Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Примчался он неожиданно скоро. Наташа едва успела немного привести себя в порядок, как по домофону раздался нетерпеливый тройной звонок – его звонок-предупреждение. Разумеется, у него, как и положено хозяину, были от ее квартиры собственные ключи, а звонил он главным образом для того, чтобы предупредить Наташу. И она тотчас устремилась к двери – легкая, свежая, волнующая, готовая приласкать и утешить.

– Привет, зайка, – с порога неуверенно улыбнулся он.

«Господи, точно что-то случилось!» – с тревогой подумала Наташа, сразу заметив, как он был бледен.

– Игорешенька, милый, – промурлыкала она, прижимаясь к нему всем телом, и спрятала лицо на его широкой груди. – А я, дура, боялась, что ты меня совсем разлюбил…

– Почему?

– Как же, ты ведь целых три дня не появлялся! Целых три дня, понимаешь? А я… Я так по тебе скучала…

– Дела были, зайка. Столько всего навалилось… В общем, долго рассказывать. И ни к чему тебе это.

Не выпуская гостя из своих объятий, Наташа провела его в гостиную и, усадив на огромный итальянский диван, ловко пристроилась к нему на колени, словно милая домашняя кошечка.

– И все-то у тебя дела, – сокрушенно вздохнула девушка. – Опять вымотался, бедненький. – Лизнув кончиком языка мочку его уха, она томно спросила: – Хочешь, я тебя в ванночке искупаю? Массажик сделаю?

– Погоди, зайка. Дай отдышаться немного. Я… В общем, не за этим приехал. – Поговорить мне с тобой надо. Серьезно…

Девушка ласково пригладила ладонью его жесткие смоляные волосы с многочисленными серебристыми прожилками.

– Бедненький ты мой… Я ведь все вижу… Все понимаю… Плохо тебе. Очень плохо… Но ты не зажимайся. Умоляю тебя – не держи все это в себе! – Она доверчиво положила голову ему на плечо. – Поделись со мной. Я утолю твои печали…

У Игоря Николаевича задрожало веко. Эта удивительная девчонка умела находить самый кратчайший путь к его твердокаменному сердцу и превращать его в податливый воск. Причем умела это почти без слов. Одной интонацией голоса. Вот и сейчас она как будто обволокла его заботливой материнской нежностью. Пролилась в душу, словно целительный бальзам. И каким-то необъяснимым внутренним чутьем сумела проникнуть даже в его самые сокровенные мысли. Ведь по дороге к ней он неожиданно вспомнил, как называлась та старинная потемневшая икона, что висела у него в спальне. Список с чудотворного образа Матери Божией «Утоли мои печали»…

– Зайка, милая, – прижимая ее к себе, тяжко вздохнул Игорь Николаевич. И, справившись с волнением, глухо спросил: – Ты когда-нибудь задумывалась о том… что будет после смерти?

У Наташи захолонуло сердце. Так вот, значит, что случилось…

– Я часто об этом думаю, – враз изменившимся, глубоким и серьезным голосом произнесла она. – С самого детства…

– А тебе иногда бывает… страшно?

– Бывает. Очень… Но я стараюсь не пугать себя страшными мыслями. Я стараюсь верить в лучшее.

– Как это?

– Мне кажется, Тот, Кто нас создал, значительно добрее и снисходительнее, чем мы о Нем думаем. Ведь Он наш Отец. Мы Ему родные. Все… И злые и добрые. И грешные и праведные. Он… Он действительно нас любит – любит со всеми нашими недостатками! И сумеет понять. И простить…

Игорь Николаевич медленно поднес к губам ее изящную белую руку с длинными алыми ногтями и как-то удивительно бережно, почти благоговейно поцеловал.

– Спасибо тебе, зайка. – Голос его дрогнул. – Спасибо… Ты не представляешь, как мне было хреново, пока я сюда ехал. А тебя послушал – и как будто исповедался… Я ведь никогда раньше об этом не думал. Не до того было. А сегодня вдруг как будто взглянул на себя со стороны и понял, какой же я все-таки… Какой страшный человек! Знала бы ты, сколько всего я в этой жизни наворотил – жуть… Неужели все это действительно может быть прощено?

– Не надо, – погладив его по щеке, мягко сказала она. – Не суди себя слишком строго. Не твое это дело – судить… Главное – ты понял! Задумался об этом. А Ему… Я уверена – Ему именно это от нас и нужно. Чтобы мы задумывались, чтобы понимали… Потому что мы просто не способны объять Его любовь. Вместить ее. Слишком уж мы для этого маленькие. Как дети…

– Да, зайка… Да. Наверное, так, – вздыхал он, целуя ее душистые волосы. – Знаешь, а я ведь тоже люблю тебя… – Сердце девушки взволнованно забилось. – Только сегодня вдруг это понял. Ты какая-то необыкновенная. Грешная и одновременно святая… Я не встречал таких прежде. Никогда… В общем, я тут прикинул, а что, если нам с тобой взять и пожениться?

Проглотив комок, Наташа закрыла глаза. Из-под ее ресниц выкатилась и задрожала на щеке светлая слезинка. А он тотчас смахнул ее легким прикосновением губ.

– А… как же твоя жена? – робко спросила девушка.

Игорь Николаевич решительно мотнул головой.

– Выгоню, на хрен, и дело с концом! Сколько можно терпеть эту шлюху?!

– Но твой сын… Ведь она отнимет у тебя сына?

Широков презрительно усмехнулся:

– Пусть рискнет здоровьем, хе-хе. Тогда я ее точно под асфальт закатаю…

– Не надо! – умоляюще выдохнула Наташа. – Умоляю тебя: не причиняй ей зла! И никому больше. Пожалуйста. Ради меня…

– Хорошо, зайка… Я тебе обещаю.

В эту минуту он и сам верил, что способен во многом изменить свою жизнь. От многого отказаться. А главное – от крови…

– Я ведь тоже знаю, – улыбнулся Игорь Николаевич, – что ты давно хочешь иметь семью, ребенка, – Наташа вздрогнула и затрепетала. – Так почему мы должны отказываться от своего счастья?

– Это… Это правда? – ошеломленно прошептала она, глядя на него с недоверием округлившимися глазами. – Ты правда готов взять меня – такую? Низкую, грязную, падшую?!

– Я люблю тебя, – решительно произнес он. – А это все, все прощает…

И тут Наташа заплакала. Просто заревела как белуга, чего никогда раньше не позволяла себе даже в присутствии самых близких людей. Она рыдала и осыпала поцелуями его лицо, руки, одежду. Она была просто не в силах поверить своему счастью. Конечно, конечно, она давно любила его! Его, единственного, который относился к ней по-человечески. Не могла не полюбить. И только нарочно заставляла себя не верить в это.

– Родненький мой… Родненький… – трепеща в его объятиях, шептала Наташа.

Игорь Николаевич тоже не обманывал ее. Он действительно понял, что эта грешная и святая женщина была для него дороже всех его кровавых и грязных миллионов. Дороже всего на свете. И он не задумываясь готов был отдать все, что имел, лишь бы она всегда была рядом с ним… Ну почти все.

– Я люблю тебя… Я хочу тебя, – стонала она, поспешно сбрасывая с себя одежду, дрожащими от нетерпения руками раздевая и его.

И уже не в силах разомкнуть это отчаянное объятие, они рухнули в постель, исступленно отдавая друг другу всю накопившуюся в сердцах непосильную нежность. И любили друг друга так же исступленно и отчаянно. И впервые наконец без ненавистного презерватива.

Устроившись сверху, точно неутомимая наездница, Наташа загнала себя до полусмерти, рыдая и вскрикивая. А когда почувствовала, что сейчас просто потеряет сознание, внезапно опрокинула его на себя и приняла в свое жаждущее лоно всю его горячую пульсирующую влагу. Напиталась ею, как губка. И в изнеможении затихла, впервые за всю свою грешную жизнь почувствовав себя настоящей женщиной…

…Жизнь, товарищи, убедительным образом доказала, что можно, оказывается, добросовестно служить новоявленным буржуям, но при этом сохранять в сердце кристально чистые коммунистические убеждения. И доказала на живом примере, имя которому – Марья Сергеевна Лебедянкина, несшая нелегкую вахтерскую службу в подъезде одного из высотных домов престижного жилого комплекса на улице Академика Билюгина.

Надо сказать сразу: любить нынешнюю власть у Марьи Сергеевны не было ровнешенько никаких оснований. Это и понятно. В эпоху развитого социализма работала она в одной неприметной конторе, перекладывала с места на место разнообразные бумажки, в смысл которых даже не вникала (и не входило это в ее обязанности), однако регулярно получала пусть и небольшую, но вполне приличную зарплату, на которую одинокой и бездетной женщине худо-бедно можно было прожить. И не так уж худо. Что греха таить – водились у Марьи Сергеевны и балычки, и сервелатик, и всяческие заморские сласти, а по праздникам так и икорка паюсная тож. Многое водилось. Благодаря, главным образом, продуктовым заказам, которые регулярно с заметной скидкой выдавались в те времена всем без исключения служащим упомянутой конторы. На закате перестройки, умудрившись скопить на сберкнижке даже небольшой капиталец про черный день, Марья Сергеевна благополучно вышла на пенсию. И стала получать от государства законное денежное содержание, прожить на которое опять-таки худо-бедно, но вполне было можно.

И вдруг случилось это. Упало натурально как снег на голову. И захватило скромную пенсионерку врасплох. За каких-то несколько месяцев почти весь ее годами нажитый капиталец в одночасье превратился в прах. Хорошо, умные люди вовремя присоветовали купить на остатки его немного валюты. И хоть страшно было – аж жуть! – Марья Сергеевна, мужественно преодолев не только страх, но и свои идейные принципы, прикупила-таки пресловутые доллары и упрятала их от греха подальше в старый чулок. И как оказалось, не напрасно. Ибо скромная ее пенсия очень скоро сделалась ну просто смешной. И жить на нее стало уже действительно и очень худо, и очень бедно. Но все-таки еще можно. Тем более что никаких особых запросов у Марьи Сергеевны, в сущности, никогда и не было.

Между тем жизнь в стране круто повернула в другое идейное русло и так же круто начала меняться. И меняться, как водится, не в лучшую сторону. Не стоит, пожалуй, в подробностях живописать, к чему это вскоре привело. Равно как и не стоит объяснять, что испытывала, взирая на столь возмутительные перемены, Марья Сергеевна и большинство людей ее поколения. А стоит лишь заметить, что под впечатлением увиденного в них с неожиданной силой вспыхнул проклятьем заклейменный ныне революционный дух и, взывая к справедливости, засияли в сердцах кристально чистые коммунистические идеалы.

Стоит также отметить, что до сих пор Марья Сергеевна политикой совершенно не интересовалась. В самом деле, ну куда ей было, со своим скромным умишком, до таких высот? На то существовали в едином лице – ум, честь и совесть нашей эпохи. И Марья Сергеевна всецело доверяла этому универсальному уму. Но случившаяся в стране катастрофа неожиданно поставила ее лицом к лицу не только с многочисленными и доселе неведомыми житейскими проблемами, но и с суровой реальностью политической борьбы. И нетрудно догадаться, какую сторону приняла в ней пожизненно беспартийная Марья Сергеевна.

Вслед за своими политическими кумирами она начала гневно именовать нынешнюю власть «оккупационным режимом», известных государственных мужей – «ворами в законе», а расплодившихся повсюду в невероятных количествах «новых русских» – проклятыми «буржуями». Что, однако, не помешало ей, поддавшись на соблазнительные посулы этих самых «буржуев» и рассчитывая на верные барыши, безоглядно вложить свою потаенную валюту в одну из пресловутых финансовых пирамид. Результат подобных вложений ныне хорошо известен. И не только Марье Сергеевне. Итог вполне закономерный и предсказуемый, зато основательно пополнивший ряды несгибаемых борцов за коммунизм.

В результате, оставшись в буквальном смысле без гроша, поскольку ее смешную пенсию начали до смешного надолго задерживать, Марья Сергеевна вынуждена была отчасти поступиться принципами и пойти в услужение к ненавистным «буржуям», а именно: наняться вахтером для круглосуточного дежурства в подъезде одного из элитных домов неподалеку от своей собственной хрущевской хибарки.

Работа оказалась столь же символической, как и выплачиваемая за нее зарплата. Которую тем не менее ей относительно регулярно выплачивали и на которую, тоже весьма относительно, но все-таки можно было как-то существовать. Пресловутые буржуи оказались при ближайшем рассмотрении обыкновенными гражданами, как и прежние, только значительно лучше одевались. А главное – у Марьи Сергеевны было на работе столько же свободного времени, сколько и дома.

Чтобы отчасти скрасить унылые часы очередного дежурства, она, как и подобает всякому идейному человеку, внимательно штудировала партийную печать, вникала в мудрые мысли новых коммунистических вождей и всякий раз поражалась беспощадной точности их критического анализа современной действительности. Впрочем, критиковать она и сама уже неплохо научилась, чему в немалой степени способствовала не только партийная печать, но и регулярные коммунистические митинги, непременным участником которых была и Марья Сергеевна. В бой за попранную справедливость она отправлялась с любовно изготовленными из подручных материалов транспарантами и портретами любимых вождей. И, заклеймив позором продажный режим, как говорится, с глубоким удовлетворением возвращалась на свой боевой пост в подъезде сугубо буржуазного дома на улице Билюгина. И вновь коротала унылые часы за чтением партийных газет.

По совести говоря, временами становилось Марье Сергеевне от этой беспощадной идейности и скучно, и грустно. И чтобы немного отвлечься, она украдкой почитывала одну популярную столичную газету: невероятно скандальную, изрядно пошловатую, откровенно развратную, а все-таки – ну очень интересную… Особенно же любила знаменитый кроссворд, над которым всякий раз изрядно потешалась и ломала себе голову.

Вот и сегодня, положив на колени свеженький номер этой непотребной и абсолютно безыдейной газетенки, скучающая вахтерша снова предавалась любимому занятию, не забывая бдительно поглядывать из своего застекленного «красного уголка» на проходивших мимо разнообразных людей. Следить за ними было, в сущности, незачем. Ибо Марья Сергеевна не имела решительно никаких прав не допустить проникновения в подъезд посторонних и всякого рода подозрительных лиц. Главная ее обязанность заключалась исключительно в том, чтобы сидеть. И она добросовестно сидела. А между делом разгадывала потешный кроссворд.

Составительница его, как всегда, блистала своим каверзным остроумием и откровенно морочила людям головы. Но и Марья Сергеевна тоже была не лыком шита и смело вступила с ней в идейную борьбу.

«Делимая часть неубитого медведя», – подслеповато щурясь на мелкие строчки, прочитала она. И тотчас уверенно вписала в шахматные клетки синей шариковой ручкой – «шкура». «Человек, уверенный в том, что завтра будет лучше, чем вчера». «Коммунист»? Не подходит… «Бандитский визит к должникам». «Ограбление», может быть? Нет, тоже не подходит… Зато «что находится внутри пирожка» она, конечно, отгадала сразу: «начинка». И «то, в чем нельзя утаить шило», тоже отгадала – «мешок». «Спаситель спортсменки, комсомолки, красавицы» был, разумеется, тотчас опознан, как «Шурик». И «социальное происхождение Зевса» тоже идеологически верно определено: «бог» А это что такое? «Комплимент, который отпустил В. И. Ленин М. Горькому». Так, 40 по горизонтали. Пять букв. Странно. Что бы это могло быть?

Увы, сколько ни ломала себе голову Марья Сергеевна над этим загадочным словом, – все было тщетно. Ни слово «товарищ», ни слово «друг» в пять букв решительно не укладывались. И потом, ни то, ни другое как будто комплиментами не были. Не подходило и куда более уместное в отношении писателя слово «талант». Зато великолепно подошло совершенно неприличное и неуместное слово, начинавшееся, как и первая буква загадочного комплимента, на букву «г»! И обнаружив это, Марья Сергеевна натурально пришла в ужас. В самом деле – неужели вождь мирового пролетариата способен был отвесить великому пролетарскому писателю подобный цветистый комплимент?!

Праведный гнев Марьи Сергеевны на коварную составительницу злополучного кроссворда тотчас начал разгораться на ее впалых щеках пламенным революционным цветом. Но вспыхнуть окончательно и разорвать возмутительную газету она, к счастью, не успела. Потому что в эту самую минуту к ней в дежурку неожиданно заглянул высокий спортивный молодой человек, в спортивной же шапочке, неказистой ветровке цвета хаки и с потертым черным «дипломатом» в руке, невесть чему усмехнулся и произнес:

– Здрасте, мамаша! Привет вам с телефонной станции…

Всякого рода обслуживающий персонал наведывался в упомянутый подъезд довольно часто. Посему Марью Сергеевну не особенно удивил визит очередного телефониста, заявившего, что ему необходимо проверить какие-то распределительные коробки. Кроме того, молодой человек произвел на нее определенное впечатление. И немудрено – мужчина он был хоть куда! Показалось даже немного странным, что такой молодец работает всего лишь простым телефонистом. И только глаза его неожиданным образом поразили Марью Сергеевну. Были они совершенно безжизненные и холодные, будто ледышки, и, казалось, прошибали человека насквозь, словно пуля. Очень, очень необычные глаза.

Предупредив бдительную вахтершу, телефонист не спеша извлек из своего «дипломата» отвертку, какой-то небольшой приборчик с проводочками и, непринужденно насвистывая, зашагал наверх.

А Марье Сергеевне неожиданно стало грустно. Так невыразимо грустно, как бывает только старой деве на склоне ее одиноких дней. Ну разве виновата она, что в молодости была такой серенькой и невзрачной, что разнообразные интересные мужчины попросту не замечали ее? И ни один, решительно ни один так и не сделал попытки не то что предложить ей руку и сердце, но даже пригласить в кино. А теперь и подавно. Эх, молодость, молодость…

Предавшись этим не веселым мыслям, Марья Сергеевна со вздохом отложила крамольную газету и, выйдя во двор, присела на лавочку возле подъезда. В погожие деньки она нередко позволяла себе такую вольность. Покидала на время свой никчемный боевой пост. Сидела. Вздыхала. И разглядывала прохожих.

В двух шагах от нее, на устроенной перед домом автостоянке, глянцевито поблескивал на солнышке огромный черный лимузин – под стать самому Президенту или премьер-министру. Марья Сергеевна, разумеется, отлично знала, кто на упомянутом лимузине ездил. И этот самоуверенный элегантный «буржуй» не вызывал у нее ничего, кроме законной классовой ненависти. Знала она и то, к кому именно он сюда приезжал. И примерно догадывалась: чем занимался в трехкомнатной квартире на седьмом этаже, где настоящей барыней жила эта, как неизменно величала ее Марья Сергеевна. Уместнее, конечно, было называть эту бесстыдницу несколько иначе. Но подобных слов всеведущая вахтерша старалась по возможности не употреблять.

Эта, надо отдать ей должное, была все-таки на редкость красива и обаятельна. Всякий раз, проходя мимо Марьи Сергеевны, приветливо с нею здоровалась, получая в ответ лишь неодобрительный молчаливый кивок. Однако не обижалась и ежедневно продолжала здороваться. А уж как она одевалась! Какие носила украшения! Словом, женщина по призванию. Недаром к ней такие «буржуи» ездили…

Сейчас возле машины терпеливо дожидались хозяина и скучали двое плечистых бритоголовых парней в безукоризненных серых костюмах. Еще двое поднялись с ним в подъезд и, пока босс приятно проводил время с этой, несли дежурство в специально арендованной по соседству двухкомнатной квартире. Такие уж у них нравы, у этих господ.

Пригревшись на солнцепеке, Марья Сергеевна понемногу успокоилась, и мысли ее постепенно вернулись в идейное русло. Скоро, скоро, голубчики, предстоят нам очередные президентские выборы. И тогда уж она вместе с товарищами по борьбе скажет свое веское слово всем этим ненавистным «оккупантам»! Крепко скажет – топором не вырубишь! А пока суд да дело, нужно будет хорошенько подготовиться к ближайшему коммунистическому митингу. Смастерить из оберточной бумаги, которую Марья Сергеевна подбирала возле мусорных баков, хлесткий транспарантик и любовно наклеить на кусок картона цветной фотопортрет любимого вождя…

Об этом она и размышляла потихонечку, когда одна из стоявших неподалеку машин вдруг разразилась истерическим воем сирены да так и вопила, проклятая, угомону на нее нет, добрых минут пять. Внезапно из подъезда послышался какой-то непонятный шум, топот бегущих ног и затем, едва не налетев на заинтересовавшуюся этим Марью Сергеевну, ошеломленно выскочил оттуда давешний телефонист, только почему-то без «дипломата». Зыркнул страшными глазами по сторонам и сломя голову бросился вдоль стены к соседнему подъезду.

– Стоять! – рявкул ему вслед один из скучавших возле черного лимузина охранников. – Стоять, мать твою!

Но вместо ответа тот неожиданно выхватил из-под рабочей своей ветровки длинный такой пистолет и – хлоп! Хлоп!

У Марьи Сергеевны даже дыхание перехватило. А бритоголовый охранник, коротко вскрикнув, вдруг опрокинулся навзничь и, зажимая руками кровавое пятно на животе, мучительно скорчился на асфальте. Одновременно его напарник, молниеносно вскинув оружие, хладнокровно прицелился в спину бегущему телефонисту и… Оглушенная, Марья Сергеевна успела только заметить, как тот на мгновение всплеснул руками, угловато споткнулся на бегу и рухнул замертво лицом вниз.

– Любимый, родненький, не уходи! – умоляла его Наташа. – Побудь, пожалуйста, еще немного… Ох, что-то сердце у меня ноет. Не к добру это. Не к добру…

– Пустяки, зайка, – улыбнулся Широков. – Просто ты переволновалась. – И на прощание нежно поцеловал девушку.

– Нет! Не пущу! – отчаянно прижавшись к нему, вдруг воскликнула Наташа. И лицо ее на мгновение сделалось страшным, точно перед ее внутренним взором неожиданно предстала какая-то ужасная картина. – Не ходи! Я чувствую… чувствую! Там… Смерть вокруг тебя бродит…

– Что ты? Ну что ты, заинька? – принялся успокаивать ее Игорь Николаевич. А у самого тоже закрался в сердце холодок. – Какая смерть? Да мы с тобой до ста лет жить будем! Цыганка мне как-то нагадала, – неумело солгал он. – Ну успокойся. Правда. Мне пора идти…

Едва ли не силой высвободившись из ее объятий, он наконец вышел за порог, где уже поджидали возле лифта его добры молодцы, и, обернувшись, в последний раз взглянул на Наташу.

– Я вернусь к тебе сегодня. На всю ночь, – уверенно заявил он. – И вообще буду теперь жить здесь. У тебя. Пока свою благоверную из дома не вышвырну… Пока, заинька. До вечера…

Отчаянно глядя на него полными слез, умоляющими глазами, Наташа медленно и обреченно осенила его крестным знамением. А он, неуверенно улыбнувшись, поспешил уйти, чтобы только не видеть этих пугающих невозможных глаз. Да что они все сегодня, с ума, что ли, посходили?

Лифтов в подъезде было два: обычный и грузовой. Игорь Николаевич с охраной неизменно пользовался тем, что поменьше. Но сейчас тот почему-то оказался занят. И пришлось воспользоваться подоспевшим грузовым.

Войдя в кабину, он с облегчением поправил галстук. Внушительно кашлянул, дабы придать себе неизменно внушительный вид. И сразу почувствовал себя прежним Широковым – бесстрашным и несгибаемо крутым. После этого визита он вообще ощущал во всем теле необычайную легкость, будто разом помолодел на десять лет и наконец-то сбросил с плеч давившее его в последние дни непосильное бремя смертельной опасности. Наташа буквально возродила его, словно живая вода. И, омывшись в ней, он твердо принял решение безотлагательно жениться на этой девушке. А там, может быть, найдутся силы и начать, как говорится, новую жизнь… Но как же ему все-таки быть с исповедью? Неужели придется открыть свою грешную душу совершенно постороннему и, быть может, не вполне надежному человеку? В сущности, самому подписать себе приговор… Вот это действительно была задачка не для слабонервных. Нет, пожалуй, все-таки придется идти. И не только потому, что он обещал это молодому батюшке. Но главное – потому что обещал и Наташе. А обмануть ее Широков теперь уже просто не мог.

«Заинька моя, заинька… – с нежностью думал он, спускаясь в лифте. – Все будет хорошо. И все у тебя будет. Семья. Дом. Дети… И конечно, никаких больше танцев. Отныне с этим покончено. Раз и навсегда…»

На четвертом этаже кабина неожиданно остановилась. Очевидно, кто-то заранее нажал здесь кнопку вызова. А когда откатилась широкая дверь, Игорь Николаевич увидел невысокую симпатичную девушку в скромном платьице с наброшенной поперек согнутой в локте руки легкой ветровкой. Лица ее он так и не разглядел, потому что на незнакомке были большие солнцезащитные очки. Но зато сразу оценил обаятельную улыбку, которой она наградила Игоря Николаевича и его верных молодцев. Но почему-то не решалась войти.

– Что, братцы, возьмем эту красотку? – обернувшись к ним, небрежно усмехнулся Широков. И вдруг с изумлением заметил, как меняются на глазах лица его охранников, мертвеют и вытягиваются от неожиданности и ужаса.

Удивленный этим стремительным превращением, он тотчас резко повернул голову, но… Никакой улыбчивой девушки на площадке четвертого этажа больше не было! А вместо нее Игорь Николаевич Широков вдруг с отчаянием обреченного воочию узрел свою смерть…

Останкино

День

– Старуха, ты не представляешь, какая это была для меня трагедия! – доверительно жаловался Никитин, заливая свое горе великолепным коньячком.

Оба сидели в стильном кабинете Никиного «верховного» продюсера, куда тот пригласил ее ненароком заглянуть, чтобы, как всегда, посетовать на свою разнесчастную жизнь. Была пятница. Еще один сумасшедший день наконец-то подходил к концу. Большую часть студийных проблем Ника уже благополучно сбросила с плеч. Так что искать ее по всему телецентру в принципе было некому и незачем. И теперь, устроившись рядом с Никитиным на массивном кожаном диване, она терпеливо принимала у него очередную горькую исповедь.

Жаловаться Никитин умел и любил. Порой Нике даже казалось, что этот солидный, без малого сорокалетний мужчина так навсегда и остался вечно обиженным, чувствительным мальчиком, который неизменно нуждался в том, чтобы его то и дело сочувственно гладили по головке. Жаловался он решительно на все: начиная от непосильной работы, которой, к слову сказать, уделял в день едва ли больше полутора часов, до непосильного душевного одиночества, вызванного перманентными конфликтами со своими многочисленными женами и любовницами; в крайнем же случае жаловался на ненавистных инспекторов ГАИ либо на погоду…

Выбранная им в качестве жилетки, Ника всякий раз стойко терпела эти бесконечные плаксивые монологи и даже находила в себе душевные силы для совершенно искреннего сострадания. Ничего не поделаешь – при всех своих недостатках Сашка Никитин был, пожалуй, единственным человеком, способным при необходимости горой встать против начальства как за нее, так и за популярный, но весьма неблагонадежный «Криминальный канал».

– Ты представь, старуха: три недели я ее обхаживал! Три недели! Цветы охапками носил. Золотишко. Побрякушки разные. Словом, бешеные деньги угрохал! И вот наконец она лежит у меня в постели и ждет. Можно сказать, сгорает от нетерпения. А этот гад, – Никитин в сердцах хлопнул себя ладонью по бедрам, – не стоит. Не стоит, хоть ты сдохни! Ну разве это не свинство?!

Казалось, он сейчас расплачется.

– Не горься, Санька. Ну не стоит… Это же обычное дело. С кем не бывает? – с материнской нежностью успокаивала его Ника. – Считай, что это было просто маленькое недоразумение…

– Недоразумение?! – расстроился Никитин, всегда особенно трепетно относившийся к своим незаурядным мужским достоинствам. – А если это конец? Конец, понимаешь? Если у меня началась импотенция?!

– У тебя? – усмехнулась Ника. – Да быть этого не может! – уверенно заявила она. – Тебя еще лет на сорок хватит…

– Ты правда так считаешь? – с надеждой спросил он.

– Ну конечно, правда. Ты же классный мужик, Санька! Веришь, у меня лучше тебя никого не было! – очень искренне солгала Ника.

– Ах, старуха, что бы я без тебя делал? – облегченно вздохнул Никитин и опрокинул очередную стопочку с коньяком. – Ты просто воскресила меня, как трехдневного Лазаря… – Но тотчас на его холеном лице вновь выразились сомнение и тревога. – Слушай, а если и в следующий раз у меня опять ничего не получится? Я же от стыда сдохну!

– Чепуха, – со знанием дела возразила Ника. – Тебя просто нужно хорошенько разогреть. Уж я-то знаю… Ну хочешь, эксперимент проведем?

– Какой эксперимент?

Вместо ответа, поставив на журнальный столик недопитую рюмку, Ника невозмутимо расстегнула на нем брюки и вкрадчивой рукой скользнула Никитину в пах. «А если и в самом деле импотенция? – с беспокойством подумала она. – У таких трахальщиков это и в сорок лет бывает…»

Но к счастью, ее опытные и нежные пальцы на глазах сотворили настоящее чудо. Никитин начал понемногу воскресать и вскоре утвердился в полной своей мужской силе.

– О, старуха, – блаженно застонал он, откинувшись на спинку дивана, – ты волшебница… Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен…

«Идиотка! – спохватившись, мысленно выругала себя Ника. – И что, спрашивается, ты собираешься теперь с ним делать?» По правде говоря, продолжать эксперимент у нее не было ни малейшего желания.

Зато у Никитина оно, напротив, решительно появилось. Обняв ее одной рукой за плечи, он другой ловко расстегнул на Нике блузку, спустил с плеча легкую бретельку ажурного лифчика и принялся нетерпеливо ласкать ее грудь. Вот тебе и трехдневный Лазарь…

Спасение явилось к ней неожиданно и как нельзя кстати. Попросту говоря, в дверь мягко, но настойчиво постучали. И в тот же миг оба, точно подброшенные мощным ударом электрического тока, отшатнулись друг от друга и стремительно привели себя в порядок.

– Александг Никитич, к вам можно? – деликатно осведомился из коридора музыкальный голос Ариадны. Зная повадки Никитина, она никогда не входила к нему без предупреждения.

– Да, да! Пожалуйста, Ариадна Евгеньевна! – гостеприимно ответил продюсер «Криминального канала».

– Пгостите великодушно, Алексанг Никитич, – со смущенной улыбкой, вероятно, оттого, что застала обоих вполне одетыми и невозмутимо пьющими коньяк, изящно грассируя, пропела старомосковская интеллигентка. – У меня только два слова. Для Вегоники Агсеньевны.

Ника взглянула на нее с благодарностью.

– Вегоникочка, догогая! Вам только что звонил ваш пгиятель. Кажется, из пгокугатугы…

– Виталька?

Ариадна близоруко заглянула в маленькую записку, которую держала перед собою в руке, словно аккредитационную карточку.

– Совегшенно вегно. Калашников. Виталий Витальевич. Чгезвычайно любезный молодой человек…

– И что?

– Он велел пегедать, чтобы вы немедленно бгосили все дела и сгочно приехали вот по этому адгесу, – Ариадна, наконец, вручила Нике записку.

– С камерой? – машинально спросила девушка. Хоть ей и без того ясно было, что неожиданный Виталькин звонок мог означать только одно: что ей необходимо сломя голову мчаться вместе со своей съемочной группой по указанному им адресу.