Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

На линии воцарилось молчание.

– Ладно, Слава, действуй, – обреченно вздохнул Николай Максимович. – И прошу тебя: постарайся…

– Я же сказал: обещаю, – отрезал Половцев и тотчас повесил трубку.

Как и всякая примерная жена, Вера Михайловна послушно дожидалась мужа в машине, продолжая листать подаренную матерью новую «Бурду». Ждала пять минут. Десять. Господи, ну куда же он запропастился?

Забеспокоившись, она начала оглядываться по сторонам. Заметила стоявший неподалеку освещенный киоск. Но самого Саши рядом почему-то не оказалось. Как не оказалось его и нигде поблизости. Не видно было на этой стороне улицы и других киосков. Одним словом, пропал муж.

Отложив журнал, Вера Михайловна растерянно выбралась из машины. Огляделась вокруг еще раз. Но с тем же результатом. Не в ночной же клуб, огни которого призывно сверкали напротив, он, в самом деле, зашел? Помнится, не ходил Саша по ночным клубам. И, кажется, до сих пор ей не изменял. Что же с ним в таком случае стряслось?!

С закравшимся в сердце недобрым предчувствием жена частного детектива и бывшего муровца отправилась по следу пропавшего мужа.

– Извините, у вас мужчина сейчас «Кэмел» не покупал? – поинтересовалась она у продавца злополучного киоска. – Лет сорока. С усиками. И… немного прихрамывает?

– Ну был такой, – ответил продавец. И добавил удивленно: – Вот, пятерку мне оставил. А сам куда-то исчез, пока я этот самый «Кэмел» искал…

– А вы случайно не заметили, в какую сторону он пошел? – насторожилась Вера Михайловна.

– Говорю же: я «Кэмел» искал!

– Спасибо, – задумчиво кивнула женщина и в растерянности отошла от киоска.

– Эй, дамочка! А сигареты-то возьмете?! – крикнул вдогонку продавец и недоуменно пожал плечами.

История, похоже, начинала принимать вполне детективный оборот. И хоть Вера Михайловна, как и подобало истинной жене сыщика, отнюдь не была трусихой, ей неожиданно стало страшно. Очень страшно за Сашу.

Еще минут десять она беспокойно металась по улице, выспрашивая у редких прохожих, не видели ли они усатого мужчину с палкой? Но никто, как выяснилось, его не видел. Заглянула в один из ближайших темных дворов. Покричала: «Саша! Сашенька, ты здесь?!» И опять-таки безрезультатно. В конце концов с замирающим от волнения сердцем Вера Михайловна направилась к стеклянным дверям ночного клуба, решив – чем черт не шутит? – искать законного мужа там.

– Хромой? – небрежно бросил стоявший на страже бритоголовый мордоворот, взглянув на нее так, будто Вера Михайловна была не цветущей, обаятельной женщиной сорока неполных лет, а какой-нибудь говорящей мухой. – Ну заходил.

– Это мой муж! – с радостью объявила она. – Пожалуйста, пропустите меня туда на одну минуточку. Мне надо только его позвать…

– Сто пятьдесят, – равнодушно бросил охранник.

– Простите, что? – опешила Вера Михайловна.

– Тысяч!

Последовала немая сцена, в продолжение которой верная жена частного детектива и бывшего муровца тщетно пыталась уразуметь, почему за минутное посещение данного заведения необходимо было выложить такую умопомрачительную сумму?!

– Извините, пожалуйста, я только… – смущенно пролепетала Вера Михайловна.

Но угрюмый мордоворот, не удостоив ее ответом, принялся с медвежьей любезностью раскланиваться с входившими в ночной клуб таким же мордоворотом в красном пиджаке и его полуголой спутницей, которая состояла, похоже, из одной лохматой головы и непомерно длинных ног.

И тут Вера Михайловна лишний раз доказала, на что способна истинная любовь. Порывшись в сумочке, она выгребла оттуда всю оставшуюся наличность, которой набралось в аккурат сто пятьдесят пять тысяч рублей и, сунув в нос бритоголовому держиморде расхристанную пачку кредиток, гордо проследовала в ночной клуб, где и рассталась бестрепетно с упомянутой суммой. Ну чем не пожертвуешь ради спасения любимого мужа?

Стоит заметить, что Вера Михайловна, женщина во всех отношениях добропорядочная, отродясь в подобных заведениях не бывала, причем не только по финансовым соображениям. Тем большее впечатление произвела на нее весьма колоритная местная публика. Попросту говоря, такого количества разнообразных извращенцев и, гм, определенного рода дам она еще в своей жизни не видела.

Первым делом к жене пропавшего мужа, оторопело запнувшейся на пороге огромного зала, где оглушительно гремела музыка и творилась в табачном дыму и блистании лазерных стрел форменная вакханалия, вихляющей походкой подрулила развязная долговязая девица в клоунском рыжем парике, виниловом черном купальнике с блестками и невообразимых чулках до колен, связанных – нет, ну надо же такое придумать! – из золотистых металлических цепочек. Стрельнула обильно подведенными очами. Позвенела веселыми погремушками пластмассовых браслетов. Сладко улыбнулась. И отнюдь не женским баритоном промурлыкала:

– Девушка, вы не меня ищете?

Вера Михайловна натурально отпала. А присмотревшись, и вовсе утратила дар речи. Ибо экстравагантная и соблазнительная девица оказалась при ближайшем рассмотрении не менее экстравагантным и соблазнительным молодым мужчиной, но при этом почему-то с женской грудью и соответствующим макияжем.

Так и не ответив на заманчивое предложение вступить в контакт с доселе невиданным ею настоящим трансвеститом, Вера Михайловна бочком, бочком осторожно протиснулась в зал, испуганно огляделась и – о, чудо! – сразу увидела Сашу.

Пропавший муж сидел за небольшим столиком в самом неприметном уголке и, втянув голову в плечи, воровато наблюдал исподтишка за кем-то из танцующих. К счастью Веры Михайловны, он был совершенно один. А стало быть, неизбежное подозрение в супружеской измене до времени отпало.

Поколебавшись, не стоит ли ей выяснить это окончательно и для верности исподтишка понаблюдать за мужем, Вера Михайловна решила, что лучше всего будет на правах законной супруги немедленно увести его из этого вертепа. Тем более что на улице осталась брошенной незапертая машина. Может, и не самая престижная, но вполне на ходу. И, протиснувшись сквозь плотную толпу танцующих извращенцев всех мастей, издалека громко окликнула мужа:

– Саша! Саша, я здесь!

Однако при виде ее лицо частного детектива приняло совершенно иное выражение, нежели то, на которое рассчитывала Вера Михайловна. Вместо куда более уместного замешательства на нем неожиданно выразилась скрытая ярость, а глаза Нелюбина буквально метнули молнии, словно намереваясь на месте испепелить невесть откуда взявшуюся любимую жену.

К чести Веры Михайловны необходимо заметить, что была она женщиной сообразительной. И только в эту минуту поняла, что муж оказался здесь явно не ради забавы, а также что ей самой было здесь в эту минуту явно не место. Но отступать было поздно. И смущенная жена бывшего муровца неуверенно направилась к его столику.

Между тем Нелюбин, разом позабыв о своей хромоте, уже вскочил на ноги и, очевидно высматривая кого-то, растворявшегося в толпе танцующих, решительно в эту толпу вломился. В результате Вере Михайловне не оставалось ничего, как тотчас последовать за ним, с идиотским видом выкрикивая на ходу:

– Саша! Саша! Ну куда же ты? Что происходит?!

Увы, ответа на этот вопрос она так и не получила. Зато внезапно получила хлесткую пощечину от возникшего перед ней драгоценного супруга, который уже раскрыл было рот, намереваясь окончательно ей все объяснить.

Но тут произошло и вовсе нечто невообразимое.

В зал с нескольких сторон стремительно ворвались какие-то громилы с автоматами, и, в одночасье заглушив музыку, последовал их безоговорочно громовый приказ:

– Не двигаться! Всем на пол!!!

В ту же секунду истошно вопящая и визжащая толпа стала разбегаться и рушиться как подкошенная.

Что было дальше, Вера Михайловна так и не успела толком разглядеть. Потому что кто-то, очевидно любимый муж, с невиданной силой рванул ее за руку и опрокинул на скользкий холодный пол. Единственное, что она успела заметить среди всеобщего смятения и крика, был увесистый кулак здоровенного бугая в камуфляжке, вонзающийся в размалеванную физиономию той самой лжедевицы, которая едва не соблазнила Веру Михайловну, и ее отлетающий в сторону рыжий клоунский парик…

– Стало быть, засек он тебя, – устало вздохнул Половцев, разминая между пальцев сигарету.

– Ясное дело! – в сердцах сплюнул Нелюбин. И, небрежно кивнув в сторону безутешно рыдающей Веры Михайловны, угрюмо бросил: – Вот кому спасибо скажи…

Все трое стояли на улице возле освещенных дверей ночного клуба, откуда могучие омоновцы в камуфляжке довольно бесцеремонно выволакивали задержанных. Улов неожиданно оказался не таким уж плохим. Кроме нескольких мелких торговцев наркотиками, под горячую руку попались двое находившихся в розыске уголовников, иностранный гражданин без паспорта, а также целая толпа отчаянно матюгавшихся проституток. Единственным человеком, которого, как назло, в клубе не оказалось, был, разумеется, пресловутый Шакал. И никто, ровным счетом никто не в состоянии был объяснить: куда, а главное – как он ускользнул? Само собой, половцевские орлы тщательно прошмонали все здание. Опросили десятки свидетелей. Но знаменитый киллер словно в воду канул. В суматохе бесследно исчезла и его длинноногая козочка. Одним словом, мистика какая-то.

– Вот тебе и ладушки-оладушки, – продолжал хмуро вздыхать Половцев. – Эх, Сашка, ну и заварил же ты мне кашу… Слушай, только между нами, а был ли мальчик-то?

Нелюбин изумленно вытаращился на бывшего коллегу по оперативной работе и старого боевого друга Славку.

– Ты че, думаешь, я того? Совсем с ума спятил?!

– Да ладно тебе, – примирительно буркнул Половцев. – Уже и пошутить нельзя… Ну был. Конечно, был. Я его, гада, нюхом чую… Только вот как мне теперь с Максимычем объясняться?

К незадачливым сыщикам неуверенно подошел молоденький оперативник.

– Ну? – угрюмо зыркнул на него Славка.

– Ничего…

– А подвал проверили?

– Я лично все углы облазил, – пояснил стажер. – Вот даже шишку себе набил…

– Ничего, до свадьбы заживет, – усмехнулся Половцев. – Ну надо же, а мы как раз ужинать собирались, когда ты позвонил. Представляешь, Сашка, я, оказывается, с самого утра ничего не жрал…

Нелюбин, готовый от стыда и разочарования провалиться сквозь землю, неожиданно всплеснул руками:

– Блин, Славка, у меня же в машине есть пироги! Нам теща с собой дала, на дорожку!

– А машина-то где?

Александр Васильевич с захолонувшим сердцем растерянно оглянулся. Слава Богу, «росинант» оказался на месте. Да и если честно – кто на него польстится? Однако внутри уже сидела Вера Михайловна и по-прежнему безутешно рыдала.

– Что это с ней? – удивленно спросил Половцев. – Испугалась, что ли?

Нелюбин виновато опустил голову.

– Да я ее того, приложил немного сгоряча…

Старый друг бросил на него укоризненный взгляд.

– Эх ты, громила… Кто же так с бабами обращается? Ну дуры они, дуры! За это их и беречь надо, а не по морде лупить…

Вздохнул – и вразвалочку зашагал к нелюбинскому «росинанту». Следом виновато поплелся и сам Александр Васильевич.

Надо отдать должное старшему оперуполномоченному Половцеву. Отродясь не будучи женат и не испытывая такого рода желания (за исключением единственного случая с известной тележурналисткой, когда желания не испытывала противоположная сторона), он тем не менее великолепно умел обходиться с женщинами, что и продемонстрировал сейчас своему старому другу.

– Вер… Ну Вер… Ты ж сама понимаешь – не виноват он… Всколыхнулось у него все, как Шакала увидел. Вот и не удержался…

Отхныкавшись на его мужественном плече, Вера Михайловна потихоньку затихла и, раскрыв сумочку, начала поспешно приводить в порядок свое зареванное, но от этого отнюдь не менее цветущее лицо. Что, разумеется, не преминул про себя отметить обходительный Половцев.

– Вот и ладушки-оладушки да со сметаночкой, – улыбнулся он. И как бы невзначай заметил: – Слышь, Вера, мне тут разведка доложила, что у вас в багаже тещины домашние пирожки?

– Ой, Славочка! Ты же, наверное, как всегда голодный?! – спохватилась Вера Михайловна. – Ну конечно, голодный! – уверенно заявила она, безжалостно потроша лежавшую на заднем сиденье хозяйственную сумку. – Вот угощайся! И ребят своих угости. И пожалуйста, никаких «но»! Эх ты, холостяк непутевый, – по-матерински вздохнула она, глядя, как Половцев по-волчьи вцепился в нежную мякоть капустного пирога. – И когда же мы наконец тебя женим?

– Поздно, Вера, – блаженно пробубнил Половцев. – Тебя уже сосватали. А другая мне не нужна. – И дабы не смущать польщенную Веру Михайловну, выбрался из машины и весело крикнул своим орлам:

– Эй, братва! У кого в брюхе кошки скребут? Налетай на домашние пироги! Нелюбин угощает!

Пока, устроившись вместо стола на капоте «росинанта», шумная компания оперативников с аппетитом уничтожала тещины пироги, Александр Васильевич, обняв свою дражайшую половину, нежно гладил ее по гладкой добротной спине и так же нежно целовал в пахнущий «Рижской сиренью» склоненный висок.

– Ну успокойся… Родная моя. Любимая… Успокойся, – виновато приговаривал он, хотя Вера Михайловна уже давно простила его за все прежние и будущие грехи. – Накатило на меня. Погорячился… Ты же знаешь. Не могу я этого гада забыть…

Вместо ответа Вера Михайловна еще теснее прижалась к его широкой груди, обхватила родного человека поперек, точно обоим вскоре предстояла долгая разлука, и тихонько, по-бабьи, захныкала:

– Ой, Сашенька… Ой, родненький ты мой… Да когда же все это кончится?!

Александр Васильевич лишь печально вздохнул. Он и сам был не против когда-нибудь узнать ответ на этот проклятый вопрос.

«ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА»

31 мая

Утро

Страшный сон приснился в эту ночь Игорю Николаевичу. Жуткий и безобразный. Попросту говоря – кошмар.

Приснилась же ему змея. Обычная пестрая гадюка. Вроде той, на которую в годы бурной молодости, во время одного из студенческих походов, с ночным кутежом и траханьем по палаткам, он случайно наткнулся в лесу и, оглушив ее палкой, бросил на муравьиную кучу. Помнится, очень уж смешно было потом наблюдать, как тысячи муравьев безжалостными укусами заживо выжили ее из собственной шкуры…

Однако сегодня Игорю Николаевичу явно было не до смеха. Потому что маленькая змеюка, явившаяся ему во сне, сперва пресмыкалась перед ним на брюхе, а затем, пока Игорь Николаевич размышлял – раздавить ее каблуком или нет, – вдруг начала расти, пока не превратилась наконец в гигантскую жуткую гадину, с зубастой оскаленной пастью и жгучим раздвоенным жалом. Заворожив свою жертву леденящим взглядом неподвижных мертвых глаз, она медленно обвилась вокруг Игоря Николаевича, опутала его могучими кольцами и неотвратимо начала душить. Игорь Николаевич попытался вырваться. Он знал, что был это всего лишь сон. Но сковавшее его пронзительное чувство смертельного ужаса оказалось настолько реальным, что он вдруг ощутил полное и невыразимое свое бессилие. Между тем змеиное объятие становилось все туже и туже. Игорь Николаевич уже явственно слышал, как у него начинают хрустеть кости. И в отчаянии – закричал… Но было поздно. Последнее, что он видел, прежде чем его поглотила непроглядная тьма, – была разинутая огромная пасть и сатанинская усмешка омерзительной твари…

Стоит ли говорить, как должен был чувствовать себя человек после подобного рода сновидения? Именно с таким чувством и проснулся в это утро Игорь Николаевич. Проснулся и поначалу даже не поверил, что он, собственно говоря, еще жив. Что все это было попросту глупым ночным кошмаром.

– Господи, помилуй меня, грешного, – спекшимися губами прошептал он, истово перекрестившись, хоть никогда, положа руку на сердце, не считал себя верующим человеком.

Сослепу озираясь в своей огромной спальне, Игорь Николаевич внезапно осознал, что вся его жизнь отныне разделилась надвое: до и после этого кошмарного сна, значение которого он недвусмысленно истолковал как предупреждение свыше.

«Что же это? – трясясь в холодном ознобе, с ужасом думал Широков. – Как я живу? Что творю?! Боже, только не оставляй меня. Ради всего святого!..»

Никогда прежде подобные мысли просто не приходили ему в голову. Это и понятно. Ибо никогда прежде Игорь Николаевич не испытывал такого безмерного ужаса перед смертью. До сих пор он всерьез полагал себя крутым. Человеком, которому именно по причине его врожденной крутости и дано было непосильное для мелкой человеческой слякоти естественное право судить и повелевать. Законное право сильного над слабым. И вдруг эта неоспоримая вера переломилась в нем, точно сухая тростинка. И Широков неизбежно ощутил себя таким же, как все – ничтожным и слабым. А самое главное – смертным…

Встав с постели, он дрожащими руками нетерпеливо перерыл все ящички стоявшего в спальне дивного антикварного бюро из карельской березы с инкрустацией золотом. И, отыскав наконец то, что искал – маленький кипарисовый крестик, привезенный два года назад из Иерусалима, – поцеловал его и благоговейно надел на шею, крестясь и шепча:

– Спаси и сохрани… Спаси и сохрани…

Постоял с закрытыми глазами перед старинной, потемневшей иконой, которую держал скорее в угоду нынешней моде. И хоть так и не сумел толком прочесть ни одной молитвы, поскольку отродясь таковых не знал и не читал, все же ощутил на сердце заметное облегчение.

Неспроста беспокоился Игорь Николаевич, ох неспроста! Ибо в последние дни его неотступно преследовало гнетущее чувство опасности – смутное подсознательное чувство человека, которого уже взяли на прицел и вели, только выбирая удобный момент, чтобы нажать на курок. Разумеется, он немедленно принял все возможные и невозможные меры предосторожности, причем не только в отношении себя, но и своих близких, особенно сына, которого непрестанно опекали десяток надежных охранников. И все-таки на душе у него было неспокойно. Одним словом, хреново было у него на душе. А после этого кошмарного сна и вовсе стало невыносимо.

Произошедшая в нем перемена, разумеется, не укрылась от глаз домочадцев и слуг, каковыми, в сущности, и являлись его многочисленные охранники. Все они как-то странно косились на него в это утро. А жена с тревогой ненавязчиво поинтересовалась у Игоря Николаевича за завтраком:

– Милый, с тобой все в порядке?

Но Широков лишь неопределенно мотнул головой и подчеркнуто сосредоточился на еде. В самом деле, не исповедоваться же ему этой беспутной шалаве?

Тот же вопрос задал ему в машине и верный Гроб, когда они уже подъезжали к Москве:

– Игорь, что-нибудь случилось?

– Да что вы все, с ума посходили, что ли? – неожиданно взорвался Широков. – Или, по-вашему, я так похож на покойника?!

– Да нет, почему? Просто ты сегодня какой-то бледный…

– Вот и не пялься на меня, как баран на новые ворота!

Впервые за несколько последних лет с утра, вместо того чтобы ехать прямо в офис, он безоговорочно велел повернуть на Тверской бульвар и остановиться возле маленькой полуразрушенной церковки в Богословском переулке, которую едва-едва начинали заново поднимать из руин.

– Останьтесь здесь! – небрежно бросил Игорь Николаевич своей охране. И, хлопнув дверью «линкольна», решительно направился в храм.

Внутри царили беспощадная разруха и нищета, отчасти прикрытые жалкими картонными образами и нелепыми фанерными перегородками. В сумрачном тесном закутке, удивительно походившем на катакомбы первых христиан, где на период ремонта был обустроен временный алтарь, благоговейно крестились и кланялись несколько убогих старушек. Словом, никакого сусального благолепия тут и в помине не было. Но зримое это убожество явственно пронизывал могучий и всепобеждающий дух истинной веры – несокрушимый дух Божий.

Войдя в церковь, Игорь Николаевич незаметно встал в уголке и, опустив голову, неподвижно простоял так до конца службы. Он пытался, как водится, вспомнить все свои грехи. Но было их так неизмеримо много, что мысли его сами собой разбегались и путались, а душою вновь поневоле овладевало смятение.

По окончании службы, заставив себя наравне со всеми подойти к кресту, Игорь Николаевич растерянно взглянул на молодого благообразного священника – совсем еще мальчишку, с мягкой русой бородкой и ласковыми голубыми глазами.

– Батюшка… Мне бы того… Поговорить с вами надо…

– Одну минуточку, – любезно кивнул тот. И, отпустив с благословением последнюю старушку, всецело обратился к нему, готовый выслушать и утешить:

– Так что у вас, милый человек?

Игорь Николаевич на мгновение опешил. Никто никогда не называл его так искренне и нелицемерно – «милым человеком». Ибо таковым он попросту отродясь не был. А был… О Господи, как же трудно об этом говорить…

– Вопрос у меня к вам… Личный, – смущенно начал Широков. – Ответьте мне прямо: может человек спастись, если он… Если он очень, очень грешен?

Молоденький священник неожиданно по-отечески положил ему руку на плечо и сказал:

– Велико милосердие Божие. И на все святая воля Его…

– А что ж мне надо делать, чтобы… получить прощение? – дрогнувшим голосом спросил Широков.

– Покаяться, милый человек, – озабоченно и твердо произнес священник. – Покаяться, и немедленно…

Игорь Николаевич сокрушенно вздохнул.

– А Он… Он правда может меня простить?

– Простит. Непременно простит! Ибо сказано: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»! Но без покаяния нет и прощения…

– Да… Я понимаю… Все понимаю…

– Так как же? Принять мне у вас исповедь?

Игорю Николаевичу неожиданно стало тесно, будто проклятая змеюка вновь железными тисками сковала его душу и тело.

– Да! – судорожно ослабив галстук, тяжело выдохнул он. – То есть нет. Я еще не готов. Мне… Я должен подумать…

– Подумайте! Непременно подумайте! Обо всей своей жизни. – Рука священника на плече Игоря Николаевича вдруг неожиданно сделалась очень тяжелой и властной. – Только прошу вас – не откладывайте… Ради вашего спасения – не отказывайтесь от исповеди! А лучше всего приходите ко мне завтра. Да-да, прямо завтра в это же время. Сможете?

– Смогу, – стиснув зубы, решительно кивнул Широков. – Я приду. Обязательно приду к вам… Завтра. – Нетерпеливою рукой вынул из внутреннего кармана пиджака туго набитый бумажник, выгреб из него целую пачку новеньких стодолларовых купюр и воровато сунул в изящную руку этого удивительного бородатого мальчишки. – Вот, возьмите это. Я хочу пожертвовать… На восстановление храма…

У ошеломленного священника невольно перехватило дыхание. Вместо ответа он величественным жестом молча благословил Игоря Николаевича и троекратно поцеловал его как брата.

– Вы это… помолитесь за меня, батюшка…

– Непременно помолюсь, милый человек… Мы все будем за вас молиться!

Выходя из церкви, Игорь Николаевич с подступившим к горлу мучительным комком щедро раздал толпившимся в притворе убогим старушкам всю оставшуюся зеленую мелочь – какие-то жалкие полтинники, двадцатки, десятки. Явно не ожидавшие столь щедрой милостыни, те со слезами бросились его благодарить, называли «сыночком», «голубчиком», «родненьким», благословляли и желали мирно здравствовать. А одна растроганная горемыка даже поцеловала Игорю Николаевичу руку…

Уже в машине, когда они снова повернули на Тверской бульвар и стремительно понеслись вниз, к Новому Арбату, сосредоточенно молчаливый Горобец настороженно покосился на него и, как показалось Широкову, с живым человеческим участием негромко спросил:

– Ну как, Игорь, полегчало?

– Да вроде, – вздохнул Игорь Николаевич. И тотчас отвернулся к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза бессильные слезы. Подумать только – ведь он никогда в жизни не боялся смерти!

Улица Академика Билюгина

Еще не вполне ожившая после очередной бессонной ночи, Наташа блаженствовала в огромной ванне, когда неожиданно заверещал сотовый телефон.

По правде говоря, было это ужасно некстати. Очень уж не хотелось вылезать из бодрящей прохладной воды с живительным настоем душистых трав, в которой обычно по утрам она смывала с себя всю липкую скверну минувшей ночи. Но ничего не поделаешь. По мобильному телефону звонил Наташе только он – ее нынешний покровитель, который щедрой рукой подарил ей не только сам телефон, но и эту замечательную квартиру, с не менее замечательной обстановкой. В общем, и рада бы не отпереть, да хозяин стучит…

Неохотно выбравшись из ванны, Наташа гибкой, чувственной походкой, с одним изящным золотым крестиком на шее, прошла в спальню, где лежала на туалетном столике злополучная трубка. Господи, ну что ему могло понадобиться в такую рань?!

– Хелло! – мелодично пропела она, ожидая услышать в ответ твердый, с легкой хрипотцой, знакомый самоуверенный голос. Но в трубке внезапно раздался другой – дряблый и странный, принадлежавший, казалось, совершенно иному человеку.

– Привет, зайка… Извини, что разбудил…

«Чудеса! – с изумлением подумала Наташа. – Оказывается, он и такие слова знает!»

– Игореша, милый, как же я по тебе соскучилась, – томно вздохнула она. И добавила озабоченно: – Что с тобой сегодня? Я тебя не узнаю. Опять какие-нибудь неприятности?

– Худо мне, Наташка. Очень худо, – сдавленно ответил Широков, в кои-то веки назвав ее по имени. – В общем, мне надо тебя увидеть. Срочно…

– Боже мой! Да что случилось? Ты заболел? Или что-нибудь дома?

– Потом, зайка, потом, – перебил Игорь Николаевич. – Не могу я об этом по телефону. Ты скажи, что, если я… если я прямо сейчас к тебе нагряну?

– Игоречек! Миленький! – не на шутку встревожившись, залепетала Наташа. – Конечно, приезжай! И немедленно! Я помогу тебе! Я… Я все для тебя сделаю!

И отчасти это была правда.

– Спасибо, зайка, – облегченно вздохнула трубка. – Спасибо…

Наташа вернулась в ванную с тревожным чувством. Таким он еще никогда не был. И должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы ее несокрушимый ковбой, самый крутой мужик, какого она когда-либо знала, превратился вдруг в такую безнадежно вздыхающую тряпку!

Это могло бы показаться странным, но к нему, единственному из всех, кто попеременно ее содержал, холил и лелеял, дарил роскошные подарки, она действительно испытывала в душе какую-то смутную благодарную нежность. Может быть, потому, что приезжал он к ней в основном тогда, когда ему бывало плохо. И хоть мужественно не подавал виду – приезжал все-таки за утешением. А какая женщина этого не оценит?

Он был не хуже, а во многом значительно лучше других. Никогда походя ее не унижал. Не заставлял выделывать всякие мерзости в постели… В ответ на его щедрость она дарила ему всю себя. Дарила искренне и безраздельно. Конечно, она догадывалась, кем он был в той, другой своей жизни, о которой почти ничего ей не рассказывал. Конечно, она немного его побаивалась. Конечно, со всей очевидностью понимала, что ничего серьезного из этой временной связи не выйдет. Но где-то в глубине своего сердца, как всякая женщина, продолжала надеяться, что обретет наконец в своей беспорядочной и не такой уж счастливой жизни надежную опору…

Что же все-таки с ним произошло? Может быть, доконали такие же крутые партнеры и конкуренты? Нет. С этими бы он мигом разобрался… Значит, опять поссорился с женой. Этой самодовольной и абсолютно безмозглой шлюхой, которая напропалую изменяла мужу в его же собственном доме, наивно полагая, что он этого не знает и не видит! Видел. Еще как видел! Даже прокручивал Наташе по видео кое-какие пикантные записи, сделанные скрытой камерой. Но жену до поры до времени терпел. Потому что души не чаял в своем маленьком сынишке. А на ее амурные похождения ему давно было наплевать. Так и говорил: «Если бы не сын – давно бы закатал эту тварь под асфальт!» И Наташа знала, что были это отнюдь не пустые слова…

Любил он и свою дочь от первого брака. Наивную и взбалмошную девчонку, которой все в этой жизни слишком легко давалось, и поэтому, наверное, она до сих пор не научилась ценить то, что имеет. Всерьез за нее переживал. Особенно когда эта дурочка влюбилась в своего собственного охранника и надумала выскочить за него замуж. Мелодрама, да и только! Даже приезжал к Наташе советоваться. И та всецело одобрила его решение предоставить девчонке полную свободу. Пусть трахается в свое удовольствие. Ее от этого не убудет. А от притока мужских гормонов рано или поздно и мозги на место встанут.

Странное дело – у него было все, чего только в состоянии пожелать человек. Но сам он при этом не был счастлив. Потому и использовал Наташу вместо жилетки. Не плакался. Но действительно нуждался в ее сочувствии и утешении. А утешать она умела. Любой мужчина в ее объятиях напрочь забывал о своих житейских проблемах. Забывал обо всем, кроме нее. Потому что она была не просто женщиной, но Женщиной с большой буквы. Причем никто ее этому не учил. Просто родилась такой. И со временем открыла в себе этот удивительный дар глубокого душевного сопереживания, который вкупе с ее редкой красотой и любовным пылом привораживал мужиков намертво.

Стыдно сказать: начинала-то обычной плечевой путанкой, зарабатывающей свой хлеб на бескрайних дорогах родного отечества. (И куда ей было податься – нищей сироте из забытого Богом провинциального городишки?) Но быстро добралась до Москвы и остепенилась. Стала работать только за валюту, то и дело повышая себе цену. Затем, по милости тогдашнего своего покровителя, попала стриптизеркой в «Манхэттен-экспресс», где уже вовсю засияла как подлинная звезда. Респектабельные клиенты в попугайских пиджаках специально приходили туда поглазеть на нее. Многие ее имели. И она с них тоже неплохо поимела. Но продолжалось это лишь до того дня, пока там же, в «Манхэттене», она однажды не встретила его, сделавшись отныне только его собственностью. И ни разу, ни минуты об этом не пожалела…

Жалела она лишь об одном – что до сих пор не было у нее детей. А ведь ей недавно стукнуло целых двадцать четыре года! Для своей профессии была она все-таки излишне чувствительна и сентиментальна. И порой в одиночку просто выла белугой от непосильного желания стать матерью. Но решиться на это сейчас – означало перечеркнуть в самом зените ее карьеру. Перечеркнуть саму себя. И стать просто бабой. Для которой главное в жизни уже не она сама, а это маленькое беспомощное дитя. Единственный и главный смысл всей ее бабьей жизни.

Несмотря на его более чем щедрую опеку, она до сих пор продолжала танцевать. Продолжала, главным образом, потому, что это именно ему нравилось. Разумеется, то же самое можно было делать и дома, так сказать, в интимной обстановке. Но он почему-то любил видеть ее на сцене. В блистании цветных огней. Под взглядами сотен глаз тщетно вожделеющих ее толстосумов. Видеть и наслаждаться тем, что принадлежит она только Ему одному. Ничего не поделаешь, был он несколько тщеславен. И как всякий взрослый мальчишка, любил грешным делом похвастаться любимой игрушкой перед другими. Но за это она его великодушно прощала. Хотя, если честно, паясничать на сцене в чем мать родила ей давно уже обрыдло. А хотелось мирного домашнего уюта, душевного тепла, невинного детского лепета… Господи, неужели у нее никогда этого не будет?!