусь с таким, как ты, – охерачив импульсивным выпадом, резво спрыгивает с моих колен.

Забыв на эмоциях, что халат крепится не поясом и рукавами, а всего-то капюшоном на макушке. Жестикулирует в гневе, никак не подобрав слова.

М-мм!

Фантастика!

С голой грудью. Соски прыгают прямо напротив моих довольных и бесстыжих глаз, без всяких приличий пожираю красоту. Она прекрасна и взволнована. Облизываюсь непроизвольно. Ухмылкой хамоватой расписываюсь, также безотчётно.

– Подлец! Я даже разговаривать с тобой не буду. Я ухожу, – опомнившись, запахивает халат. Ну и жилы мои наматывает на свою хрупкую кисть.

Жаль.

– Не угадала. Я не отпускаю, – с нажимом долблю. Нутро разносит реактивом. Тело, как выпрямленной после пресса пружиной подкидывает.

Не обнимать Ромашку пусть и через сопротивление – это что-то невыполнимое. За талию цапаю и над собой поднимаю. Ей ничего не остаётся, кроме как вдавить ладошки мне в плечи. Отвешивает хлёсткие шлепки. Доводит до определённого зверства, баламутя мою безбашенную кровь.

Совсем озверел – да. И одичал на вольных хлебах, подзабыв, как это ухаживать и уламывать, не пользуясь силовым преимуществом.

– Ты…

– Я купил тебе охуенное бельё. Выбери, что надеть и свалим отсюда нахрен, – прерываю, влетая носом в полоску шелковистой кожи. Прусь запредельно, когда на язык сладких мурашек пробую. Жажда странная. Подрывает крышу, и черепица сыпется, – Хочешь увидеть звёзды, Ромашка. Хочешь покажу, кто их зажигает, – добиваю хриплым выдохом.

– Нет! Отстань! Прекрати! – верещит, откидывая голову назад, громко вздыхает, почти стонет.

Мне только это и нужно. Таки добился отдачи. Впиваюсь в тонкую шейку губами. По венке голубой курсирую.

Какая, в сущности, разница, что там у кого было, когда линия открытого огня поглощает, разбавляясь струйками нежности. Воспалённый мозг выдаёт белый шум, а за ним, голосу совести не пробиться.