Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

– Чик… Чик-каго… Я не виноват!.. М-меня подставили! Мамой клянусь, я ничего не знал! – На него противно было смотреть. И Ника с отвращением отвернулась. – Сука буду! Пидарас буду! Чикаго!..

Но Костя, не удостоив его ответом, невозмутимо повернулся к обрубку спиной и сухо произнес:

– Вика, убери ребенка…

А затем, дождавшись, когда она решительно вытолкала из спальни рыдающих Люську и Павлика, холодно приказал своему охраннику:

– Болек, объясни этой падле, что он был не прав…

Монументальный громила небрежным движением клешни ухватил орущего и визжащего обрубка за ногу и рывком сдернул его с постели на пол. Потом, также резко вскинув «эту падлу» на ноги, нанес ей сокрушительный удар пудовым кулаком в челюсть. Кувыркаясь в воздухе, обрубок с грохотом впечатался в стену и, оставляя на выцветших обоях кровавый след, мешком сполз на паркет к ногам Кости.

– Лелек, ты полагаешь, он уже осознал свои ошибки? – не моргнув глазом, скептически заметил Чикаго.

– Сомневаюсь, – ответил тезка одесского еврея.

И в свою очередь, встряхнув левой рукой голого и безжизненного обрубка, аналогичным ударом правой отправил его в полный нокдаун в «тещину комнату», откуда опять-таки послышался грохот. Сорвавшись с полок, посыпались на скрюченное тело какие-то банки и ящики. А вдобавок ко всему экстравагантным надгробьем рухнул висевший на стене велосипед. Спущенное колесо со сколиозной восьмеркой бегло замелькало спицами…

– Ну вот, теперь, похоже, действительно осознал, – удовлетворенно заметил Костя. – Как ты полагаешь, Вика?

Но его первая любовь почему-то промолчала…

Они стояли у подъезда, глядя, как Люська, вытирая слезы, усаживает в машину своего Павлика.

– Зачем они это сделали? – задумчиво сказала Ника, смахнув с глаз взвихренную ветром волнистую черную прядь.

Чикаго прицельно сощурился на тяжело летевшую через двор ворону.

– Квартира подругина им приглянулась, вот и весь сказ, – презрительно усмехнулся он.

Ника с недоумением взглянула на старого приятеля.

– Что, не доходит? А еще с ментами водишься… В общем, товар забрали сами хозяева. Чтоб квартиру у этой курицы оттяпать… Квартиру в Москве им подавай. Тьфу! Л-лимита паршивая…

И Костя с отвращением сплюнул под ноги. Даже будучи отпетым мафиози, он оставался стойким патриотом своего родного города.

– А они ее больше не тронут? – с недоверием спросила Ника.

– Исключено. С Махмудом я уже договорился. А этой – наука. В другой раз умнее будет… Кстати, она у тебя что, безработная?

Ника печально кивнула.

– А делать-то что-нибудь умеет?

– Учительница она. А еще мастер спорта по стрельбе…

Чикаго изумленно вскинул брови.

– Ну дела! Так чего ж ты молчала? – оживился он. – Моему Митяшке как раз гувернантка нужна. Такая, чтоб в случае чего с пушкой умела обращаться.

– Люська не подведет, – вступилась за подругу Ника. – Я за нее ручаюсь. Мы с ней…

– Ага, – насмешливо перебил Костя. – Да я, да мы, да жопой клюкву давили… Ладно. Так и быть, возьму с испытательным сроком… А муж у нее кто?

– Математик.

– С компьютером он как: на «вы» или на «ты»?

– Обижаешь. Он ведь программист по совместительству!

Костя богатырски потянулся.

– Ну… Ну тогда пришлешь его ко мне в офис. Подыщем и мужу какую-нибудь работенку…

– Спасибо тебе, Костик, – благодарно сжав его руку, дрогнувшим голосом произнесла Ника. – Я знала, что на тебя можно положиться.

– Можно и лечь, – непринужденно сострил Чикаго. – Ты когда ко мне на фазенду приедешь, стерва? Помнится, обещала… Мы бы с тобой спарринг устроили – ты ведь, кажется, еще махаешься? В баньке попарились. Уж как бы я тебя березовым веничком отделал!.. А че, мы с женой регулярно в баньку ходим. Так что присоединяйся, третьей будешь…

– Приеду, Костик. Обязательно приеду, – вздохнула Ника.

– Ну гляди. А то я тебя под конвоем доставлю…

Взглянув друг другу в глаза, оба подумали одно и то же. И улыбнулись с грустью. Но уже не себе нынешним, а своей безвозвратно ушедшей юности.

Район Большой Бронной

День

Войдя в бар, Сергей сразу увидел Катю. Она сидела к нему спиной за дальним столиком и непринужденно болтала с подружками. Девчонки были так увлечены беседой, что не заметили его. Он тоже не стал к ним подходить. Взял себе пива, бутерброд с ветчиной и уселся в уголке, исподтишка наблюдая за ними.

Похоже, после вчерашнего Катя всерьез объявила ему бойкот. Сергей добрых полчаса прождал ее в хозяйском «гранд-чероки», припарковавшись, как обычно, напротив элитной школы, где училась его подопечная. Подъезжавшие к воротам лимузины увозили одного за другим ее «звездных» одноклассников и одноклассниц, выходивших из школы после уроков. Кто-то и сам укатил на подаренной родителями иномарке. А Катя так и не появилась. Сергей начинал заметно нервничать. Мало ли какой финт могла выкинуть эта взбалмошная «морковка»! (Всех женщин Сергей вообще разделял на две категории: до шестнадцати лет – морковки; после шестнадцати – кастрюли.) А между тем, если с девчонкой что-нибудь случится, шеф заживо спустит с него шкуру. Уж это точно.

Устав ждать, Сергей вошел в здание и расспросил дежурившего у входа крутого охранника в лихо подогнанной камуфляжке.

– Широкова? Катя? – По долгу службы парень отлично знал всех здешних учеников. – Так она уже два часа как слиняла! С Добровольской и Волковой. Все, амба, отучились…

– А где они могут быть, не знаешь? – без особой надежды спросил Сергей.

– Ну это ты сам должен знать, – усмехнулся охранник. – За это тебе бабки и платят… А вообще, загляни к «Мастеру и Маргарите». Вся эта публика любит там ошиваться…

Поблагодарив коллегу, Сергей завел машину и тихими козихинскими переулочками покатил на Патриаршие пруды, где располагался этот знаменитый молодежный бар. Слава Богу, Катя оказалась именно там. И у Сергея сразу отлегло от сердца.

Веселые и хмельные от изрядной дозы горячительных коктейлей, «морковки» наконец встали и направились к выходу. Пропустив их вперед, Сергей незаметно пристроился следом и, выйдя на улицу, неожиданно произнес:

– Катя…

Девушка вздрогнула и обернулась. Несомненно, в эти минуты она меньше всего ожидала увидеть Сергея.

– Ты не должна была так поступать. Это…

Поджав яркие губы, она гордо встряхнула головой и, развернувшись на каблучках, решительно зашагала прочь, к стоявшей неподалеку, у ограды Патриарших, открытой «альфа-ромео» красного цвета, в которую уже садились ее подружки.

Сергей без труда обогнал девушку и преградил ей дорогу.

– Катя, послушай…

В глазах ее блеснула ненависть.

– А пош-шел ты…

Она попыталась его обойти, но Сергей безоговорочно удержал девушку за плечи.

– Как ты смеешь?! – вспыхнула она, глядя на него широко открытыми глазами. – Я… Отец тебе башку оторвет!

– Широкова, ты едешь? – окликнули ее из «альфа-ромео».

– Отпусти! – покрываясь алыми пятнами, воскликнула Катя. Она вообще была очень нервной и вспыльчивой.

– Ты поедешь со мной, – твердо сказал Сергей.

Вместо ответа девушка дала ему размашистую пощечину и, вырвавшись, зашагала к машине своих подружек.

Но Сергей снова преградил ей дорогу. И был это уже совершенно другой Сергей.

– Катя, – дрогнувшим голосом произнес он и с горечью взглянул ей в глаза. – Катя, я очень виноват перед тобой. Пожалуйста, прости меня…

Взволнованно проглотив комок, девушка опустила длинные ресницы. Его покаянный тон оказался для нее полной неожиданностью.

– Пойми, я не хотел, – с необыкновенной искренностью продолжал Сергей. – Но я просто не мог поступить иначе. Потому что я себе не принадлежу. Я – вещь. Я твоя сторожевая собака! Но я… Если хочешь знать… Я тоже люблю тебя, Катя. – Девушка невольно вздрогнула от этих слов. – Давно люблю… – Сергей безнадежно вздохнул. Даже Станиславский не сумел бы сыграть эту сцену лучше. Тем более посреди улицы. – Ну вот, а теперь можешь ехать…

– Широкова, ну ты скоро? – послышался из машины развязный насмешливый голос.

Краем глаза Сергей заметил, что сидевшие в «альфа-ромео» безудержно сексапильные «морковки» вызывающе, по-девчоночьи разглядывали его статную фигуру, несомненно прикидывая, насколько хорош был бы этот парень в постели.

«Драть вас некому, зажранки», – с глухой ненавистью подумал Сергей. Потому что сам он в таком возрасте не имел не только «альфа-ромео», но даже обычного велосипеда…

– Пока, девочки! – неожиданно воскликнула Катя и весело помахала подружкам рукой. В голосе ее чувствовалось заметное облегчение. – Значит, любишь? – усмехнулась она, лукаво покосившись на Сергея. – Тогда докажи…

Не заставив себя долго ждать, он мягко привлек ее к себе и с нежностью поцеловал в губы. Катя, забыв обо всем, тотчас обвила руками его шею и ответила ему трогательно и неумело, с той ненасытной пылкостью, которой наверняка научилась, насмотревшись американских фильмов. Сергей, однако, прекрасно слышал, как нахальные «морковки» в уносившемся прочь «альфа-ромео» откровенно высмеивали эту любовную сцену.

Затянувшийся поцелуй был прерван только раздраженными гудками притормозившего черного «мерседеса». Что ни говори, картинно целоваться посреди улицы было, конечно, очень романтично. Но Москва все-таки не Париж, и с этим неизбежно приходится считаться.

– Еще нужны доказательства? – иронично спросил Сергей, на руках перенеся разомлевшую девушку на тротуар.

– Нужны! – задорно ответила Катя. В глазах ее заблестели счастливые искорки. – И очень много!

– Тогда поехали…

И, опять подхватив ее на руки, он под завистливыми взглядами прохожих как ни в чем не бывало понес девушку к машине.

Что же это за необыкновенное счастье – кататься по городу с любимым человеком, держать его за руку, поминутно целовать и требовать немедленного удовлетворения своих неожиданных капризов!

Именно так сегодня чувствовала себя Катя, которая без умолку смеялась и выглядела совершенно счастливой. От ее смертельной обиды на Сергея не осталось и следа. В душе она успела простить ему все: и донжуанские взгляды на других девчонок, в сущности для него совершенно естественные, а у нее вызывавшие затаенную боль; и улыбчивое любезничанье с ненавистной «скунсихой» (так Катя величала свою мачеху); и вечные его наставления, как ей следовало бы себя вести; и, наконец, унизительный, высокомерно-онегинский отказ, когда он так безоглядно отверг ее любовь. Катя была счастлива, что все-таки Сергей нашел в себе мужество сделать ответное признание. И отныне он принадлежит ей, а она ему. Господи, как долго она этого ждала! С той самой минуты, как впервые увидела его. И теперь Катя готова была кричать на всю улицу: «Посмотрите, посмотрите! Мы любим друг друга!»

Ей не было ровно никакого дела до того, что она была дочерью миллионера, а он – всего лишь простым охранником, получающим в месяц какие-то жалкие пять тысяч баксов. Что рано или поздно об этом несомненно узнает отец. И, возможно, проявит не самые лучшие черты своего характера, о которых она великолепно знала. Кате было попросту наплевать на все это. Она готова была идти за Сергеем хоть на край света и жить с ним, если понадобится, в шалаше. Хотя желательно, конечно, с центральным отоплением. Она готова была сражаться за свою любовь. И не колеблясь убила бы себя, если бы отец посмел причинить зло ее любимому… Вот такая она была странная. Романтичная. Искренняя. Чистая. И совершенно несовременная.

Эта незабываемая поездка стала одним сплошным безумством. Катя вполне осознавала это, но останавливаться не собиралась. Потому что сходить с ума можно было по-разному. И нет на свете безумства прекраснее, чем безумство от любви!

Для начала она потребовала цветов. И Сергей, недолго думая, буквально завалил ими всю машину. Просто остановился у ближайшего киоска и купил там все цветы. Утопая в роскошных французских розах, голландских тюльпанах, экзотических орхидеях, Катя, не на шутку опьяневшая от их головокружительных запахов, чувствовала себя сказочной принцессой, в которую влюбился такой же сказочный принц. Шампанского она благоразумно требовать не стала (пока не стала), потому что Сережа был за рулем и мало ли что могло случиться. Зато неожиданно для себя самой потребовала купить ей свадебное платье. Да, да, именно свадебное! Потому что, если разобраться, чем день счастливого признания отличается от не менее счастливого свадебного дня? И это ее желание было, разумеется, немедленно исполнено. Примчавшись на Якиманку, в салон для новобрачных, Сергей без лишних слов купил ей совершенно умопомрачительный свадебный наряд, выложив за него уж никак не меньше своей месячной зарплаты. В ответ она на свои карманные деньги тотчас купила ему не менее замечательный костюм. В результате из салона оба вышли такими красавцами, что вся улица глазела на них разинув рты. Однако требовать немедленной регистрации брака Катя тоже благоразумно не стала. Во-первых, потому, что была несовершеннолетней. А во-вторых, потому, что сначала необходимо было подготовить папу. Но этим нелегким делом она собиралась заняться завтра. И ни секунды не сомневалась в успехе. Затем… Катя даже опешила: какое бы очередное безумство ей придумать на этот раз? В конце концов она повелела своему рыцарю просто покатать ее по Москве.

Вдоволь намотавшись по городу, они объехали вокруг Кремля, затем понеслись вверх по Тверской на Пушкинскую площадь, там свернули на знаменитый бульвар и с ветерком скатились до Арбатской. Вышли из машины и, держась за руки, под любопытными взглядами гуляющих весело прошлись по Арбату. Сфотографировались на память – друг с другом и с забавной обезьянкой на руках. Обсмеяли свои фотографии. В самом деле: кто из них больше походил на обезьяну? Потом купили-таки самое лучшее шампанское, кое-какой закуски на оставшуюся мелочь в пару сотен баксов и, погрузившись в машину, поехали за город. На сей раз командовал Сергей. И Катя даже не задавала вопроса, а куда, собственно, он ее везет? Только проезжая возле маленькой церкви на окраине Москвы, попросила его на минутку остановиться. Купила огромную свечу. Затеплила ее от мерцающей лампадки. И несколько минут робко стояла перед образом Казанской Божьей Матери – сама как белоснежный ангел под сумрачными сводами пустого храма…

Километрах в тридцати от города Сергей повернул в лес и вскоре остановил машину возле небольшого, но очень уютного особнячка на окраине еще не вполне достроенного элитного поселка, обнесенного решетчатой оградой.

– Какой милый домик! – с волнением заметила Катя. – А чей он?

– Так, одного знакомого, – уклончиво ответил Сергей. В самом деле, зачем ей было знать, что домик этот, построенный специально для подобного рода интимных встреч, принадлежал ее папаше и обошелся, по самым скромным подсчетам, без малого в миллион долларов. До сих пор Игорь Николаевич, разумеется, втайне от жены, пользовался им исключительно сам. Но ради любимой дочери решил сделать исключение и на время вручил Сергею ключи.

Пока ее возлюбленный загонял машину в подземный гараж, Катя любовалась опускавшимися на землю лиловыми сумерками, вдыхала нежный аромат ландышей, явственно доносившийся из леса, и с замирающим сердцем думала, что скоро, очень скоро навсегда закончится ее детство и она наконец станет женщиной. Какое же это счастье, что ее первым и единственным мужчиной станет именно он – такой красивый, такой славный, такой любимый!.. Нет, решено, завтра же она уговорит папу.

Ужинали они, как водится, при свечах. Маленький домик был изнутри едва ли не весь отделан зеркалами. И Катя то и дело с восторгом ловила в них многочисленные счастливые взгляды сказочной принцессы в подвенечном платье, которой, хоть в это и трудно поверить, была она сама! Играла тихая музыка. Сергей ухаживал за нею с поистине светской учтивостью и тоже держал себя как принц. Потом они танцевал. Долго и медленно, точно плыли в колдовском дурмане этой сладострастной музыки, от которой у Кати разомлело все тело и мучительно заныло в низу живота. Танцевали, не сводя друг с друга сияющих влюбленных глаз.

Спальня с огромной круглой постелью занимала весь второй этаж и казалась еще просторнее благодаря широкой застекленной террасе, выходившей на опушку леса. Сергей отнес туда Катю на руках, как невесту. Здесь не только стены, но и потолок был отделан зеркалами. И отовсюду, будто молчаливые соглядатаи, смотрели на влюбленных их зеркальные двойники.

– Помоги мне, Сереженька, – попросила Катя. Опьяневшая от такого невозможного счастья, она даже не могла самостоятельно расстегнуть платье. Сергей отметил, что она больше не называла его иронично-отчужденно – Минин, но только – Сереженька.

Освободившись от своего восхитительного ангельского одеяния, Катя в одном кружевном белье прошла в ванную. Однако дверь закрывать не стала, чтобы он мог свободно полюбоваться ее наготой.

Сергей быстро, по-солдатски, избавился от своей одежды и, бросившись на постель, задумчиво смотрел, как она моется под душем, то и дело улыбаясь ему в проем неосвещенной спальни. Даже самый взыскательный ценитель женщин, глядя на Катю, вынужден был признать, что эта шестнадцатилетняя девочка была очень красива. Ростом она явно не вышла. Зато отличалась безукоризненным совершенством форм, вполне сформировавшихся и одухотворенных чистотой юности. Грудь у нее была небольшая, но трогательно милая и невинная. Вьющиеся черные волосы густыми волнами сбегали до самых бедер. Миндалевидные карие глаза с характерным страдальческим разрезом напоминали полные затаенной страсти очи библейских красавиц. Это и понятно. Покойная мать Кати была еврейкой. И когда однажды Сергею случайно попалась ее фотография, он подумал, что прекраснее женщины до сих пор в своей жизни не видел.

Наконец Катя на ощупь вышла из ванной и остановилась перед ним в темноте. Кожа ее как будто светилась изнутри чистым ангельским светом.

– Какие звезды! – восторженно прошептала девушка. – Я хочу туда… – И, взяв его за руку, увлекла Сергея на террасу.

Тут тоже стояла роскошная кровать, только поменьше, застланная легким золотистым покрывалом. Нетерпеливо сдернув его на пол, Катя раскинулась на крахмальной простыне и замерла, устремив завороженный взгляд в мерцающее звездное небо. С разбитой внизу огромной клумбы, будто фимиам, поднимался густой карамельный запах цветущих роз.

– Господи, как чудесно! – томно вздохнула Катя. – Совсем как у Бродского: «Постелю тебе в саду, под чистым небом. И скажу, как называются созвездья…» Ты любишь Бродского, Сереженька?

– Я люблю тебя, – глухо ответил он. И нежно привлек девушку к себе.

Сергей чувствовал, как под его опытными пальцами восторженно звенит все ее упругое шелковистое тело. Ласкал и распалял его бесстыдными прикосновениями. И наконец, потеряв голову, зарылся лицом в душистые волосы у нее на лобке.

Катя исступленно застонала.

– Иди… Иди ко мне… Родной, любимый, единственный…

И когда он вошел в нее, осторожно и благоговейно погружая ее в таинство, негромко вскрикнула и прижалась к нему всем телом, как дитя…

Катя уже спала, трогательно свернувшись калачиком на широкой постели. А он, нагой и красивый, словно античный бог, все стоял и стоял на террасе под звездами. Курил, слушая звенящий в тишине самозабвенный хор цикад. И думал с удивлением о том, что произошло. А главное – о том, что будет после. Ведь теперь что-то непременно будет. Неизбежно.

– Одно из двух, – задумчиво произнес он. – Или грудь в крестах. Или голова в кустах…

Отстрельнул во мрак сигарету. И, зевая, отправился спать.

Строгино

Вечер

Цыган добрался до Москвы только к вечеру. Повезло, что вообще добрался – без денег, без документов, весь перепачканный высохшей кровью.

Попутчик ему попался что надо. Назвался бизнесменом и лишних вопросов не задавал. К чему вопросы, когда все ясно с первого взгляда? Само собой, когда Цыган маленько оклемался, завели разговор. Но по молчаливому соглашению выбрали наиболее отстраненную тему – политику. И до самой Москвы обсуждали ее всенародно известных клоунов. Благо тема была практически неисчерпаема.

Миновав кольцо, Вадим – так представился ему хозяин «опеля» – любезно согласился подбросить Цыгана домой. В самом деле – не светиться же ему по городу в таком виде… Сделал небольшой крюк в Строгино и высадил пассажира у подъезда нового шестнадцатиэтажного дома. Цыган уже собирался по-быстрому смотаться к себе и принести бабки, чтобы расплатиться за помощь. Но Вадим лишь небрежно отмахнулся. Мол, пустяки… Одно по-прежнему настораживало Цыгана: где он мог видеть это лицо?

Ввалившись в квартиру, Цыган сразу почувствовал сладковатый, дурманящий запах травки. Похоже, Нинка, его нынешняя подружка, в отсутствие хозяина неплохо проводила время. В кухонной мойке скопилась гора немытой посуды. На весь дом благоухало мусорное ведро. На столе – полная пепельница окурков и несколько пустых жестянок из-под пива. Нинка вообще была страшная неряха. Целыми днями только ширялась и кайфовала. Зато в постели была просто неподражаема. За это, наверное, он до сих пор ее и терпел.

Кстати, постель в спальне оказалась разворочена – блин, даже на это у нее времени не хватило. А на полу Цыган неожиданно заметил использованный презерватив. Это что еще за шутки?! Не побрезговав, поднял и внимательно изучил. К счастью, презерватив оказался его собственный. Цыган тоже имел привычку безоглядно швырять их на пол. Но Нинка, Нинка-то хороша!

Самой подружки дома не оказалось. Когда Цыган уматывал в командировки, она тоже неизменно сваливала к своей знакомой наркоте. Отрывалась по полной программе, шалава. Однако сейчас ее отсутствие было Цыгану только на руку.

На ходу сбросив опоганенные шмотки, он бросился в ванную. И пока хлестал себя душем, успел собраться с мыслями и прикинуть, как доложить обо всем шефу. Доложить необходимо было немедленно. Мало ли ребят могли, ничего не подозревая, рвануть в Прибалтику тем же путем…

Наскоро вытеревшись пахнущим Нинкой полотенцем, Цыган бросился к телефону (его постоянная спутница «моторола» тоже осталась в проклятой машине). Занес над ним руку. Помедлив, перекрестился. И затаив дыхание снял трубку.

– Компания «Рострейдинг», – обворожительно и мелодично пропела секретарша. – Кто? Одну минуточку…

Шеф оказался на месте. Он вообще не имел привычки отчаливать домой раньше девяти вечера. Как Цыган не имел привычки звонить ему напрямую. Для этого существовало несколько исполнительных директоров. Но сегодня был особый случай. И Цыган чувствовал, что имеет право побеспокоить шефа лично.

– Широков слушает, – с характерной хрипотцой наконец ответил тот. Помолчал, слушая торопливую скороговорку Цыгана. И внезапно оборвал его с резкими, металлическими нотками, которые нередко звучали в его голосе, когда Широков крутел. – Ясно… Никуда не выходи. Сейчас будет машина…

Повесив трубку, Цыган с облегчением вздохнул. Кажется, пронесло. Если шеф не пригрозил оторвать ему яйца в первую минуту, значит, уже не оторвет. Шатаясь, добрался до кухни. Заглянул в холодильник – хоть шаром покати. Потряс стоявшую на столе пивную жестянку. На дне еще что-то булькало. Слил отовсюду остатки пива в захватанный бокал. Жадно выплеснул в пересохшее горло. И вдруг яростно хватил пустым бокалом об пол.

– Ну, с-сука! Появись только! Я с тебя шкуру спущу…

Офис компании «Рострейдинг»

Игорь Николаевич нервно перебирал пальцами по глянцевитой поверхности стола. Лицо его было каменнонепроницаемым. Полуприщуренные серые глаза отрешенно устремлены в пространство.

Кроме него, в просторном и респектабельном кабинете президента компании находились еще два человека. Один, молодой, со смуглым, несколько растерянным лицом, сидел, неестественно выпрямившись, на краешке мягкого кресла напротив президентского стола. Другой, высокий крепкий мужчина лет пятидесяти, с огромной лысой головой и немигающими змеиными глазами, стоял позади этого первого и выжидательно смотрел на Игоря Николаевича. Это был Горобец – начальник широковской службы безопасности. Бывший сотрудник бывшего КГБ и правая рука своего шефа. А может, и обе руки сразу. Был он из тех людей, чьи невыразительные черты лица трудно поддаются запоминанию. А вот глаза – глаза намертво врезаются в память с первой встречи. Недаром все без исключения сотрудники компании боялись его как огня и втихомолку называли Кощеем Бессмертным. Но самую точную характеристику дала ему изрядно невзлюбившая этого человека Катя Широкова, с легкой руки которой сам Игорь Николаевич величал его про себя исчерпывающе лаконично: «Гроб».

– Ладно, Каюмов, – наконец произнес Широков. – Можешь идти…

Цыган неуверенно поднялся.

– И запомни, вчера ты никуда не ездил, – пристально глядя ему в глаза, добавил шеф. – И вообще, ты с двадцатого числа в отпуске. Приказ подпишем немедленно… Все ясно?

– Но я… То есть да. Все ясно, Игорь Николаевич…

– Виктор, проводи, – распорядился Широков. – Потом сразу ко мне…

Горобец по-военному кивнул и вслед за Цыганом направился к выходу. Уже в дверях он на мгновение обернулся и, обменявшись с шефом выразительными взглядами, молча вышел из кабинета.

Оставшись один, Игорь Николаевич нервно поднялся с кресла. Размял затекшие руки и ноги. Затем подошел к широкому окну с открывавшейся из него урбанистической перспективой Нового Арбата и долго простоял в задумчивости, глядя на пламенеющее вдали, за шпилем гостиницы «Украины», раскаленно-кровавое вечернее солнце, в лучах которого его окаменевшее лицо тоже казалось залитым кровью. Он не видел, но инстинктивно почувствовал, как в кабинет без стука вошел Горобец и молча уселся в массивное кожаное кресло. Но головы не повернул, продолжая любоваться закатом. «Нет, теперь уже поздно отступать, – подумал Игорь Николаевич. – Alea jacta est[2]2
  Жребий брошен (лат.).


[Закрыть], как говорили древние. В конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанского. А я, как назло, люблю шампанское…»

Горобец негромко кашлянул, напомнив о себе. Игорь Николаевич вернулся за стол и уселся напротив. Некоторое время оба изучающе смотрели друг на друга.

– Ты хорошо подумал? – выдержав паузу, настороженно спросил Горобец.

– Я решил. И это главное, – твердо ответил Широков. А про себя отметил: «А у Гроба-то, похоже, очко дрожит… Еще бы – это тебе не диссидентов за яйца ловить. Настоящая медвежья охота. Или ты с него шкуру снимешь – или он тебе кишки выпустит…» – Так-то, Виктор Степаныч.

– Ну что ж, Игорь, тогда действуй… Как говорится, ни пуха ни пера.

И Горобец передал ему лежавшую на столе трубку спутникового телефона.

– К черту, – через левое плечо трижды сплюнул Широков. Натюкал на музыкально поющих клавишах длинный междугородный номер и затаив дыхание принялся ждать ответа.

Ответили ему довольно скоро.

– Здравствуй, Вольдемар Казимирович, – невольно оскалился Широков. – Узнаешь?.. Спасибо. И вам того же… Да вот, разговорчик к тебе есть… А ты будто не догадываешься… Нет, по телефону нельзя. Мне тебя, ясновельможный пан, лично увидеть надо. – В голосе Игоря Николаевича неожиданно зазвучали угрожающие металлические нотки. – Значит, так: сроку тебе разобраться – двадцать четыре часа. Завтра в это же время жду твоего звонка. Тогда и условимся о встрече. В противном случае я немедленно принимаю ответные меры. Будь здоров, ясновельможный… – бросил Широков и нажал отбой.

– Ну что, Кагэбэ? – язвительно усмехнулся он, встретив вопросительный взгляд Горобца. – Готовь свою команду. Послезавтра едем… А пока будем отрываться. Закатимся, что ли, в «Манхэттен»? Очень уж мне по душе тамошние девочки…

– Я бы на твоем месте сейчас не о девочках думал, а о Седом, – настороженно заметил Горобец. – Что ты ему скажешь?

– Плевал я на Седого! – небрежно отмахнулся Широков. – Пусть сидит в своей Америке и не вякает. А если вякнет – мы ему тоже мозги на место вправим… И вообще, волков бояться, в лес не ходить, – отрезал Игорь Николаевич. – Все, подавай машину. Я сегодня гуляю…

23 мая

Калифорния. Пасадена

Утро

«Деньги, деньги, деньги… Люди, особенно в этой стране, просто свихнулись на деньгах. Какая-то массовая шизофрения. Или разновидность наркомании. И все будто заведенные стремятся их делать. Роботы, а не люди. Мыслящие кассовые аппараты. Вот она, вершина человеческой цивилизации… Не понимают или просто не желают понять, что никакие деньги не спасут ни тебя самого от старости и смерти, ни твою душу от этой безмерной тоски. Этой поистине адовой муки – навязчивого ощущения полной бессмысленности всего сущего. Вернее, тленного. И потому бессмысленного… Эх, знать бы, что она действительно есть – эта вечная жизнь. Что это призрачное, эфемерное существование белковых тел имеет хоть какую-нибудь цель! Потому что иначе все суета и томление духа. Все только великая иллюзия… Да, правду сказал тогда отец Алексей: веры у вас маловато, батюшка. Веры…

Ну вот, опять достоевщина какая-то поперла. Не можем мы, русские, без достоевщины. В крови она у нас. В печенках. Все-то нам великую тайну бытия на пальцах растолковать хочется. Философствующие лапотники… Американцы почему-то об этом не думают. Money – вот и вся их философия. Живут себе в свое удовольствие и наслаждаются жизнью. И никакой тебе достоевщины…»

– Папа! – послышался из дома озабоченный голос дочери. А вскоре появилась и она сама: молодая, загорелая, с распущенными русыми волосами, в каком-то диковинном пестром балахоне, бесстыдно подчеркивавшем соблазнительные формы ее роскошного тела. А что, здесь все так ходят. Ханжество давно вышло из моды. Если женщина красива, почему она должна это скрывать? – Папа, ну сколько раз можно говорить: не сиди ты на этом солнцепеке без головного убора! – строго напомнила дочь. – Здесь тебе не Петербургская губерния. Мигом голову напечет, и поминай как звали. А в твоем возрасте особенно…

– Что в моем возрасте? – остановив ее взглядом, холодно спросил он.

– Ну… – замялась Маргарита. – Ты же сам понимаешь. Надо беречь себя.

По его губам скользнула ироничная усмешка.

– Спасибо, родная. Я всегда знал, что ты искренне обо мне заботишься.

Дочь, однако, нисколько не смутил его двусмысленный тон.

– Сейчас я принесу тебе шляпу, – сказала она. – И пожалуйста, оставь хоть на время эту книгу. Мне кажется, от нее ты впадаешь в меланхолию…

Развернулась и волнующей женственной походкой – в России, помнится, так задом не вертела, – не спеша направилась к дому.

Глядя ей вслед, он закрыл лежавшую у него на коленях небольшую книгу с золотым обрезом. Затем наугад снова раскрыл ее и прочел то место, на которое упал его взгляд: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового…» Эта удивительная книга сама собою всегда открывалась на одной и той же странице.