Текст книги "На грани веков"

Автор книги: Андрей Упит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 38 страниц)

Наконец старостиха умаялась и потащилась в свое логово. Но Лаукихе все было мало: кинув взгляд в одну и другую сторону, она направилась к кузнице Атауги. Спеша мимо Бриедисов, она увидела посреди двора закадычную подружку Анну и взбежала на пригорок выложить ей свои горести. Анна уже прослышала обо всем, так что искренне принялась сочувствовать и даже поплакала за компанию. Утерев глаза, Лаукиха увидела под навесом клети старого Бриедиса – белый как лунь, посасывал он трубочку и этак благодушно поглядывал на горюющих. У Лаукихи вновь вскипело на сердце, она подскочила к старику и завопила:

– Знай сосет свою носогрейку, а тут людям голову напрочь снимают! Это все ты свою Майю кузнецу подсовывал; не ты – так она была бы сейчас женой Тениса, и беда бы эта у нас не стряслась. Дьявол сущий твой Мартынь, только и норовит, как бы нас допечь.

Старый Бриедис вынул трубочку изо рта, легонько и добродушно сплюнул и сказал:

– Угу…

Лаукиха даже подскочила от ярости.

– Бу-бу… С одним несчастьем не разделались, так второе накликают, а все он с этим дохляком, с этим богаделенским Яном. В поход против калмуков, татарей – да бес их знает, против кого, – оглашенный, чисто оглашенный! Пускай лезут, кому шею свернуть охота, мои сыновья шагу из дому не ступят. Ведь уж старый ты человек, хозяйство свое имеешь, не след бы тебе водиться с разной швалью, с кузнечишками, у которых ни кола ни двора, им и терять-то нечего.

Бриедис лишь вежливенько кивнул головой и снова произнес:

– Угу…

Подбежала Анна и за плечо оттащила Лаукиху.

– И чего ты с ним завелась, он же глухой и ничегошеньки не слышит.

Лаукиха кинулась к ней на шею, поцеловала, точно готовясь к смерти, и направилась дальше.

Старый Марцис прикорнул на своем камне. Мартынь в кузнице во всю мочь ковал новый клинок. Он, конечно, заметил, что кто-то остановился у двери, но работы не прервал, чтобы поковка не остывала понапрасну. Только когда сталь начала бледнеть, он вновь сунул ее в угли, раздул мехи и потом обернулся. А, Лаукиха! Вот уж нежданная гостья! Ну-ка, с чем заявилась? Лицо гостьи не сулило ничего доброго: оно и понятно, о беде, что стряслась с Лауками, в имении знали с самого утра. Вид кузнеца и его поза еще больше разъярили Лаукиху. Она закричала:

– Отдавай моего коня с телегой!

Мартынь улыбнулся. Левую руку он держал под кожаным фартуком, правой ловко подкидывал дымящиеся клещи. Гостья была уже не в силах сдержаться.

– Думаешь, не знаю, кто подучил этого сопляка Марча заграбастать у нас сено, забрать коня и телегу? Твоя это выдумка. Ладно еще, что Тенис укрылся, а то бы и он сгинул. Сатана ты, а не кузнец! Ну, чего опять ножище куешь? В лесу… на большаке… глотки резать!..

У кузнеца из-под закопченных губ сверкнули два ряда белых зубов, и клещи разжались. А потом разом – крак! Ну точь-в-точь словно раскусили что-то твердое. Лаукиха отпрянула, но тут же вновь оказалась у порога.

– Не стращай, не стращай, не страшно! И хотел бы укусить, а не можешь. Думаешь, не знаю, с чего ты лопаешься от злости? А с того, что Бриедисова Майя тебе не досталась, вот с чего…

Стоило ей упомянуть имя Майи, как у кузнеца потухла улыбка. Клещи молниеносно ухватили белый клинок и описали им круг над головой, так что острие, казалось, вонзится прямо в грудь Лаукихи. Сноп стреляющих красных искр отлетел к самым дверям. Лаукиха, взвизгнув, отскочила от двери, да так с места и кинулась прочь, слова не вымолвив, только время от времени оглядываясь. Мартынь ухватил молот и принялся бить по клинку, словно это он вывел его из себя. Он оставил поковку остывать на наковальне и высунул голову за дверь. Старик все так же сидел на камне.

– Убралась эта ведьма?

Марцис махнул рукой на дорогу, ведущую к кирпичному заводу.

– Вон уже где скачет.

Скачет… Это было то самое слово. Лаукиха не мчалась рысцой, не вышагивала, а, далеко выкидывая клюку, неслась неровными скачками, только длинная полосатая юбка полоскалась вокруг ног. Старый кузнец, глядя ей вслед, гневно сверкнул глазами: эту бабу он ненавидел даже больше, чем свое уродство.

– Унеслась, ворона… Да и каркает-то, как ворона. Когда ее вижу, так и хочется огреть клюкой… И чего ты водой из колоды в глаза ей не плеснул?

Мартынь сел на свое привычное место на порожке.

– Нынче на нее и обижаться нельзя. Потерять коня с телегой – не шутка, тут у кого хочешь душа вскипит.

Старый Марцис пристукнул по земле можжевеловой клюшкой.

– Да разве ж ты их отнял? Ты-то при чем?

Мартынь печально усмехнулся.

– Ей кажется, что я всегда при чем. Когда прошлым летом град выбил половину ржи, она наверняка верила, что и в этом я повинен. Что ж поделаешь, бабий ум, обижаться не стоит.

– Какой там ум – совесть нечистая, вот что. Знает, что натворила, вот и судит правильно, что ты до могилы ласково на нее не взглянешь. «Не стоит обижаться…» Скажешь тоже! Тенис… Кто такой Тенис? Телок, и больше ничего. Ведь только одна Лаукиха и была повинна в том, что…

Марцис спохватился и замолчал. Ведь у них же был молчаливый уговор – никогда не упоминать имени Майи, чтобы не бередить старую, поджившую, но все еще легко растравляемую рану. Поэтому отец и свел разговор на другое.

– Вот вы тут с Яном-поляком затеваете дружину собрать в поход. А я вам говорю, покамест Лаукиха будет против, ничего из этого не выйдет. Поржавеют твои мечи в клети. Ты раз обойдешь волость, она – семь успеет, ты слово, она – двадцать. Это же дьяволица, а не баба. Это ты имей в виду.

Мартынь почел за лучшее промолчать. Знал он и это, и многое другое, чего старый Марцис даже и не приметил. В том, что Лаукиха главная и злейшая противница, старый кузнец прав. Не только свой прицерковный край, но и всех даугавцев обошла, все дворы по порядку, самое малое раз за неделю. Из Грантсгалов ее выдворил сам хозяин, из Дардзанов – Юкум, из Сусуров – Клав. В избенку Падегов она не смела показаться – там сама Кришева мать сулилась вылить ей на голову ушат с помоями. Зато в других местах почти всюду двери перед нею были открыты, а если и закрыты, так она без стеснения умела их распахнуть. Мужиков она обходила только таких, как Прейманов Прицис, по прозвищу Эка, или Силамикелис, который даже по делу не ходил к Мартыню, а предпочитал тащиться в этакую даль в Лиственное. Опять же в обоих концах волости у нее было много родичей, кто же мог запретить ей наведываться к ним? И ежели по дороге удастся встретить какую-нибудь соседку, так как же не завернуть в ее двор, перекинуться словечком-другим – ведь столько нынче у каждого накопилось, само просится на язык. Вот с ними-то Лаукиха больше всего и говорила, находя в них не только слушательниц, но и горячих сторонниц.

«Что-о?! Это чтобы мужики пошли биться с какими-то калмуками, если их никто не гонит? А баб бросить одних дома, когда из-за Даугавы, что ни день, того и гляди могут заявиться грабители, перепугают до смерти, да и последнее поотнимают! Саксонцев видывали, поляков тоже, а какие это такие калмуки? Невесть когда поминали их вместе с псоглавцами и оборотнями лесными, а кто их видывал? Сказки одни, больше ничего! Да и какое дело нашим до тех, что на границе живут? Они-то небось не заявлялись на помощь, когда в прошлом году саксонцы грабили сосновцев и лиственцев. Самим же пришлось со скотиной и скарбом укрываться в лесу. Кто словчился, так ничего не потерял, а уж кто разиня, голова садовая, так его никто не убережет… Году не прошло, а гляди-ка, уже позабыли, как в своем же конце только часть лиственских хозяев и успела укрыться в лесу – те, у которых дворы в стороне и у кого время было скрыться, пока грабили тех, кто оказался поближе. Мартынь – ему-то что не пойти на войну, ни двора своего, ни скотины, ни добра, даже молоты, которыми орудует, и те от имения. Только и есть у него, что этот старик, а лучше бы и он, колдун горбатый, скорей ноги протянул. Пускай отправляется со своими дружками-приятелями, пускай, в волости хоть поспокойней будет без этих бунтовщиков…»

Куда ни заворачивала Лаукиха, всюду бабы, сбившись в стаю, согласным хором трещали, точно сороки, потревоженные общим врагом, Мужики, те больше слушали, но перечить не перечили. Кому охота брести по лесам на край света, где на самих же могут наскочить «калмуки» – хоть и чистые дурни, с лучками ребячьими, а угодят в глаз, так ведь и высадят. Оно и верно, пускай сами заводилы и отправляются, пускай Мартынь тащится туда с дружками.

Дружки Мартыня старались напрасно. Куда бы они ни заходили, там уже успела побывать Лаукиха. Какие бы доводы ни выдвигали, она уже наперед их опровергла. Родичи ее, такие, как Силамикелис, Грикис и Смилтниек, даже дубиной обещались выпроводить, ежели у них еще раз покажутся. Нет, коли ходить по отдельным дворам да толковать с каждым поодиночке, ничего не добьешься. Мартынь решил дождаться, когда вся волость соберется вместе и его сторонники смогут опровергнуть ложь Лаукихи и возражения трусов.

Волость собралась на толоку – вывозить навоз из имения. Толокой это считалось потому, что в правление Холодкевича лиственцы приходили помогать сосновцам, а те в свой черед – лиственцам. Когда возчики уселись на траве обедать, кузнец оказался тут как тут. Вкруг него, разместились немногочисленные друзья, из них только две женщины – мать Криша Падега и дочь бывшего беглого, ныне пропавшего Друста, Инта из Вайваров. Дядя ее примкнул к другой компании, которая разместилась поодаль, в десятке шагов. Позади мужиков присели принесшие обед бабы, счетом не меньше двадцати, а в самой гуще их, точно мачта, возвышалась клюка Лаукихи.

Мартынь не спешил заводить разговор, чтобы не подумали, что ему невтерпеж, а еще и потому, что видел, какой перевес у другой стороны. Но зато не смог сдержаться Эка: ежели толпа побольше – у него всегда храбрости хоть отбавляй. Он ткнул в бок Вайвара и негромко, но так, чтобы слышно было и за десять шагов, сказал:

– Ишь защитники нашей Видземе… И меня, поди, защищать станут?

И с ухмылкой подмигнул, глядя на кружок подле Мартыня. Вайвар был мужик тихий, но он сердито оттолкнул руку Эки. Остальные знай хлебали, уткнув носы в миски, – большинство из них признавали, что замысел Мартыня хулить не след, и только не хотели присоединиться к нему не то из трусости, не то поддавшись на уговоры жен. Но в толпе баб раздался похожий на трубный глас взрыв смеха – Лаукиха уже распялила рот до ушей. Она хотела разразиться еще раз, но успела только испустить протяжное «а-а-а» и тут же умолкла, получив крепкий тумак в спину. Лицо Мартыня было таким серьезным и печальным, что даже самые ожесточенные его противники не смели насмехаться. Верно, за исключением Лаукихи, все остальные в этой толпе не могли подавить в себе уважение к этому человеку, который гнул железо, а однажды взял в плен самого сосновского барона и утопил бы его в Черном озере, ежели бы тот не умолил его и не пообещал править имением по совести. Клав готов был съесть глазами пустобреха Эку.

– А чего тебя защищать, и сам управишься – печь-то у тебя в овине глубокая.

Кое-кто рассмеялся и в этой толпе. Эку задело за живое. Все знали, что он не храброго десятка и однажды в страшную грозу укрылся в печи. Он побагровел, кусок хлеба даже застрял в горле. Эка вытягивал шею, как утка, которая не может проглотить лягушку. Мартынь поднялся: коли начнут ссориться, опять ничего не выйдет.

– Не начинайте вы раздора из-за пустого, надо важные дела решить. Скажите ясно и твердо: идем мы против калмыков либо остаемся ждать, покамест они придут сюда да начнут нас грабить и жечь?

Вопрос был поставлен слишком прямо и остро, а их больше устраивало, когда разговор заводят обиняками, издалека, когда можно вилять, а в конце концов так ничего определенного и не сказать. Все еще ниже склонили головы над мисками с похлебкой, кое-кто бросил ложку на траву. Силамикелис пробурчал в бороду:

– Какого дьявола тащиться нам куда-то в Северную Видземе? Пускай воюют те, на кого нападают, нас тут пока еще не тревожат.

Жена горячо поддержала его:

– И чего ты, кузнец, понапрасну людей стращаешь, и никто к нам сюда не придет! Десять лет толкуют, а кто видел этих калмуков? Одна брехня.

Вся женская орава зашевелилась и затрещала:

– Сказки сказывают! Где такой дурной сыщется, что свой двор бросит и пойдет за других заступаться. Пускай идет тот, у кого ни жены, ни ребят…

Весь этот гвалт прорезал голос Лаукихи:

– Выгнать их в лес, смутьянов этих, а то в волости покою не будет.

Самым рассудительным в том стане считали Смилтниека, да он и сам думал о себе то же. Не спеша утер рот, самоуверенно повел кругом глазами, растянулся на травке, подпер голову левой ладонью и успокаивающе поднял вверх правую руку.

– Попусту ты, кузнец, языком мелешь да рыскаешь по округе, будто белены объевшись. Ни один сосновец из дому не двинется и не станет искать погибели в лесах да болотах на границе. А волость мы и без тебя отстоять сумеем, воеводы нам не надобно, и мечей твоих не возьмем. Навозные вилы, коса да топор у каждого под рукой. Пускай только покажутся эти калмыки – как мякину развеем.

Баб это привело в бешеный восторг.

– Верно, Смилтниек, толково сказал! Как мякину!..

Мартыня охватила усталость, но он стряхнул ее и дал волю гневу.

– Похвальбой на словах, бабьими языками – во-во! Видать, вот так же смекали те, что лежат в эстонской земле да в Северной Видземе. Каждый знай свой двор да самого себя – тупость-то какая, слепота! Когда враг навалится оравой, окружит дворы, сунет огонь под застреху, а самого тебя стрелой проткнет, – что ты один стоишь, да пусть и двое-трое, с вилами и косами!.. Против войска только войско и может устоять, и войско, загодя собранное я выставленное в нужном месте. И не в своей волости надобно поджидать врага, а за нею, чем дальше, тем лучше. На том месте, где воюют, все одно ничего не уцелеет. Спросите у беженцев, раньше они шли поодиночке, а нынче уже целыми семьями и толпами. Какой прок, что в лесу укрывались, если за то время их дворы пожгли, поля вытоптали, колодцы либо засыпали, либо падалью завалили. Скотина в лесу за зиму подохла, старики да ребята сгинули, а те, кто сюда добрался, – и не воители, и не работники, людьми-то уж больше не назовешь: запуганные, загнанные лесные твари, чистые овцы, что из-под ножа убежали. Знай только шею вытягивают – а нельзя ли еще куда-нибудь подальше убраться от этих страшных мест. А куда они могут убраться? До Даугавы рукой подать, а на той стороне уже давно разбойничают саксонцы, поляки, а теперь вот еще и русские заявились. Вся Курземе – одно пепелище, оттуда опять бегут на эту сторону, будто здесь спасение можно найти. А иного спасения и нет, как собраться войском, идти навстречу врагу, разбить его, рассеять, прогнать назад за рубеж, покуда самих не разогнали по лесам и болотам…

Говорил он на ветер. Мужики молча выслушали, кое-кто и поворчал про себя, затем один за другим они подымались и, волоча ноги, брели к лошадям. Гомоня, размахивая руками, оглядываясь злобно, разбрелись бабы. Друзья Мартыня избегали смотреть друг на друга – слишком их мало, и слишком велика людская трусость, косность и тупость.

Два дня спустя толока для вывозки навоза началась в Лиственном. Старый Марцис сидел на порожке кузницы и смотрел на господский луг, трава на нем этот год была густая и сочная. Внезапно за его спиной оборвался веселый перестук молота, исчезли струйки искр, время от времени долетавшие до дверей. Мартынь бросил наземь красный лемех и отвязал кожаный фартук. Голос у него стал хрипловатый, он был раздражен.

– Не стоит – ни к чему все это! Пойду в Лиственное.

Старый кузнец только головой кивнул – уж коли сын задумал какое дело, значит, так и нужно. Сложив руки на можжевеловой клюке и положив на них подбородок, он глядел, как Мартынь по кирпичной дороге пересек луг и исчез в лесу. Затем забрался в кузню, поднял брошенный молот и засунул к остальным за перекладину, а горячий лемех ногой придвинул к горну. Закрыл дверь и взошел на пригорок. Через минуту там послышалось звонкое жжиканье – старый Марцис натачивал меч.

По мнению сосновцев, на толоке в Лиственном с ними поступили просто несправедливо. В Сосновом и скотины-то всего ничего – за один день весь навоз вывезли, а если бы хорошенько постарались, так и до полдника управились бы. А в Лиственном все три дня провозились. Больше всего этим были недовольны бабы, мужики лишь тихонько вторили им, но ехали охотно: для толоки в Лиственном всегда режут подсвинка, пекут ячменные лепешки, и – самое главное – всегда на козлах бочонок пива. На этот раз все было, как обычно, вот только без пива: пивоварня не работала, не хватало ячменя для солода. Поэтому хмурые толочане лениво жевали мягкие лепешки со свежей свининой и нехотя прихлебывали зеленоватую сыворотку с крупными комочками свернувшегося молока. Поэтому и Крашевский сидел в конце длинного дощатого стола сгорбившись и съежившись, даже не чувствуя, как пот стекает по морщинам с обеих сторон рта на рукав камзола, лежащий на столе.

Напрасно потерял он здесь целый час, призывая биться с калмыками, напрасно пытался убедить и воодушевить людей, показывая только что забредших из Болотного новых беженцев, которым велел самим обо всем рассказывать, напрасно просил, угрожал, ругался. В Лиственном повторилось точь-в-точь то же самое, с чем столкнулся Мартынь в Сосновом: мужики сидели нахмурившись, бабы галдели, как растревоженная воронья стая, даже пытались напасть на Яна-поляка, так что ему пришлось искать спасения среди друзей – Кукурова Яна и Сталлажева Симаниса. Только они да еще Андженов Петерис – вот и все его сторонники.

Последние две недели наплыв беженцев непрерывно возрастал – нынешним летом калмыки на севере свирепствовали неистовее и приближались к Даугаве. В ту же сторону бежали в поисках спасения латышские крестьяне, скотина которых была угнана или пала в лесу. Им только и оставалось пытаться спасти свою жизнь. Имение Болотное было переполнено, кое-кого жалостливые хозяева разместили по своим домам. Но сами, не единожды грабленные саксонцами, они мало чем могли им помочь, – беженцы ютились под навесами овинов либо в пустых сараях и, как собаки, голодными глазами следили, не достанется ли им какая-нибудь корка, шелуха или кость. Большинство были больные, с отекшими ногами и опухшими лоснящимися лицами, казалось, готовыми лопнуть от жира. Другие, наоборот, страшно исхудавшие, похожие на обтянутые желтой кожей скелеты. Эти лежали пластом где-нибудь на солнцепеке, есть не просили – попьют воды и вновь опускаются на траву, ко всему охладевшие и равнодушные, даже к смерти, неотступно следовавшей за ними по лесам и топям, время от времени забирая их поодиночке. И здесь, невидимая, но ощущаемая, вынюхивая, шастала она вокруг да около. На большом сеновале в Лиственном уже ютились человек двадцать, но каждый день подходили еще двое-трое – в более отдаленных имениях и волостях уже не было для них места. Вчера, только выйдя из лесу и поев, умерли мать с дочкой-подростком; теперь они лежали в углу сарая, укрытые рядном, а к вечеру их свезут на кладбище. После этого случая Холодкевич строго-настрого наказал не давать сразу же пришельцам ничего жирного, только хлеба с водой, да и то самую малость, чтобы постепенно привыкали к людской еде.

Беженцы шли со всех порубежных с Эстонией окрестностей – из Руиены, Валки, Апе, Алуксне и Педедзе, с верховьев польской Видземе; среди последних оказались и три эстонца. Некоторые были так напуганы, что и здесь не чувствовали себя в безопасности, – поев и соснув час-другой, брели дальше, к Даугаве. Их никто и не задерживал, и без того не знали, что делать с теми, кто остался здесь. Ничего определенного из их рассказов нельзя было добиться. Некоторые бежали от калмыков, другие говорили о киргизах и татарах. И нельзя было понять, как же далеко вторгся враг в Видземе. В окрестностях Валки все уже давно разграблено и разорено. Кто-то видел врагов у Стренчей, другие говорили о Смилтене, Леясциеме и Гулбене, какая-то семья на паре лошадей бежала даже из Цесвайне. Неясность и противоречие в рассказах беженцев лиственские и сосновские бабы тут же использовали для доказательства того, что опасность еще не грозит, что калмуки и татаре дальше видземской границы не пойдут, как не смели переступать ее вот уже лет десять. Известное дело, северяне – заячьи души, бабье этакое, даже и в глаза противника не видали, а уже сбежали в лес. А уж южан эти «калмуки», конечно, знают и ведают, что с ними шутки плохи, потому даже и не пробуют сюда заявляться. Мужики – одни слушали, как превозносят их отвагу собственные жены, другие внимали предостережениям Яна-поляка и помалкивали. Кто бы там что ни думал, а воевать, кроме тех троих, никто не собирался.

Одновременно с Мартынем, только со стороны Болотного, во двор лиственского имения вошли новые беженцы. Высокий, костлявый, белый как лунь старик, подросток и женщина, державшая у груди под большим платком дитя. Верно, тоже с эстонской границы. У всех на ногах новые, недавно сплетенные в лесу лапти, одежда хоть и в лохмотьях, но еще держалась, непохоже даже, что очень изголодались, и вид не изнуренный. Никто не спешил их расспрашивать, у всех у них примерно одни и те же рассказы, которую неделю уже слышанные, надоевшие и все же будоражащие, – лучше уж их и не слушать.

Беженцы разместились на лужайке, шагах в двадцати от толочан; баба, тихонько напевая, нянчила своего младенца, потом вынула грудь, скорее напоминавшую белую тряпку, и тщетно старалась сунуть ее ребенку в рот. Бабы из Лиственного подошли поближе. Только и сумели разглядеть под платком синеватое сморщенное личико, но мать укрыла его и рассмеялась. Смех был такой блаженно-безмятежный, что у подошедших мурашки пробежали. Беженка оскалила белые зубы.

– Не берет больше, баловник. Как вчера с утра поел, так и не хочет больше. Строптивец, вылитый отец.

Бабы недоуменно переглянулись. Белый как лунь старик поднял голову и сказал:

– Это моя невестка. Дите вчера утром померло, видно, сосать уж больше нечего было. Хотели еще в лесу зарыть, да не дозволяет, видать, умом тронулась.

Даже сам Холодкевич подошел. Выслушал, нахмурил лоб и сказал дворовым бабам:

– Зазовите ее в комнату и присмотрите за ней… Надо отвезти ребенка на кладбище вместе с теми двумя.

Но старания баб остались напрасными, беженка только укачивала дитя и, улыбаясь, напевала. Старик с парнишкой поднялись.

– Без нас она не пойдет, и по ночам спит не иначе, как в середке.

Пойти вместе со своими мужчинами она согласилась. Бабы толпой проводили их в людскую. Мужики тихонько встали из-за стола и прошли к лошадям. Кузнец подошел к Холодкевичу.

– Неужто и нам придется этакую страсть изведать! Попытайтесь хоть вы, барин, переубедить их.

Холодкевич беспомощно развел руками.

– Если уж ты не можешь, так где мне. Прежде всего нет у меня такого права посылать их воевать; на свой риск действовать сейчас опасно, бог его знает, как на это взглянут. Но я все же пробовал помочь пану Крашевскому, да только ничего не выходит – они просто не слушают меня. Если эти беженцы не перестанут прибывать – не знаю, что и будет. Люди только и шепчутся о бегстве, я как-то подслушал – уже судят-рядят, кому какого господского коня брать. Только власти и могут тут что-нибудь сделать.

Мартынь с этим согласился.

– Верно, только одни власти тут что-нибудь могут сделать, да ведь когда они надумают, будет уже поздно.

Но нет, когда власти заявились, было еще не поздно.