Текст книги "На грани веков"

Автор книги: Андрей Упит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 38 страниц)

Баронесса, сидя в зале, нетерпеливо ерзала в кресле – кузнец заставлял себя ждать. В том, что он придет, нет ни малейших сомнений, пускай отоспится, у них ведь сон, что у медведей в зимнюю спячку. Она так твердо была убеждена в этом, что даже не послала людей скрутить спящего Мартыня. Это не так уж надежно – а вдруг проснется, заметит их издали и снова в лес убежит, лови его там. А здесь куда проще и вернее, самое надежное дело. Кучер и Берт переминались в зале, за прикрытой дверью ждали четверо верных подручных, босые, со свернутыми вожжами. Все заранее решено до последней мелочи. Не выскочит, как в вершу сунется!

Внизу хлопнула входная дверь, баронесса вздрогнула, кивнула кучеру с Бертом, глаза ее недвусмысленно угрожающе сверкнули – ну, будьте начеку! Потом развалилась в кресле и постаралась придать лицу равнодушное, приветливое выражение, только подбородок предательски дергался, показывая, что Оса сдерживает себя.

Дверь в зал рывком отворилась, баронесса опять невольно вздрогнула, но тут же овладела собой. Мартынь ворвался, даже не поздоровавшись, не замечая обоих караульных; гулкими шагами подошел к столу, из-за которого невольно поднялась барыня – таким страшным казался кузнец. Голос его охрип, слышалось только сипенье.

– Где Инга… и парнишка?

Барыня ухмыльнулась.

– Такой бывалый парень, а не знает, где девок искать. На сеновале, в соломе, там, где потеплее.

Кузнец был так взбудоражен, что даже не понял насмешки.

– Я там уже был – нету. Куда вы их запрятали?

– Туда, куда и тебя сейчас же упрячем. Сейчас, сейчас, сейчас…

– Меня вы не посмеете тронуть, у меня грамота.

– Грамота у тебя? Что это за грамота? Ну, если грамота, так и верно, нельзя трогать. Покажи-ка.

Мартынь сунул руку в карман, испуганно пожал плечами, обшарил всю одежду и опустил руки. Барыня едва сдерживала смех.

– Ну, вот видишь – нету. Может, ты ее только во сне видел? Может, крыса утащила, пока ты спал?

Обезумев от гнева, кузнец вскинул руки и потряс кулаками.

– Ты и есть эта крыса! Ты ее у меня украла!

Хотел было оглянуться, с чего это Оса строит рожи и делает знаки кому-то за его спиной, но не успел. Два сильных удара под коленки так и швырнули его с поднятыми руками навзничь; он крепко ушиб голову и на миг потерял сознание. Шестеро верзил навалились на него; когда он пришел в себя, руки на спине уже были скручены веревкой так, что он даже застонал от резкой боли и звериной ярости. Вот они навалились на ноги, одну кузнец еще успел согнуть и двинуть ею – атрадзенец вскрикнул и упал на четвереньки, шестеро управились со своим супротивником.

Барыня корчилась от смеха, тиская руками бока, чтобы не схватили колики.

– Так его, так!.. А теперь волоките к невесте, чтобы переспали последнюю ночку, а уж завтра им порознь постелят.

Кузнеца схватили под мышки и потащили вниз по лестнице, связанные ноги его громыхали, падая со ступеньки на ступеньку. Потом втолкнули в подвал, снова замкнули дверь и гордо вышли на двор, только один из парней растирал живот и плевался кровью. Кучер потряс ключом.

– Погоди ужо, дущегуб! Завтра и за это получишь.

Под кустом сирени, свернувшись в клубок, словно зайчонок, прикорнул маленький человечек. После того как под луною блеснул ключ и страшные люди ушли, он всхлипнул, уткнувшись лицом в колени, приумолк, точно сам себя успокаивая, что-то тихо прошелестел губами и снова тихонько заплакал.

Холодкевич, скучая, сидел в большом зале лаубернского замка. Съедено было немало, да и выпито предостаточно, – хорошо, что больше никто с этим не пристает. Гость и родственник Винцента фон Шнейдера, юноша, только-только вышедший из отроческого возраста, неверной рукой наполнял стакан, не замечая, что к кислому иноземному вину примешивает отечественную водку. Карие глаза его с бессильным вожделением то и дело задерживались на шестерых девках, которые уже сплясали и спели и теперь тоже ели и пили, но без всякой радости, хотя сам барин, забыв о своем достоинстве, крутился возле них, подстрекая и показывая, как надо веселиться. Холодкевич все больше испытывал раздражение. Этот болван пытается воспроизвести его прежние пирушки, то и дело оглядываясь – так ли все это получается? – но не видит, что плясуньи отворачиваются от постылого мучителя. Грустное это было празднество, без прежнего задора и красоты. Бывший арендатор Лауберна не мог больше выдержать – не желая оставаться в дурацкой роли простого зрителя, он встал и потихоньку выбрался вон. Все время его донимали тягостные мысли о том, что сейчас творится в Танненгофе и что там произойдет утром.

В лиственской кузнице еще догорали угли. Андженов Петерис уже вымыл руки, перешагнул через порог и на ходу приветливо поздоровался с прежним добрым барином. Мегис еще громыхал молотками и клещами, засовывая их по размеру за перекладину. Холодкевич вызвал его и кратко, без всяких предисловий спросил:

– Сосновский кузнец твой друг? Я уже заметил, что вы все время вместе держитесь.

– Друг и вожак, барин. Были вместе и будем. Может, вам, барин, это не по душе?

– Да не мне, барыне, О тебе я ничего не знаю, а вот Мартыню Атауге грозит беда, большая беда. Завтра прибудет суд или отряд драгун, а может, и те и другие. Всю волость сгонят на господский двор – несдобровать кузнецу. Пока барыня жива, пока она правит, я там – ничто, И эту ночь, и весь завтрашний день я проведу здесь, не хочу я видеть, как она над вами измываться станет.

Мегис недобро усмехнулся.

– Кузнеца Мартыня она пускай лучше не трогает. Пока я еще жив…

– Отваги тебе не занимать, это верно. Да против отряда вооруженных солдат ничего не поделаешь – ни ты, ни он, ни оба вместе. Брось ты эти молотки, иди в Сосновое, забирайте Друстову Инту и мальчонку и бегите в Ригу – иного выхода для вас нет. Сегодня же в ночь, завтра поздно будет!

Кузнец запустил заскорузлые пальцы в косматую бороду.

– Так, значит, барин вот как думает… Ладно, сейчас же иду. А где теперь может быть Мартынь – в Атаугах либо в имении?

– Этого я не знаю. В Ригу будто ушел жаловаться, правду искать. Сдается мне, что уже заявился, на свою беду. Поищи его сам, да запомни, что я тебе сказал. Только никто не должен знать, что я вас предупредил, мне и самому остерегаться следует…

В верхнем этаже замка распахнулось окно, оттуда хрипло закричал фон Шнейдер:

– Пан Холодкевич, куда вы запропастились, теперь-то у нас начинается настоящее веселье! Вот проклятый поляк, черт бы его побрал!

Холодкевич махнул рукой, вздохнул и, шаркая ногами по траве, направился назад. Мегис постоял, погрузившись в раздумье, потом внезапно спохватился, кинулся в кузницу, порылся в груде железного лома, вытащил старый, заржавленный меч, выкованный еще Мартынем, и сунул под кафтан. Дверь кузницы так и оставил открытой – не до нее ему теперь. Затекшие у наковальни ноги двигались так, точно земля под ними горела. Суд и солдаты… его друга, вожака, схватят… добрую Инту и маленького Пострела будут мучить… Жар от земли, горевшей под ногами, охватил все тело, пылал лоб, шумело в ушах, дух перехватывало. Нет, не бывать этому, пока он, Мегис, жив, пока руки в кулаки сжимаются, пока у него Мартынев меч под кафтаном! Его собственная жизнь и гроша ломаного не стоит без этих троих, только с нею и расстаться, как с изорванным и завшивевшим кафтаном. Нет! – слышалось в яростном вое нарастающего ветра и в угрюмом шуме ельника. Мегис уже не шел, он летел, задыхаясь, хватая воздух широко раскрытым ртом, и все-таки ему казалось, что он топчется на месте.

На дороге, ведущей к кирпичному заводу, он растерянно заметался: идти в Атауги или прямо в имение? Инта с Пострелом в имении, это ему известно, а где же искать Мартыня? Даже двинул себя по лбу – до чего ж он туп, именно в эту решающую минуту не находит выхода. Но тут из темноты вынырнула фигура женщины – Мегис сразу же узнал ключникову Мильду. Точно безумный, железной хваткой кузнеца сгреб ее за плечо. Где Мартынь? Где Инта с Пострелом? Должна же ведь она знать, с чего ей иначе шляться по дорогам?

Вот потому-то она и здесь, что в Лиственное торопится, – только на одного Мегиса вся надежда! Правда, в точности она всего не знает. Дворовых до единого днем угнали в поле, только четыре атрадзенца оставлены дома, верно, для какой-то особливой надобности. Служанок Грета в кухне заперла, только в сумерки выпустила, тогда-то кое-что услыхали от Минны – та от радости не утерпела и проболталась о случившемся. Пострел куда-то пропал, Инта с Мартынем в подвале заперты, а завтра суда ждут. Четверо атрадзенцев верхом среди ночи разосланы – к рассвету собрать всю волость в имении…

Мегис уже не слушал. Мартынь с Интой в подвале – а он еще сам ладил для них замок! Мильда осталась, размахивая руками, и что-то кричала вслед – угнаться за ним ей было не под силу. Ельник казался бесконечным, столбы под навесом господской клети поблескивали при луне, окно в замке отбрасывало через притихший двор красную полосу. Мегис распахнул наружную дверь, ведущую в подвал, и сбежал вниз. Собственноручно слаженный им замок не шелохнулся, когда он подергал тяжелую дверную ручку. Он даже не закричал, а зарычал, как разъяренный зверь:

– Вы там? Слышите?

Голос Мартыня, прозвучавший за дверью, едва слышался, точно из подземелья:

– Тут мы… коли можешь, отними у них ключ.

– У кого он теперь?

– Похоже, что у кучера. Вышиби из него дух!

В три прыжка Мегис вновь был наверху.

Баронесса, развалясь, с довольным видом сидела в конце стола и наказывала кучеру:

– Когда вернутся мои парни, пускай приготовятся, дела у них будет много, ты один не управишься. Розог наготовь, мы в Атрадзене в таких случаях наказывали полвоза привезти. Позаботился об этом?

– Будут завтра, барыня. Только не знаю… не очень ли строго?.. Ведь один Мартынь повинен, остальных не след бы понапрасну злить, сосновцы люди опасные, как бы мы тут один за другим не сгинули, как старостиха.

Барыня с безграничным презрением смерила бородача взглядом.

– Ах ты, трус, баба! Вот ужо получат они свою долю, придется и тебе всыпать. Нет у меня верных людей, не на кого мне больше положиться!

– Да я, барыня, за вас горой…

Он осекся и, выпучив глаза, уставился на дверь. Барыня медленно поднялась и, словно защищаясь, вытянула руки. В двери появилась косматая голова эстонца, затем он и сам одним прыжком очутился у стола. Комната наполнилась запахом железа, угля и кузнечной копоти.

– Ключ! Ключ от подвала подавай!

Руки барыни протянулись к кучеру, и вся она подалась в ту сторону. Хватай его! – приказывали ее движения и исказившееся лицо. Разве можно ослушаться?! Кучер обеими руками вцепился в косматую бороду кузнеца, но железный удар в подбородок тут же отшвырнул его на два шага назад, только жесткие волоски остались между пальцами кучера. Рука кузнеца молниеносно исчезла под кафтаном, взлетела вверх, меч описал дугу, и верный слуга упал, как подкошенный, на четвереньки, заскреб руками голый кирпичный пол. Алая струя сразу же растеклась липкой лужей. Барыня вскинула руки и заквохтала, словно курица, которой тяжелым сапогом наступили на ногу. Глаза у нее выкатились, рот раскрылся, чтобы вновь завопить, но вопль этот так и застрял в горле, крестообразная рукоятка меча угодила ей прямо под ложечку. Баронесса упала навзничь, ноги ее судорожно задергались, сквозь стиснутые зубы выступила красная пена – снова начался припадок.

Но на этот раз уже некому было перевернуть ее. Мегис выскочил за дверь и пролетел пол-лестницы. Но вдруг спохватился. Ключ! Ведь он же за ним и приходил. Взлетел назад, нагнулся и поспешно обшарил карманы кучера. Верный слуга уже не двигался, да и не двинется больше никогда, рассеченная голова была так страшна, что даже Мегис не осмелился глядеть на нее. Ключ в руках! Мегис подскочил от радости. Барыня лежала, как и повалилась, глаза ее уже остекленели, лицо постепенно делалось сизым. Кузнец вновь занес меч, но сдержался – вот еще, падаль рубить, тьфу! Задул свечу, на цыпочках выбрался вон и замкнул за собой дверь. Потом захлопнул наружную, ключи от этих дверей забросил через стену в неоконченную постройку нового замка. Звякнув, они упали в какую-то груду битого кирпича.

Замок в подвале открывался с секретом, но сам мастер знал, как с ним обращаться. Накладка резко лязгнула, окованная дверь широко распахнулась, две темные фигуры подскочили к лестнице. Ни слова не говоря, Мегис поспешил наверх, освобожденные – следом за ним. На дворе так ярко светит месяц, что у них в первую минуту даже в глазах зарябило. Но вот Мартынь махнул рукой: к дороге на Отрог! Туда погоня не сразу кинется, не догадаются. Внимание их было так напряжено, что они без слов поняли его замысел и последовали за ним. Но вдруг Инта вздрогнула – послышалось что-то похожее на слабый всхлип, – может, из оставленной настежь двери в подвал, может, за стеной в неоконченной постройке. Под кустом сирени что-то шевельнулось, может, это выгнанный из комнаты котенок, может, глупый ежик, забытый матерью. Она нагнулась, всмотрелась и, сама всхлипнув, схватила темный комок в объятья.

– Пострел, сыночек мой!

Крепко прижав его к груди, она кинулась догонять мужчин. На отрожской дороге к ним присоединились еще двое – Марч с Мильдой. Мартынь недоуменно поглядел на них.

– И вы тоже?

Марч прошептал твердо и решительно:

– И мы. Завтра нас тут все равно замордуют. Суд едет, и драгуны заявятся.

Болтать было некогда. Мартынь свернул с дороги в обход топи, в бор, мимо Бриедисов, откуда идет прямая дорога на Ригу. Когда они поравнялись с господскими овинами, Мильда, не говоря ни слова, взяла Пострела на руки – мальчишка был довольно тяжелый. Инта уже с трудом переводила дух. Пострел обнял ее за шею.

– Тетя Мильда… ты меня тут не бросишь?

– Нет, миленький, мы тебя не бросим. Все по очереди понесем, от всего тебя убережем.

– А мы далеко пойдем?

– Далеко-далеко, Пострел. В самую Ригу – ты ведь не забоишься?

– Когда батя со мной, так я не боюсь. В имении под кустом, ох, и холодно было. Тетя, прижми меня покрепче!

Она крепко прижала голову ребенка к своему сердцу, под которым уже билась новая, может быть, еще более горемычная жизнь. Как можно скорее выбраться из этого страшного и погибельного места – это стремление несло их, словно на крыльях. Остановились и перевели дух только на своей порубке, где луну заслоняла зубчатая вершина дуба старого Марциса. Узловатые сучья его гнулись к западу, подтверждая то, что каждый из них чувствовал: прочь! скорее прочь отсюда! Но Мартынь не спешил. Постояв с минутку, он махнул остальным рукой:

– Погодите малость, я сейчас вернусь.

Он побежал через редкие сосенки и вскоре скрылся за рощицей. Инта глубоко вздохнула.

– Что это он опять затеял? Погоня, может, уже там поджидает.

Но Мегис неколебимо верил в своего предводителя.

– Пустое, теперь-то уж его не поймают. Он знает, что делает.

За тот короткий миг все ясно почувствовали, что без Мартыня они остаются на произвол судьбы, без силы и без цели. Даже Пострел сонно вскинул голову и пробормотал что-то, Мильде послышалось: «Батя». Несколько минут тянулись так, словно прошел час; они все не спускали глаз с рощицы, пока по эту сторону теней не вынырнула знакомая фигура.

В одной руке кузнец нес тяжелый железный шкворень, единственное оружие, которое успел во тьме впопыхах захватить, в другой – сделанный отцом пивной жбан.

– Вот за ним и ходил, не могу я его оставить.

Ну, конечно, как такое оставить… Все согласно кивнули и поспешили за вожаком, который решительно двинулся по исхоженному им пути. Луна светила вдвое ярче, нежели в другие ночи, освещая заросшие брусничником кочки, пеньки с торчащими сучьями и ямы, оставшиеся на месте вывороченных деревьев, где сверкала накопившаяся после осенних дождей вода. Хорошо идти, когда ведет уверенно сильная воля.

Так они бежали до утра, перебираясь через болота, пересекая равнинные поля и все время обходя редкие притихшие крестьянские хутора, от которых уже доносился запах просушиваемой в овине ржи. В одной усадьбе блеснул огонь, в раскрытом квадрате дверей мелькали цепы, так чудесно бухающие в лад, – там обмолачивалось выращенное пахарем зерно, которое уляжется в господскую клеть. Освещенный двор остался позади, музыка цепов стихла, снова путники углубились в смешанный еловый и лиственный лес, топча темные пятна теней и яркие полосы лунного света, порою вспугивая косулю, которая с фырканьем уносилась в чащобу.

Пострела по очереди несли все пятеро, чуть не вырывая друг у друга. Мартынь закутал его в кафтан и согревал, следя, чтобы мерно двигающееся плечо не очень трясло голову малыша. Все время кузнец испытывал необычное чувство, что он спасает не чужого, неизвестного ребенка, а всю волость, находящуюся под угрозой, спасает весь свой горемычный крестьянский люд. Все время он прислушивался к рассказу Мегиса о его приключениях в замке. Неожиданно они выбрались на поляну, где стояли, словно взявшись за руки, черные ели, красно-бурые сосны и желтые клены. Мартынь остановился и сел на поросший мхом пень. Утренняя заря осветила широкие плечи кузнеца, его лицо и сверкающие глаза. Пострел потер глаза и спросил:

– Батя, мы уже в Риге?

Мартынь уложил его на колени и пощупал, не холодные ли у него руки. Нет, рука теплая, и в ответ она пожала его руку, точно они поздоровались, встретившись здесь на утренней зорьке.

– Нет, сынок, еще не в Риге, а только к вечеру будем там. Там мы укроемся, там нам никто и ничего не сможет сделать.

И заметив, что остальные ждут от него еще чего-то, откинул голову, так что шапка сползла на затылок, а пышная прядь волос упала на лоб до самых бровей.

– В Риге нас ждут Друст, работа и воля. А то можем сесть на корабль и уехать в чужие края, пока тут о нас забудут. Но мы свою родину не забудем, это наш край, и мы сюда вернемся. В Сосновом теперь будет спокойно. Осу придавила тяжелая лапа Мегиса. Теперь там будет править Холодкевич, а он на нас не гневается и мстить не будет. Если бы все по-иному шло, я проводил бы вас, а сам вернулся – ведь я же виновник всего. Атауги за свою вину никогда других страдать не заставляли. А что, не так?

Марч утвердительно кивнул головой, остальные, видимо, думали так же. Пристально взглянув на них, Мартынь сказал:

– Хорошо, что хоть нас пятеро и все одно думают. Пятеро – это немного, а все больше, чем один или два. В своем друге Мегисе я никогда не сомневался. Времена тяжелые, но мы их переживем, теперь я в это твердо верю. Может, и еще тяжелее придется, да только тогда Пострел уже будет большой, и сын Мильды вырастет, и может быть… Когда ты станешь большой, Пострел, то не будешь мерзнуть под барской сиренью.

Пострел повел вокруг взглядом и деловито кивнул головой.

– Нет, я тогда буду в лесу, и это будет мой лес.

– Верно! Тогда лес будет твой… Дорога твоя! И Рига твоя!.. А теперь прижмись ко мне покрепче, паренек, согрейся и наберись сил – дальняя дорога у нас.

ПОСЛЕСЛОВИЯ

АНДРЕЙ УПИТ[14]14
  © Издательство «Зинатне», 1988.


[Закрыть]
(1877–1970)

Творческая жизнь крупнейшего латышского прозаика Андрея Упита отразила и воплотила в себе целую эпоху развития латышской литературы, начиная с конца прошлого века, когда в 1899 году был опубликован его рассказ «В бурю», и до смерти писателя в ноябре 1970 года.

Андрей Упит – это и история латышской литературы, и ее сегодняшний день, ибо его творчество, посвященное своему народу, художественному отражению его нелегкой судьбы, творчество, проникнутое идеалами социализма, существенно повлияло на развитие всей латышской советской литературы.

Андрей Упит родился 4 декабря 1877 года на хуторе «Калнини» в Скривери, где его отец был испольщиком. Уже в раннем детстве он, как и большинство латышских писателей XIX и первой половины XX века, приобщился к крестьянскому труду, прошел через все его ступени, начиная с пастушонка. Бедность родителей не позволяла как-то облегчить детскую участь, и будущий писатель сполна испытал тяжесть ежедневного подневольного, изнурительного труда, его отупляющую, не оставляющую возможности для духовного роста жестокость. А. Упит рос в патриархальной среде, где высшей мерой всех ценностей был собственный клочок земли, так и не доставшийся семье Упитов. Чтобы вырваться из этого тесного круга, проявить себя на другом поприще, нужна была большая воля и целеустремленность, которой в полной мере обладал будущий писатель.

Андрей Упит жаждал вырваться из деревни; его, как и Яниса Робежниека, героя его романа «Новые истоки», манила другая жизнь, возможность приобщиться к образованию, культуре. Детство и юность писателя совпали с эпохой, когда в Латвии бурно развивалась национальная культура, когда все наиболее одаренные крестьянские дети стремились «выйти в люди», когда формировалась латышская художественная интеллигенция, выдвинувшая из своей среды целую плеяду талантливых литераторов, композиторов, художников, театральных деятелей, считавших своей задачей выведение латышского искусства на европейский и мировой уровень культуры.

У Упита, кроме его врожденных способностей – «светлой головы», как о нем говорили окружающие, – не было никаких других условий, чтобы встать в ряд с этими людьми. Вначале он и не помышлял ни о чем большем, чем стать учителем. Но даже эта ступень давалась нелегко. Гимназий или специальных школ ему кончать не довелось. Все его официальное образование ограничилось шестью классами начальной школы. Однако было огромное желание учиться, стремление постичь вершины мировой культуры.

Школа мало способствовала удовлетворению этих стремлений. Учителем в волостной школе был довольно популярный писатель того времени Янис Пурапуке, известный своими консервативными взглядами. К ученикам он относился, как к неизбежной обузе, и совсем не старался расширить их кругозор. Способности сына бедного арендатора он оценил и извлек из них пользу – поручил перебеливать свои рукописи, а в последних классах частенько передоверял ему класс. Андрею Упиту, уже начинавшему сознавать свое писательское призвание, оставался только один путь – путь самообразования, по которому он и шел всю жизнь, не уставая расширять свои знания до глубокой старости.

В предисловии к автобиографии А. Упит обращал внимание на обстоятельства, характерные для становления латышской интеллигенции начала XX века: «На моем примере читатель увидит, каких нечеловеческих усилий и труда стоило одаренному парню из бедной семьи путем самообразования и самоистязания добиться хоть каких-нибудь знаний и приобрести литературные навыки»[15]15
  Упит А. Писатель о себе. Рига: Латгосиздат, 1954, с. 6.


[Закрыть].

Упит не испугался ни труда, ни лишений. В 1897 году он перебрился в Ригу, экстерном сдал экзамен на учителя (1901) и около десяти лет учительствовал в младших классах школ городских окраин. Это время он плодотворно использовал для самообразования.

Всего 10–15 лет понадобилось молодому писателю, чтобы занять одно из первых мест в латышской литературе, чтобы стать не только одним из крупнейших латышских прозаиков и драматургов, но и одним из наиболее эрудированных, широко мыслящих критиков и теоретиков литературы, личностью, чья деятельность долгие годы оказывала огромное влияние на весь ход художественного развития в Латвии.

Не имея за плечами сколько-нибудь весомого культурного багажа и материальной опоры, он сумел быстро преодолеть провинциальную узость и идейную ограниченность своих первых литературных опытов (рассказы и повести «В бурю», «Восходящие на гору», «Корчеватели пней» и др.). Этому во многом помогла его ориентация на богатства мировой литературы. Для их освоения он наряду с немецким и русским языками, знание которых было приобретено дома и в школе, изучил также французский и английский. Благодаря этому Упит всегда был в курсе мировых культурных событий, не замыкался только в рамках насущных задач латышской литературы, а видел и учитывал перспективы и задачи общемирового культурного развития.

Определяющими в его судьбе стали события 1905–1907 годов. С тех пор как молодой учитель со скрипкой в руках присоединился к демонстрации рабочих, проходившей перед школой, он уже не отделял себя и свое творчество от судеб латышского пролетариата. Знакомство с марксизмом, работами В. И. Ленина помогло окончательно сформировать революционное мировоззрение писателя.

Период ученичества у Упита был недолгим. Осознав свое призвание писателя, он в 1908 году уходит из школы и, поселившись в Скривери, полностью отдается творческому труду.

Деятельность писателя не ограничивалась только художественной литературой, он много и плодотворно работал в области критики, сотрудничал в журналах и газетах, издавал литературно-критический альманах «Вардс» («Слово», 1912–1913). В это время начинается его деятельность как историка литературы. В 1911 году он издает «Историю новейшей латышской литературы», послужившую началом работы, занимавшей его всю жизнь. Последний, не завершенный труд писателя был также посвящен истории латышской литературы. Совместно с Р. Эгле им написан уникальный по объему материала труд – четырехтомная «История мировой литературы» (Рига, 1930–1934).

Уже в первое десятилетие после вступления в литературу А. Упит создает романы «Новые истоки» (1907), «Женщина» (1910), «Золото» (1914), сборник новелл «Маленькие комедии» (1909–1910) и другие произведения, в которых латышские читатели встретились с небывало острым и прозорливым изображением капиталистических отношений, разоблачением классовых основ общества. С произведениями Упита латышская литература включилась в решение круга проблем, волновавших всю прогрессивную мировую литературу начала века. В них писатель утверждал новый, социалистический идеал человеческих отношений.

Первые произведения писателя свидетельствовали о талантливо воспринятых и преломленных на латышской почве традициях критического реализма XIX века.

Как и у любимых русских классиков Гоголя и Чехова, в первых рассказах Упита читатель сталкивается с обыкновенными, ничем не выделяющимися людьми, с грустной иронией следит за их мелкими житейскими невзгодами. Это мир «Маленьких комедий», где впервые проявляется психологизм творчества писателя, его умение во внешне незначительном эпизоде раскрыть характер, даже создать тип.

Во всем творчестве писателя прослеживаются две существенные линии: стремление как можно глубже проникнуть в мир отдельного человека, интерес к анатомии личности и тяга к эпически широкому охвату событий жизни народа, создание портрета толпы, массы.

Первая линия наиболее полное воплощение получила в новеллах писателя. А. Упиту принадлежит ряд сборников новелл, каждый из которых содержит произведения, объединенные какой-то одной проблемой. Значительное место в творчестве писателя новеллистика занимала в 20-е годы, когда были написаны и изданы такие сборники, как «Битва ветров» (1920), «Щепки в омуте» (1921), «За вратами рая».(1922), «Метаморфозы» (1923), «Голая жизнь» (1926), «Рассказы о священниках» (1930). Порою основная проблема, волнующая писателя, отражена уже в названии сборника. Так, в книге новелл «Голая жизнь» человек поставлен перед лицом смерти, в центре каждой новеллы – борьба между жизненным инстинктом и человеческим духом, стремящимся победить страх смерти. Писатель показывает, как проявляет себя человек в такую минуту в зависимости от характера, убеждений, умения владеть собой. Его герои, борцы за свободу, революционеры самых различных народов и эпох, силой своего духа заглушают в себе инстинкт страха, предпочитают лучше умереть с поднятой головой, чем жить недостойно человека.

Упита часто упрекали в рационализме, в слишком большой приверженности суровому реализму. Да, писатель не принимал эстетики романтизма, считая, что правда жизни выше всяких романтических взлетов. Но его реализм не был сухим, лишенным поэзии. Это был одухотворенный реализм, которому подвластны и воспроизведение психологии крупных массовых движений, и проникновение в тончайшие движения простой, страдающей человеческой души. Причем в зрелых произведениях писателя глубина психологического изображения достигается не за счет внутреннего самораскрытия героев. Упит сохраняет определенный барьер между собой и героями своих произведений, в манере, близкой к чеховской, стремится дать понять читателю, что творится за этим барьером, с помощью характерных деталей, моментов внешнего поведения.

В новеллистике Упита в полной мере раскрылся его талант сатирика. Многочисленные новеллы, изображающие пустую, бездуховную жизнь мещанских, мелкобуржуазных кругов, принадлежат к лучшим страницам латышской критической прозы. В двадцатые-тридцатые годы писателя обвиняли в желчности, преувеличенно критическом отношении к действительности. Борясь за революционные идеалы, он был беспощаден к буржуазному обществу, его укладу, его лживым принципам. Формулируя свои взгляды на призвание писателя в капиталистическом мире, А. Упит подчеркивал: «…первая и главная задача настоящего художника – показывать отрицательное, так как только в борьбе с ним и через него создается ощущение возможного будущего, которое еще нужно создать и завоевать»[16]16
  Upīts A. Linarda Laicena «Skaistā Itālija». – Domas, 1926, Nr. 6, 66. lpp.


[Закрыть].

Упит был разносторонне одаренным писателем. Большой вклад он внес и в латышскую драматургию. В его литературном наследии встречаемся и с комедией, и с драмой, и с трагедией. С 1911 по 1914 год он написал трилогию пьес – «Голос и отголосок», «Один и многие», «Солнце и мгла», – в которой впервые в латышской драматургии на сцену были выведены рабочие, основой драматургического конфликта стали конкретные проблемы революционной борьбы пролетариата. Эти произведения, во многом перекликающиеся с пьесами М. Горького «Мещане» и «Враги», – в творчестве писателя один из поворотных пунктов к искусству социалистического реализма. В них большое место занимают такие характерные для всего творчества А. Упита проблемы, как значение и место отдельного человека в революционной массе, сущность ренегатства людей, на какое-то время примкнувших к революции. К вершине творчества следует отнести трилогию исторических трагедий: «Мирабо» (1926), «Жанна д'Арк» (1930) и «Спартак» (1942), в которых проблема взаимоотношений исторического героя как отдельной личности и народных масс решалась на широком историческом материале разных эпох и народов.

Но, пожалуй, полнее всего А. Упит проявил себя в жанре романа. Он был мастером монументальных романов, почти все его произведения этого жанра тяготеют к эпопее. Некоторые романы, вначале написанные как отдельные произведения, впоследствии были объединены в циклы, которые охватывают значительные исторические периоды народной жизни. Так, например, создавался цикл «Робежниеки» (1907–1934), задуманный и осуществленный вначале как трилогия, а в законченном виде включивший в себя шесть романов. В этом цикле, особенно в романе «Северный ветер» (1921), написанном в тюрьме буржуазной Латвии, куда писатель был брошен после возвращения из Советской России в 1920 году[17]17
  Родину писатель покинул в 1919 году вместе с правительством Советской Латвии, в котором он возглавлял отдел искусства в Комиссариате просвещения.


[Закрыть], нарисована широкая, до сих пор непревзойденная картина революции 1905 года в Латвии, создан реалистический образ революционного борца Мартыня Робежниека, который стоит в ряду таких героев социалистической литературы XX века, как Павел Власов М. Горького, Пелле-завоеватель М. Андерсена-Нексе и др.