Текст книги "Научи меня плохому (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
= 61 =
– Знаешь, самое обидное, я даже не разочарована. Ты не прошёл тест на верность и… рекорд наверно, что продержался почти месяц, – сквозняк между зданиями завывает громче, чем Василиса мне высказывает. Ни упрёков. Ни истерик. С обвинениями также мимо, – Я тебя услышала. Дальше можешь не продолжать, – толкает в грудь кулаками, будто я ей не пройти, а жить мешаю. Дышать.
Света белого из-за меня не видно. И я, блядь, чёрная тень на ясном небосводе. О слёзы в голосе, натурально режусь, как об осколок звенящего хрусталя.
Я не хотел Ромашка, чтобы так…
– Услышала, но недослушала, – перехватываю тоненькие запястья. Хрупкие, пиздец. С осторожностью держу, чтобы не сломать. Сильно меня внутри крутит и тело своё почти не чувствую. На ней, на раненой зациклен. На себя похуй, – К тебе у меня ничего не поменялось. Хотел, хочу, люблю. Не обесцениваю, что у нас было, поэтому говорю честно, – глазами глаза её ищу, точнее, стараюсь разглядеть, что для меня не всё потеряно.
Василиса ресницы опускает. Намеренно ведь, но обезоруживает этим.
– Что у нас было. Я так и не поняла. Взял, что хотел, и оно стало больше не нужно. Захотелось свежих ощущений или вовсе не понравилось. Я всё поняла. Макар, пусти! – добавляет вспыльчиво.
– Совсем не то поняла, Ромашка. Ты лучшее, что у меня было. Блядь, лучшее, – травлю громогласно. Слышу и вижу по вздёрнутому подбородку, как мои слова проваливаются в водоворот и их растворяет без следа, будто бы горький порошок. Послевкусие такое невыразимо вяжет гортань.
– Если я лучшее, тогда другая – идеал и совершенство. Я выбыла, Резник, и твоего конкурса мисс Вселенная. И вообще, учавствовать в нём не собиралась. Глупо сдалась. Глупо доверилась. Глупо у нас с тобой и…, – прерывается, глубоко вдохнув, и планомерно распаляется.
– Мы не о ней сейчас, Маленькая, а о нас. Мне без тебя вилы, но я навязываться не буду. Закрепляю позицию: Я. В тебя. Влюбился. Как остальное объяснить – не представляю…это не случайность, от которой можно отмахнуться, но наваждение присутствует, – выстаивать от Ромашки на расстоянии вытянутой руки тяжелее, чем себя преодолеть.
Догмы какие-то пытаюсь нагружать, что давить на силовом преимуществе и манипулировать – самое неактуальное в моменте.
Глупо не она доверилась, по-дурацки веду себя я. Тупо пользуюсь заминкой, когда она слова подбирает. За запястья подтягиваю и пеленаю себе под куртку, ощущая, как Василиса мелко дрожит. Пуховик на ней объёмный и я свои вспыльчивые объятия, даже не напрягаюсь сдерживать.
Шапку с Ромашки снимаю, комкая в кулак, настолько, что сухожилия скрипят. Огонь ей на макушку выдыхаю, а вот пекло под рёбрами терпимее не становится.
– Так как ты, не любят. Вернее, любят себя. С чего ты взял, что мне нужны и интересны какие-то объяснения. С чего? Это агония, Макар. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, но из уважения, пожалуйста, не надо со мной так. Ты не…я сильно, а ты нет, – толкается настойчиво в попытках осадить моё помешательство.
Не поддаётся никакому осмыслению…
Удерживаю насильно, когда отпустить должен.
Пижон материализуется около крыла моего внедорожника.
– Вась, моя помощь нужна? – интересуется с интеллигентным форсом.
Какая она тебе, на хрен, Вася? Только, блядь, тронь её, и помощь ему потребуется, но уже неотложка.
– Мама не учила в разговоры не вмешиваться, – по злобе срываюсь и выходит с угрозой.
– Спасибо, Артём, нет, всё в порядке, – Ромашка с ним до крайности мила. Перебивает мой наезд на упакованного, выпутываясь из ладоней, пятится и портфелем обороняется.
И нет лечебных бальзамов на всё моё…воспалившееся.
– Я здесь неподалёку, если что, – одаривает мою Ромашку приторно-нежной улыбкой. Ты посмотри, твою мать, какой сахарный.
Я как-то между ними не у дел болтаюсь. Не вправе предъявлять. Не вправе свирепствовать. Доказывать без доказательной базы совершенно бесполезно.
Чувства и эмоции по асфальту рассы́пались, но подбирать их и заталкивать обратно некому. Пусть валяются, итак, уже растоптаны донельзя.
Обвожу голодным взглядом гордо вытянутую фигурку Василисы. Попусту добиваюсь от неё ответной искры. Залпы в зрачках рассыпаются, но к себе она не подпустит больше.
Ожидал такого. Надеялся, обойдётся. И нет предвестников. Надежды не оправданы.
– Садись. Я отвезу тебя домой, – темы для обсуждения, лично для меня исчерпаны.
Курим нашу любовную пьесу молча и до фильтра, обжигая пальцы, лёгкие и доводя сердечные мышцы до припадка.
С Ромашкой, как на предвзятом суде. Что бы я ни сказал, используется против. Адвокатская контора умывает руки, сочтя преступление намеренным, предумышленным и…безнадёжным для оправдательного приговора. Я, блядь, даже условным сроком не отделаюсь. Сослали прочь на пожизненные каторги.
– Меня Артём подвезёт. И, нет, Макар, он не лучше, но он не сделает мне больно, потому что я его не люблю как… Это уже неважно, – не сгоряча и не с плеча, но рубит.
– Маленькая…
Шаг к ней. Она синхронно на пять от меня отступает.
– Уходи, Макар. Навсегда уходи. Без тебя мне легче. Спокойнее. С тобой плохо, – едва выпихивает, смешивая шёпот, шипение, затем слезами давится, но не пускает их наружу. Бьёт наотмашь, не ладонью. Это бы я принял. Убивает тем, что зацепок никаких не даёт.
Концы в воду. Мы Ромашкой по левому борту тонем, точнее я. Её спасательный жилет при ней.
Пижон на задних лапах пританцовывает, открывая перед Василисой дверь. Как в той сказке Морозко суетится. Тепло ли тебе, девица. Тепло ли тебе, красивая.
До победного на отъезжающую машину таращусь. Зверски тоскую.
Что теперь?
Вопрос на засыпку.
Дыхание задерживаю, словно возымеет свойство спасти …от разрыва…от расставания.
Дальше…
Не знаю.
У меня статус в активном поиске. Прежде всего себя.
Сажусь в машину и строчу Иринке сообщение.
«Что за хрен возле Ромашки трётся? Что ему от неё надо?»
Читает она сразу. Отвечает минут через десять. Успеваю машину с парковки вывести и застрять в пробке на светофоре.
«Тема, что ли? Молодой профессор. Даёт Васеньке индивидуальные консультации и предлагает стажировку в своём журнале. Привозит поздно вечером. Увозит рано утром. Милый и не женат, как некоторые. Нравится он ей или нет, сам у Ромашки спроси. Мне некогда. Посылаю лучики добра и интересное кино».
Перед тяжеловесным файлом прилетает короткий дисклеймер.
«Категория 18+. Все персонажи и события реальны. В главных ролях – сёстры Ирискины. В процессе съёмок ни одна Ромашка серьёзно не пострадала».
= 62 =
Хватает одного просмотра видео, чтобы вдавить педаль газа и поменять маршрут. Выпадаю в слепой отрезок, где меня неконтролируемой яростью разносит.
По швам, мать его.
Когда слой почвы трещинами рвёт и из разломов бурно – кипящая лава выплёскивает. Со мной аналогично происходит. Какой там из самых известных вулканов?
Везувий?
Его действующую разрушительную силу несёт, пробудившаяся в критической массе, злость.
Пиздец конкретный. Как я на такой скорости умудряюсь в аварию не вляпаться, чистое совпадение. В аффекте море по колено. То-то и оно, что пресловутым мороком кроет.
Лента в башке с визгом мотает кинцо, как будто старый проектор, который на белых простынях видеоряды показывал.
Орловский – помойная тварь, пытался изнасиловать мою хрупкую Ромашку на больничной койке.
Фрагментами. Урывками.
Но…
Я видел.
Я , лять, на это смотрел и находился вне зоны доступа. Должен был предотвратить. Должен был пылинки с неё сдувать.
До хуя чего должен Василисе остался. Пришло время собирать на себя все камни.
Элементарно защитить.
Я сдох, как адекватный зритель и слушатель. Серая мораль с оттенками красного и чёрного. В сущности, без разницы, где и чем я его убью. Дома, один на один, на глазах у родителей. Еду к ним в резиденцию, забив на проблему, что простым смертным вход воспрещён. Тачкой ворота протараню, если понадобится.
За шок и слёзы Маленькой он поплатится собственными яйцами. Ими же и подавится, потому что с корнем вырву и затолкаю в паскудный клюв.
Станцуем медленный танец с яростью. И я ей не откажу. Сам приглашаю. Душа, как говорится, нараспашку для бесконтрольного бешенства.
У кованой калитки перевожу дыхалку. Рассматриваю позолоченный герб с орлом. Гордая птица, расправив крылья, приземляется на шпиль башни. Никакого соответствия с пернатым чипушилой, потому что днище для любого через насилие девушку принуждать.
Нажимаю на наружной камере вызов. Спустя четыре долгих появляется изображение заспанной мордахи. Переполошённая чутка деваха, одевалась, видимо, на ходу. По внешности из обслуги кто-то.
– Хозяев дома нет, – подтверждает мои догадки, тонким голоском.
– Алекса где можно найти? – старательно облагораживаю харю приветливой улыбкой.
Иначе увидит кровавых Лексов у меня в зрачках и не скажет координаты местонахождения уебка.
Армагеддец уже близко.
– Он с отцом уехал. А вам зачем? Если что-то передать, я передам, – услужливо блеет.
– На словах мне не пойдёт. Я ему должен много денег. Хочу лично отдать, а то уеду вечером и ещё долго здесь меня не будет. Подскажи-ка, хорошая, куда они поехали? – кошу, блять, под дружелюбного милаху.
Нутро выворачивает от натуги. По ощущениям в дороге выплюну кислоту и желчь.
– Сказали в охотничий домик. Он там за Знаменкой, пять километров от города. Едешь по трассе до указателя, потом налево километров десять по прямой и за бархатной ямой как раз их коттедж. Ты же не бандит? Не похож на бандюгана, а то я что -то разболталась, – спохватывается глубоко с опозданием.
Я не бандит. Хуже. Потенциальный убийца.
– Нет, конечно. Друг его, почти лучший, – мирным тоном усмиряю, озабоченно уставившуюся в камеру, девчонку.
Вежливо и спокойно. До поры.
На трассе тоже. Осаживаю лихачество. Мне, может, и выскребло внутренности когтями недовольного зверья, но люди, в одной со мной полосе, ни при чём, чтобы их подводить под монастырь. Да и застрять в разборках неприемлемо.
Все чудачества придерживаю. Накопится основательно, потом ебанет без промедлений в цель.
В чём-то я кретин. И слава богу, но уместнее не вспоминать всуе, поэтому обходимся без отсылок к вероисповеданию и топографического кретинизма. Нахожу мухосрань довольно быстро. Не петляю по лесу, а вполне цивильно по гравию доезжаю к люксовому домику егеря из круглого бруса в два этажа.
Во дворе искусственный газон. Баня, гараж на две машины и хозяйственные постройки. На верёвках сушится постельное бельё. Пройдясь по территории из живых, никого не ощущаю. Собака рвётся с цепи, срываясь на мне очумелым лаем.
Благоволит мне мироздание, позволяя остаться незамеченным, когда Лекс упоров глаза в телефон, выходит из бани. Набирает несколько рубленых полешек и возвращается.
Топор заманчиво торчит в пеньке.
Вытаскиваю, дёрнув за рукоять.
Настроение соответствующее, чтобы как следует раскромсать что-то черепно-лицевое. Кость и то, что метром ниже. Член – это важный для мужика орган. Чипушило не мужик, раз сподобился на мою крохотную Ромашку позарится. Члена у него нет, стало быть, и отхерачить не жалко.
Он выходит. Рефлекс срабатывает, как взведённый курок. Слёту за затылок и вбиваю рожей в дверь, затем за шкирку до пенька дотаскиваю.
Кровища из разбитого носа хлещет. А кому сейчас легко, рассуждаю касательно гундосого сквернословия.
– Я тебя предупреждал к Василисе не приближаться? Со слухом у тебя всё хорошо, значит, проблема с пониманием. Решать будем методом иссечения и стерилизации, – накалённым тембром выдаю. Сипло, злостно и как полагается, когда тебя прожаривает бесовская орда.
Замахиваюсь топором для примерки. Орловский, помолимся за его упокоение, на жопе сдаёт назад по сырой земле.
– Это чо, блять…чо, – квакает, выучив глаза. По испачканным трико непонятно. То ли он в них наделал, то ли в грязи изгваздал.
– Штаны снимай. Яйца и стручок на пень клади. Сначала от них избавлю, чтоб не болтались, потом башку сниму. Она ж тебе так, даже не для хранения мозгов, – одним ударом разношу мелкую чурку пополам.
Дважды я не повторяю. Адреналин в крови и злоба – это вам не шутки. Тупо угрозами и внушением он не отделается.
= 63 =
По канонам, верша правосудие, не продавливаю на слабо. Саечка за испуг прилетает откуда не ждали.
Орловский пучит глаза, сфокусировавшись на, занесённом с угрожающей меткостью, острие топора. Инструмент в моей ладони – всего-то дань импровизации и обострённым чувствам. Справедливость, критическое мышление. Ненависть глухая и беспощадная.
Он Василису тронуть посмел. Представляю, в каком ужасе она билась под ним. Как уязвимо трепетала, а мразь глумилась. Это аут.
Стискиваю рукоять.
– Штаны снимай резче, – кратко хриплю, чуть передёрнувшись на искре, обжигающей хребет.
Взглядом указываю на недостойный своего носителя орган. Быть ему бесполым существом – это как минимум. Как максимум классика и всадник останется без головы.
Трико на нём светло-серые и расплывающееся мокрое пятно, становится моментально заметно.
Ну, пиздец. Папина гордость обоссалась.
Н-да, не смешно даже.
– Мочевой слабый, а я до этого…долго терпел, – пребывая в ахутиельном конфузе, начинает оправдываться.
Что ему сказать. В моём прайсе трешового контента с расчленёнкой продление не предусмотрено. Оттерпел уже терпило своё. Отмучился сам и завязал напрягать окружающих.
Некстати из бани вываливается длинный, как пузатая шпала, мужик. Благородная седина всклокочена. Красная распаренная харя, а на груди будто ордена налеплены берёзовые или дубовые листья от веника.
В купальных трусах, и это немаловажно, потому что следом появляется Лебедев в таком же прикиде.
– Что, епана, происходит? Лёшка?! – слеповато прищуривается, сквозь завесу пара, присматриваясь сперва ко мне, после, на пальцем деланного, сыночка переводит взгляд, – Лёшка, что ты, сукин сын, валяешься? Это кто? – соскальзывает со ступеньки, зацепившись резиновым шлёпанцем, но Лебедев его удерживает от эпичного падения мордой лица в грязевую квачу.
А зря. От осинки не родятся апельсинки. Не было бы попустительства в воспитании, не было бы вседозволенности.
Ахуел Лёшка с чьей-то щедрой подачи. Избаловали ляльку, пускай любуется, как ему вместо недополученных поджопников муди отсекут.
Неа, меня публика не смущает. Больше раззадоривает. Я -то привыкший под овации шоу устраивать.
– Отец, бать…она…паучиха сама на меня лезла. Сама добивалась, потом переобулась резко и теперь ему трещит, что я её домогался, – зассанец подпрыгивает, обретя устойчивость в конечностях, начиная извергать помои.
– Пасть завали, утырок, – наперерез встаю и за глотку хватаю так, чтоб Орловский немодно посинел.
Папаша его что-то вякает за спиной, но слышу только истошное сипение и осечку Лебедева.
– Заткнись, Сева. Хуже сделаешь, – стремительно оценивает обстановку и вкупается, что планы у меня прозрачные. Удушить и разорвать клопа, чтобы никогда вонью своей не смел испражняться, – Изнасиловал кого-то? – обращаясь ко мне, Глеб подходит, не совершая попыток вмешаться.
Подкуривает сигарету. Голову клонит влево, мрачно наблюдая, как Лекс от зажима уже и дрыгаться прекращает.
– Пытался, – скупо ему отбиваю, концентрируя агрессию в кисть.
Глаза у Орловского закатываются. Удовлетворение всё не радует присутствием. Немного разжимаю пальцы, чтобы чмо всосало воздух, и перекрываю кислород снова.
– Сева его породил, ему и шкуру снимать с выродка, тебе так не кажется? У тебя, Макар, другая миссия, гораздо важнее, чем шконки полировать. Смотри, сейчас девчонка уверена, что все мы мудаки, но это ж не так.
– Кто сказал, что я не мудак, – обличаю себя без покаяния и ни хера не легче, – Будь у папаши яйца, отпрыск не сподобится на насилие, – просвещаю вкратце.
Внушение у Лебедева доходчивое. У меня красная пелена стоит в глазах, вкупе с отсутствием веры …Симбиоз не в пользу адекватности. Кровь манёвренно подлетает в голову, её же и сносит основательно. Только самый край разумности маячит, поэтому повторяю разжим и сжим глотки.
И снова Глеб никак не препятствует.
– Я немного в людях разбираюсь. На мудака не тянешь, по той причине, что сатисфакцию требуешь. Самолично прослежу, чтобы Сева косяк свой с воспитанием исправил. Надо будет, досыплю пропиздона, но без мертвечины. А ты не дури, как по мне, так положить двоих против одного мерзавца, несправедливо будет. Выйдешь лет через двадцать сломленным человеком, а девчонке твоей кто-то вот, на Лёшку похожий, всю жизнь исковеркал, – договорив, тушит сигарету, а, кажется, будто весь мой гнев из шланга заливает.
Тошно в какой-то степени на своё будущее в ракурсе тюремной клетки смотреть. Безусловно, на высокопарные речи кого-то другого я бы заколотил болт, но к Лебедеву прислушиваюсь. Ибо не давит авторитетом, а на равных общается, и резонности его слов не отнять.
Разжимаю пальцы.
Полуживое тело обмякает. Не смотря, бросаю рядом топор.
– Сева, ты всё слышал? – голоса Лебедев не повышает.
– Да, Глеб. В Сибирь его вышлю паскудника, лес валить. Без денег и в кирзовых сапогах на босу ногу, – отзывается последний.
Наваливается ублюдочная отрешённость.
– Макар, подожди меня в машине. Я сегодня без колёс. Оденусь и подойду, – Лебедев окликает, когда уже миную четверть двора.
Преодолевая хреновые конвульсии, выжимаю согласный кивок. Прокручиваю всё, что сделал, пока он собирается.
В салон садимся уже вместе.
– Как у вас с тренером? – задаёт странный для меня вопрос.
– Отлично всё. Душа в душу ебемся, – сердито выколачиваю. Не отпустило ещё. Дым коромыслом в груди смердит и в целом, готов атаковать, а не вести беседы.
– Характер у Баркова скверный и отношение предвзятое. К тебе в особенности, поэтому задумываюсь всё чаще, вынести на повестку, чтоб его снять с тренерской должности.
Перевожу взгляд с дороги на него.
– Подсиживать тренера я не подписывался. В развитие Импульса он вложился больше моего. Дело не в клубе и не в нём, а в том, что не хер, искать во мне задатки Кострова.
– Барков тебя засадит на соревнованиях. Он говнистый и вы не ладите. Придержу пока своё мнение, но ты, если что, обращайся за помощью.
Никак не комментирую его предложение. У него своё мнение, а я останусь при своём.
= 64 =
Первое апреля можно на официальном уровне считать моим праздником. День дурака, как нельзя кстати, вписывается в большинство примечательных дат, наравне с днём рождения. Нет, не в понедельник меня мать рождала, хотя об этом история умалчивает.
Всю неделю проживаю в строгом режиме, придерживаясь одного и того же графика. Глаза продрал и поехал переплавлять жировую массу в мышечную, потому жру по необходимости. Тренируюсь вусмерть фактически тоже.
Патрулирую Васин подъезд, затем провожаю удалённо до Университета, что-то на языке зависимых и одержимых. Она со мной рассталась, но я-то её не отпускаю. Подыхаю неоднократно, вглядываясь в тонированные стёкла тачки пижона -преподавателя.
«Тёма», блядь, Ромашку часто, да густо подвозит. Она садится сзади. Я веду их до самого дома на байке, не снимая шлем.
Кому как, но мне это всё нельзя употреблять. Нерв на тонкой ниточке болтается. Сердце гремит, дотягивая последние метры, и убивается, врезавшись в ребра.. На лёгкие надежды мало. Они у меня отравой покалечены. В решето. Каждый вдох-выдох с трудом даётся.
Я себя накручиваю и подготавливаю постепенно, что однажды Василиса сядет на переднее и он её за руку возьмёт, а возле подъезда поцелует.
Она у меня, ахуеть какая, красивая.
Я её красотой снаружи парализован во мгновении, когда глазами сталкиваемся. Кремовая блузка виднеется в распахнутой куртке. Застёгнута под самое горло и заправлена в ту же самую юбку, что до колен доходит. Внутренняя красота выделяется, как только пижон намеревается наладить тактильный контакт. Не сняв кожаных перчаток, совершает травмоопасное действие, дотягиваясь до Васиных ладошек. Она их перед собой держит, как и портфель.
Приподнимаю визор. Ставлю одну ногу на землю.
Думаю, может, хоть улыбнётся невзначай.
В пролёте все мечты.
Ромашка стреляет коротким взглядом в меня. Прощается с преподом, не разрешив себя коснуться.
После, мы уже как два заворожённых остолопа, насилуем глазами дверь подъезда и разъезжаемся, обменявшись кривой мимикой.
По смыслу: Я изображаю, что слежу за ним. Шаг влево -шаг вправо, сразу виселица.
Он доносит: Ему похуй и от своего не отступится.
Посмотрим, кто кого одолеет настырностью.
Самойлов достаёт звоночками с утра, но я и без этого к нему направляюсь. Он настоятельно рекомендует поддержать затосковавшего друга красным вином для расширения сосудов, ссылается на назначение врачей.
Покупаю в больничной аптеке десять разновидностей детских пюрешек. Без сахара и напичканных перетёртыми полезностями. На сладкое ему беру, в том же количестве, аскорбинки с вишней, апельсином и ванилью.
Передаю пакет, предварительно завязав, чтобы тара заманчиво звенела стеклом.
Роман Витальевич возится с распаковкой не поздоровавшись. Трубы горят, но не проникаюсь привязанностью к алкоголю. Трудное детство тому виной.
– Не люблю тебя больше, – Самойлов скалится брезгливо, напоровшись на подъеб в моём презенте, – Мне не сильно интересно, но чего смурной такой? Девки не дают? – вынимает банку тыквенно-грушевого пюре. Оттирает чайную ложку полотенчиком, страдальчески вздыхая.
Пребываю в культурном затмении от его шелковой пижамы. Выглядит неплохо, кабы не ультра моднявый лук. Понятно, что Алька его оставила без выбора. Не голышом же шастать.
– Авитаминоз. Гормон радости перестал вырабатываться, – отзываюсь, и улыбка сама натягивается.
С отменным аппетитом Роман Витальевич уплетает оранжевое смузи.
Скидываю перед ним на тумбочку ключи от дачи.
– У нас развод и девичья фамилия намечается. Что за показуха? – с прибаутками, но гораздо серьёзнее спрашивает.
– От дерьма добра не ищут, Роман Витальевич. К Мавзичам в бой не встану, не хочу идти ноздрю в ноздрю. Оно того не стоит.
Лебедев доходчиво вскрыл, чем закончится подпольное мочилово. Просрать карьеру – это полбеды. Филип нашёл себе дилера и накачивает бойцов специфической дрянью. Такого упоротого на раз-два не выключишь. Они не чувствуют боли, не соображают, когда жизненно важный орган отбили. Ни больше – не меньше кровавое месиво.
Оно мне на хер не надо ввязываться.
– Мудро, но только какого перца?
– Такого. Прям можешь возненавидеть и из завещания выписать, но этого решения уже не поменяю. Старший Мавзич своих зверушек наркотой стимулирует. Вот и подумай на досуге, как из твоих «чистых» пацанов кишки голыми руками выкрутят. Состояние невменяемое, поверь опыту и на слово, – отвечаю за все брошенные буквы.
С одним таким я сталкивался на ринге. Стеклянные глаза и шрам под лопаткой на долгую память, когда он зубами клок мяса вырвал. После пришивали.
– Херовасто, – тянет он, задумавшись, – Как быть? Слиться, равносильно флаг ему в руки вложить и указать шелковый путь. Почувствует власть, а клиент у нас, сам понимаешь, жадный до зрелищ. Метнется туда, где их больше наваливают.
– Никак. Лишить его возможности, пустить здесь корни. Младший без Филипа не мычачий, но зудит желанием занять его нишу. Предлагаю провернуть рокировку. Гарантий, что выгорит не дам. Попытка не пытка и…Допустим, к тебе попал компромат на Мавзича. Что ты, как порядочный гражданин, сделаешь? – наталкиваю Самойлова на мысль, которая недавно озарила, благодаря Глебу.
– Как порядочный...хм... ФЭСам сдам пидораса. Получу похвальную грамоту и переделаю подпольный ринг под спортивный комплекс. Чтоб не придрались во время следствия. Ну и подарю своей новой звёздочке дачу. В знак искренней признательности, – перегибает Роман Витальевич с театром, дирижируя ложкой, – Уходя, гасите всех!
– Давай без звёздочек.
– Буду звать тебя ходячий звездец. Ладно, Резник, обмозгую что, да как. А ты уходи через балкон. Алька с дочкой скоро подъедут. Увидит, заревнует, что волнуешь больше неё, и начнёт крыситься. На тебе запрещёнка, на мне вся канцелярия.
– Поправляйся, Роман Витальевич.
Убедить Игоря сдать Филиппа, как пустую стеклотару, не совсем корректно от моего лица. Влада трепалась, как эти двое собачатся и делят шкуру неубитого медведя. Младший стремится к саморазвитию и недоволен, что его нагибают и за холуя держат. Конфликт и при мне существовал, но на данной фазе между ними конкретное обострение.
Очень удобно будет подлить керосина и спалить их вшивые узы.
Зависаю на распутье, вдруг ни с того ни сего потерявшись в ориентирах и не зная, куда мне податься.
Дома бывшая. От Импульса и всех его фантастических обитателей воротит.
Незаметно для себя, катаю в кармане ключи от Самойловской дачи. Лучше не спрашивать, как они опять у меня оказались. Зачем я заезжаю по пути в "Карандаш" и скупаю две коробки ксероксной бумаги, тоже остаётся необдуманным рационально поступком.
Невыразимая тоска по Ромашке до костей выжирает. Складываю корявых птичек оригами. Стараюсь делать их похожими не те, которые у Василисы в спальне с потолка свисали. Напиваюсь в хлам мыслями о маленькой и Неземной.
Ариэль не обезболивает.
Хронически их обоих хочу. Схожу с ума от безысходности. Болею без ремиссии. Прогрессирует жажда иметь всё и сразу, но это утопия. В частности, эгоизм, что никак не определюсь, кого вырезать из сердца.
Обе они мне нужны. Обе.
Прикрываю веки. Откидываюсь на спинку дивана. Пытаюсь воссоздать в воображении наше трио. Кто бы подсёк, какой хренью я занимаюсь в одиночестве. Тронулся всем, чем можно тронуться.
Телефон беру, почувствовав задницей, как он на беззвучном вибрирует.
Из приложения «Sexcosmos» я не удалился. Оставил несгораемые мосты.
Вдруг…Неземная одумается.
Вдруг…захочет связаться.
Вдруг…
Много их…надежд на случайность.
Не верю, смотря в экран. Не верю и сообщению от пользователя с ником Ариэль.
Читаю с ощущением, что меня в труху молотит.
Ариэль:
«Привет. Я не хотела писать, но я так не могу. Ты мне должен за обман и катастрофу. Должен за разбитое сердце. Должен за чувства, которые сейчас в таком хаосе, ты даже представить не можешь. У меня есть просьба. Докажи, что наш секс, был не ради секса. Если я тебе…Ради меня сделай».
Одно сообщение отправлено. Второе она печатает.
