Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

В таком состоянии она и пришла на состоявшуюся в Троицком в полдень четвертого июня официальную церемонию оглашения завещания погибшего.

Народу было немного. Гроб предварительно удалил из каминного зала всех посторонних и выставил снаружи охрану. Вскрыть завещание и огласить его, дав бумаге законную силу, должен был незаменимый Иван Лукич Сиромаха, персональный нотариус семьи Широковых, пожилой лысеющий мужчина с бегающими мышиными глазками, похожий на проворовавшегося бухгалтера.

Сам текст завещания не вызвал у большинства из присутствующих особого удивления. В сущности, его без труда можно было предугадать. Отвалив изрядный кусок различным благотворительным организациям, среди которых почему-то оказался и захолустный монастырь под Ярославлем, расположенный неподалеку от той деревушки, где родился отец Игоря Николаевича, он поделил все свое движимое и недвижимое имущество на три приблизительно равные части, доставшиеся соответственно всем трем членам семьи покойного завещателя. А поелику двое из них до сих пор числились несовершеннолетними, то временно распоряжаться их долей наследства было поручено молодой вдове, которая и назначалась единственной и главной опекуншей осиротевших Феди и Кати.

Именно этот пункт завещания и вызвал у девушки совершенно неуместную и отчаянную вспышку неукротимого гнева. С пронзительным воплем: «Ах ты стерва! Это ты! Ты его убила!» – Катя набросилась на бедную Елену Витальевну точно разъяренная пантера. И если бы не вовремя подоспевший Гроб, наверняка выцарапала бы своей опекунше глаза. Скандалистку попытались урезонить. Сперва уговорами, а затем более жесткими мерами. Но в девчонку, казалось, вселился бес. С пеной у рта и выкатившимися от бешенства глазами она исступленно вопила, крушила все, что только попадалось под руку, и с какой-то поистине нечеловеческой силой расшвыривала от себя здоровых и плечистых мужиков. Не помогло даже вмешательство дежуривших за дверью охранников.

Побоище продолжалось с переменным успехом до прибытия специальной машины «скорой психиатрической помощи», которую под шумок вызвал Горобец. Четверо санитаров (благо они были настоящими профессионалами) довольно ловко и быстро управились с Катей, вкатив ей лошадиную дозу аминазина. Затем связанную по рукам и ногам, бесчувственную девушку перенесли в одну из комнат, на окно которой была в тот же день оперативно приварена крепкая решетка, и поместили там под замок. Состояние больной было признано очень серьезным. Однако помещать ее в стационар временно не стали, ограничившись домашним лечением. Решить же дальнейшую судьбу Кати в скором времени должна была авторитетная врачебная комиссия из маститых спецов современной психиатрии, которую в срочном порядке собирал Горобец.

Так она и лежала уже второй день, окруженная непроницаемой стеной всеобщего отчуждения и самыми противоречивыми слухами. Время от времени больная приходила в себя. Что-то невнятно бормотала спекшимися губами. И, получив очередной укол благотворных «витаминов», как выражался на своем жаргоне ее лечащий врач, снова надолго проваливалась в беспамятное небытие.

И опять был только песок, песок, песок… И пронзительное жгучее солнце… И мертвая бесконечная пустыня, по которой она брела неведомо куда и потеряв счет времени…

Востряковское кладбище

Был чудесный морозный зимний день, совсем как в знаменитом стихотворении. Светило яркое солнце. От блеска его искристых осколков на хрустящем снегу немного щипало глаза. А холод, что называется, пробирал до костей. Но у них все равно было прекрасное настроение. Хотелось смеяться и чудить. И они смеялись и чудили с тем беззаботным азартом, который обуревает порой семнадцатилетних студентов-первокурсников.

Оба, конечно, сбежали с лекции. Кажется, это была нелепейшая и скучнейшая гражданская оборона, которую им зачем-то читали в университете. Сбежали без всякой цели. Просто потому, что у них было хорошее настроение и не хотелось портить его ни ядерными вспышками, ни химической атакой. Вскочили, чтобы погреться, в подкативший троллейбус и вскоре оказались в Парке Горького.

Несмотря на лютый мороз, там было довольно много гуляющих и даже работали некоторые аттракционы, в частности – огромное колесо обозрения. Именно на это колесо они сдуру и забрались, прихватив с собою для разогрева бутылку шампанского. И вскоре оказались на самой верхотуре, на виду у всей заснеженной и прекрасной Москвы. Было очень весело. Распивая шипучку прямо из горлышка, оба безудержно смеялись и чудили. Олежка, тогда еще худенький, застенчивый юноша в забавных роговых очках, придававших ему вид заправского отличника, так раздухарился, что, стоя в шаткой качающейся люльке, принялся во все горло орать стихи: «Здравствуй, милая подружка! У меня с собой чекушка! Здравствуй, милый мой красавчик! У меня с собой мерзавчик!» – популярную и порядком антисоветскую поэму Бродского насчет выпивки на лоне природы… Слушая его звонкий мальчишеский голос и обливаясь шампанским, Ника просто умирала от хохота. Этот скромный тихоня оказался на деле таким замечательным парнем! Но самое интересное заключалось в том, что между ними ничего не было. Ни тогда, ни после. Ровно ничего, кроме доброй и искренней дружбы…

И сейчас, прижавшись щекою к стволу тихо шелестящей березы и наблюдая издалека за похоронами старого друга, Ника почему-то вспомнила именно этот забавный эпизод из их бесшабашного студенческого прошлого, вспомнила и едва удержалась от того, чтобы не разреветься. Она так и не смогла заставить себя приблизиться к собравшейся у отверстой могилы притихшей и многолюдной толпе тех, кто знал и любил Олежку при жизни и теперь пришел проводить его в последний путь. Это было выше ее сил: увидеть его холодное, безжизненное лицо, и распухшие от слез потерянные лица Динки и Олежкиной матери, и суровые – его многочисленных друзей и коллег-журналистов, многие из которых считали Нику виновницей этой трагической смерти…

Отзвучали прощальные речи. Сухо затюкали по крышке гроба молотки. Нестройно и плаксиво загундосили медные трубы похоронного оркестра. И вскоре многолюдная толпа, окружавшая обложенную венками свежую могилу, потихоньку начала расходиться…

Когда рядом с ней не осталось больше ни одного человека, Ника осторожно вышла из своего убежища и, шатаясь, приблизилась к этой дорогой могиле.

«Удальцов Олег Анатольевич. 1966–1996» – гласила небольшая черная табличка, прикрепленная на временном деревянном обелиске, выкрашенном в кроваво-красный цвет.

Ника почувствовала, как сердце у нее мучительно сжалось от непосильных боли и скорби. А на память сами собой пришли пророческие слова Христа из незабвенной рок-оперы, которую они с Олежкой неизменно любили: «Время мое на исходе. Так мало осталось сделать. Никогда мне не будет сорок. Только тридцать – навеки тридцать…»

По лицу ее струились горячие слезы. Но она этого не замечала. Прижимая руки к груди, Ника долго стояла у могилы с закрытыми глазами и тихо шептала ему, точно он мог ее услышать:

– Прости меня, Олежек… Прости…

Потом зачерпнула ладонью немного влажной земли. Поцеловала ее. Осторожно пересыпала в маленькую коробочку из-под крема. И спрятала в сумочку. Глаза ее на мгновение вспыхнули зловещим огнем. Стиснув зубы, Ника поклялась над свежей могилой:

– Спи спокойно, Олег… Я отомщу за тебя…

И, не оборачиваясь, зашагала к выходу с кладбища.

– Ты что задумала? – вдруг произнес у нее за спиной угрюмый мужской голос.

Ника резко обернулась.

Это был Славка Половцев. Бледный, с пронзительными серыми глазами, в потертой кожаной куртке военного летчика поверх черной водолазки, такой же, как у Высоцкого в роли Гамлета. Похоже, он уже давно бесшумно шагал за ней по пятам, а Ника даже не заметила этого.

– Что?

– Чего задумала, спрашиваю, – буркнул Славка.

– Не знаю… Еще не знаю… Но что-то я обязательно сделаю. Я должна…

– Чепуха… Выбрось это из головы, – взяв ее под руку, сухо отрезал «есаул». – Хочешь, чтобы и тебя по соседству закопали?

– Плевала я на это…

– Напрасно… Один такой уже доплевался… А я его, между прочим, предупреждал. Давно предупреждал…

Ника резко выдернула руку и гневно взглянула в глаза Половцеву:

– Хватит! Пуганая я! И вообще, как ты не понимаешь?! Это же из-за меня его убили!

– Полная чепуха. Ты виновата в его смерти не больше, чем я или кто-нибудь другой… В конце концов, каждый сам выбирает свою судьбу. Олег свою уже выбрал…

– Но я должна найти убийцу! Потому что… Потому что иначе я не смогу с этим жить!

– Ты вот что, – снова взяв ее под руку, примирительно сказал оперативник. – Для начала успокойся. И не пори горячку…

Некоторое время они молча шагали рядом по кладбищенской аллее.

– У тебя есть что-нибудь новое? К какому выводу пришла экспертиза? – справившись с волнением, наконец спросила Ника.

– Все по-прежнему… Несчастный случай. Мокрое шоссе. Возможно, превышение скорости…

– Но ведь это убийство! Понимаешь, убийство! – вспыхнула Ника.

– Не ори… Я-то понимаю. Но как это доказать?

– Ну так сделай что-нибудь! Ты же следователь, черт побери!

– Ты забываешь, что не я веду это дело, – угрюмо заметил Половцев.

– А что мешает тебе самому им заняться? Или Олег не был твоим другом?!

– Был… Именно поэтому я и хотел тебя предупредить…

– Спасибо! Оч-чень благородно с твоей стороны! – фыркнула Ника. – Ладно. Извини, – добавила она, смягчившись. – Я понимаю, что ты и шагу не можешь ступить без дозволения начальства… Но ведь надо же как-то их расшевелить! Заставить довести расследование до конца, а не сбрасывать со счетов как несчастный случай!

– Надо. Именно ты этим и можешь заняться, – уверенно произнес «есаул».

– Я?!

– А разве ты не тележурналистка?

Ника задумчиво сдвинула брови. Пожалуй, Славка прав. В руках у нее был мощнейший рычаг воздействия на нерасторопное милицейское начальство. И она просто обязана была этим рычагом воспользоваться.

– Но мне потребуется твоя помощь, – сказала Ника, вопросительно на него глядя.

– А когда я тебе отказывал? – усмехнулся Половцев.

– Что ж, тогда расскажи, что ты сам обо всем этом думаешь? Как… Почему Олег разбился? Может быть, это инсценировка?

– Едва ли… Скорее всего, его просто незаметно подпоили какой-нибудь дурью. Например, ЛСД. Или другим галлюциногеном. А за рулем это почти верная смерть…

– Но почему же тогда его тело отправили в морг Балашихинской больницы и целые сутки не сообщали родным о случившемся?

– Скорее всего, обычный российский бардак. Сама ты, что ли, не знаешь эти больницы?

– Эх, знать бы, куда он в тот вечер ездил! – в отчаянии всплеснула руками Ника. – Слушай, Славик, может, стоит еще раз опросить тех сотрудников редакции, кто был свидетелем этого звонка? Неужели никто не помнит, с кем и о чем Олежка договаривался?!

– Гиблое дело. Всех сотрудников уже опрашивали… Думаю, звонили ему по мобильному телефону. И это был разговор без свидетелей…

– Блин! Что же делать?!

– Для начала – не пороть горячку, как я уже говорил.

– Но ведь должна быть хоть какая-то зацепка…

– Зацепка есть. Разве ты не помнишь, о чем Олег писал свою книгу?

– «Железная мафия»? – вслух подумала Ника. – Ты полагаешь, его смерть имеет отношение к убийству Широкова?!

– Имеет. И самое непосредственное… Разве ты об этом не думала?

– Думала, конечно. Но как-то… Значит, у этих двух убийств теоретически может быть один заказчик?!

Половцев одобрительно кивнул.

– Соображаешь, девочка… Шевели, шевели мозгами… Помнишь, ты говорила, что в ту ночь, когда у Динки побывали «гости», а ты хотела скопировать Олежкину книгу на дискету, за вами кто-то следил из соседнего дома через бинокль?

– Стоп! – спохватилась Ника, которую события последних дней выбили из колеи и временно лишили способности связно мыслить. – А ведь за мной следили и раньше! Я это чувствовала!

– И за Олегом наверняка тоже, – вставил Половцев. – С той самой минуты, как ты «засветила» по «ящику» его будущий бестселлер…

– И тогда на кладбище, – задумчиво произнесла она. – Погоди, Славка, а ведь этот самый заказчик вполне мог оказаться и на похоронах Широкова?! Значит, и у меня на пленке… Пленки! – спохватилась Ника. – Господи, как же я про них забыла?!

– Какие пленки? Ты мне ничего об атом не рассказывала.

– Потом объясню! Бежим!

И, схватив его за руку, Ника опрометью бросилась к воротам кладбища, за которыми томилась на автостоянке ее машина.

Они примчались к ней в Крылатское так быстро, как это вообще было возможно в Москве, особенно в часы пик. Ворвавшись в квартиру, Ника первым делом бросилась в ванную, где уже который день сушились на леске давно проявленные и забытые ею пленки. Распахнула дверь и… замерла, оцепенев от неожиданности.

– Ну? – взволнованно дохнул ей в шею Половцев.

Девушка молча отступила от двери.

Никаких пленок в ванной комнате и в помине не было…

– Так, ничего не трогать! – властно распорядился Славка. И немедленно приступил к осмотру Никиной квартиры.

Добрых полчаса они тщательно обнюхивали в ней каждый сантиметр, каждую ничтожную пылинку. Но обнаружили лишь неприметные следы повсеместного и такого же тщательного обыска. При этом из квартиры ничего не пропало, если не считать злополучных пленок. Но главное – Ника так и не смогла толком припомнить, когда она их в последний раз видела. Зато не приходилось сомневаться, что все эти дни ее квартира была фактически брошенной.

– Профессионально сработано, – угрюмо заметил оперативник. – Наверняка здесь побывали те же, кто тогда «обчистил» Олежкин компьютер. Вот тебе и ладушки-оладушки да со сметаночкой…

Ошеломленная случившимся, Ника машинально закурила и уселась на кухне за стол.

– В общем, так, – решительно сказал Половцев. – Надо срочно вызывать сюда моих орлов. Может, все-таки найдут какие-нибудь пальчики?

Ника безнадежно покачала головой.

– Не нужно, Слава. Ничего не нужно… Извини, мне надо побыть одной… Я просто смертельно устала…

– Ну как знаешь, – проворчал он. – Ты хоть позвони мне, когда очухаешься…

– Обязательно позвоню, Славочка. Завтра же…

И Ника проводила его до порога.

Вернувшись в пустую комнату, она вдруг почувствовала себя такой одинокой и несчастной, точно в одночасье лишилась всех своих друзей и близких. Такой же несчастной, как в те дни, когда еще девчонкой мучительно переживала смерть матери. Перед глазами у Ники то и дело возникало тихое интеллигентное лицо Олежки. Нет, он ничего ей не говорил. Лишь укоризненно смотрел на нее своими подслеповатыми грустными глазами. «Только звони, пожалуйста, не слишком поздно, – вспомнила она его недавнюю просьбу. – У меня ведь дети еще маленькие…» Теперь было поздно. Навсегда поздно. У Олежкиных девчонок больше никогда не будет отца. А у самой Ники – настоящего и верного друга…

Опустошенно сидя на диване, Ника физически ощущала невыносимую тяжесть навалившихся на нее одиночества и тишины. Какого-то замогильного безмолвия, в которое она неотступно погружалась, словно в могилу. Ей даже показалось, что она уже умерла заживо.

Включив музыкальный центр, Ника осторожно поставила на лазерный проигрыватель блестящий золотистый компакт-диск и нажала кнопку. И вскоре из акустических колонок скользящими струями скрипок затаенно полилась пронзительно скорбная и возвышенно жизнеутверждающая мелодия. Это была финальная тема из незабвенной старой рок-оперы, которую они так любили с Олежкой. Всякий раз, когда ей бывало невыносимо плохо, так плохо, что хотелось удавиться или броситься из окна вниз головой, Ника слушала только ее. Слушала и воскресала, как Тот, Кого бросили умирать на кресте посреди безлюдной пустыни непосильного одиночества.

Доиграв до конца, эта волшебная мелодия повторялась снова и снова. А Ника с закрытыми глазами все лежала на диване и бесплотной тенью уплывала туда, где не было ни скорби, ни плача. Но лишь вечный покой и неразрывное единство с теми, кого мы любили в этой тесной и неуютной земной юдоли. Там были ее мать, родные и близкие, знакомые и друзья. И конечно, Олежка, но почему-то в зимней шапке и с бутылкой шампанского. И снова они плыли вместе над заснеженной и прекрасной Москвой. И снова она беззаботно смеялась, обливаясь шипучкой. И снова он, размахивая руками, во весь голос восторженно читал ей стихи. На сей раз Арсения Тарковского:

 
…На свете смерти нет!
Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком…
 

7 июня

Утро

Один умный человек в свое время настоятельно советовал ради сохранения здоровья не читать перед обедом советских газет. И хоть времена нынче решительным образом изменились, а газет расплодилось едва ли не больше, чем самих читателей, небезызвестный следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ Виталий Витальевич Калашников никаких газет натурально на дух не выносил. И уж конечно не читал их не только перед обедом, но также перед завтраком и ужином. И вообще, брал в руки газету разве что в самом крайнем случае. Поэтому, наверное, он никогда на здоровье не жаловался и был преисполнен стойкого жизненного оптимизма, чем разительно отличался от тех, кто ежедневно отравлял себя трупным ядом газетных сплетен.

При этом Виталий Витальевич был неизменно в курсе последних событий. Главным образом благодаря регулярному изучению криминальных сводок. И отчасти – пресловутому «ящику», в который время от времени ему все же удавалось заглянуть.

Однако в это утро Виталька проснулся с необъяснимым чувством, что ему надо – просто жизненно необходимо купить газету. Не важно какую. Главное – купить. Чем это было вызвано, он даже не раздумывал. Потому что всегда доверял своей безупречной интуиции профессионального сыщика.

Выйдя во двор старого дореволюционного дома на Никитском бульваре, где Калашников уже немало лет проживал вместе со своими «милейшими» соседями по коммуналке, он вывел из небольшого металлического гаража застоявшийся там сверкающий «харлей-дэвидсон», лихо оседлал его и помчался вниз, на Арбатскую площадь, где неизменно торговали разнообразной печатной продукцией. Приобрел у первого же лоточника первую же популярную столичную газету, развернул ее и:

– Атас!

Интуиция, как выяснилось, его не обманула. Ибо на первой же полосе красовался вопиющий аршинный заголовок:

СЕНСАЦИОННОЕ ПРИЗНАНИЕ

БЕЗУТЕШНОЙ ВДОВЫ

Разгадка убийства Игоря Широкова

Дополняла материал душещипательная фотография упомянутой вдовушки в трауре (который, надо заметить, был ей очень к лицу), склонившейся над гробом покойного супруга. Статья представляла собой приватное интервью, взятое у нее корреспонденткой одного западного женского журнала, которое немедленно просочилось и на желтые страницы отечественной бульварной прессы.

Сгорая от любопытства, Калашников мигом зарулил через Поварскую к церкви Большого Вознесения. Поставив у обочины мотоцикл, уселся на скамейку в крошечном скверике, где уже барином восседал пролетарский граф Алексей Толстой, и жадно принялся читать.

Статеечка оказалась прелюбопытной. Суть ее вкратце сводилась к тому, что несчастная вдовушка ни много ни мало, как публично признавала себя невольной виновницей убийства собственного мужа. Как говорится, шерше ля фам. Некоторые особенно любопытные пассажи Виталька даже не поленился отметить шариковой ручкой.

«Корреспондент. В последнее время в определенных кругах ходило немало слухов, что ваши отношения с мужем были, как бы это сказать, далеки от идеала… Скажите, Елена, как вы к этому относитесь?

Елена Широкова. Мне очень больно говорить об этом. Но после того, что случилось, я не вижу больше смысла скрывать правду… В общем, если бы не смерть Игоря, мы бы, наверное, вскоре развелись или…

Корр. Извините за бестактность: а кто, по вашему мнению, был виновником этого разлада?

Е. Ш. Думаю, мы оба виноваты. Каждый по-своему…

Корр. Тогда спрошу прямо: муж изменял вам?

Е. Ш. Да… И никогда этого не скрывал. Я знала практически о каждом его новом романе…

Корр. Опять извините за бестактность, но, как говорится, истина дороже… А вы отвечали ему тем же?

Е. Ш. Я вас не понимаю… Вы хотите сказать: изменяла ли ему я?

Корр. Я не требую от вас прямого ответа.

Е. Ш. Мне нечего стыдиться… Да, я тоже ему изменяла. Потому что чувствовала себя оскорбленной. Думаю, что любая нормальная женщина поймет меня. И не осудит… Между нами давно не было ничего общего. Мы только жили под одной крышей. Но у каждого была своя личная жизнь. И порой это… эта ложь становилась просто невыносимой.

Корр. Я вас понимаю… Скажите, Елена, у вас есть какие-нибудь предположения, что могло послужить главной причиной убийства вашего мужа?

Е. Ш. Мне незачем гадать. Потому что я это знаю…

Корр.?!

Е. Ш. Да. Я не оговорилась. Мне кажется… Я почти уверена, что знаю, кто это сделал…

Корр. То есть вы хотите сказать, что вам известны не только мотивы этого убийства, но, возможно, и само имя его заказчика?! Надеюсь, вы осознаете, с каким риском может быть связано для вас подобное заявление? Особенно в условиях современной России?

Е. Ш. Лично мне ничто не угрожает. Этот человек – если, конечно, он имеет отношение к случившемуся – никогда не причинит мне зла. Потому что… Потому что он меня любит.

Корр. Но вы понимаете, что теперь вам придется рассказать об этом следствию? Что неизбежно приведет к аресту этого человека?!

Е. Ш. Я никогда не назову его имени. К тому же он иностранный гражданин. И живет за границей…

Корр. Невероятно… Но вернемся к убийству. Как я понимаю, оно произошло на почве вашего конфликта с мужем?

Е. Ш. Я не вижу другой причины… Слухи, о которых вы упомянули, действительно имели под собой реальную основу. К сожалению, я не могу рассказать вам всего, но… В общем, в последнее время мой муж неоднократно грозился убить меня…

Корр. И вы полагаете, что это были не пустые угрозы?

Е. Ш. Я слишком хорошо его знала…

Корр. Совершенно невероятно! Просто шекспировские страсти. Скажите, Елена, вы знали, что ваш Друг, назовем его так, пытаясь защитить вас, может… Проще говоря, вы догадывались, что он может решиться на убийство вашего мужа?

Е. Ш. Нет. В таком случае я бы непременно его остановила.

Корр. Даже с риском для собственной жизни?

Е. Ш. Да…

Корр. Но вы осознаете, что теперь вас могут обвинить в соучастии в убийстве?

Е. Ш. Мне это безразлично… Я не виновна. И это главное… После того что я пережила за последнее время, мне уже ничто не страшно…

Корр. Не скрою, подобное заявление бросает серьезную тень на репутацию вашего покойного супруга.

Е. Ш. Теперь это уже не имеет значения…

Корр. В таком случае какую цель вы преследовали, предавая гласности подобные факты?

Е. Ш. Прежде всего я не хотела посмертно сводить счеты с Игорем. Просто сейчас так много говорят и о нем, и об этом убийстве. Выдумывают разные небылицы о его связях с мафией… Мне это надоело. Я хочу, чтобы все поняли: то, что произошло, – это наша личная, семейная трагедия. И я прошу оставить нас в покое. Потому что мне больно… Очень больно… (Плачет)…»

«Черт побери, – молча выругался Виталька. – Вот тебе и ладушки-оладушки… С хреном!»

Сунув газету в карман джинсовой куртки, он живо вскочил на мотоцикл, завел его и с ревом помчался на Большую Дмитровку.

Генеральная прокуратура РФ

– Привет, Надюшка! – как всегда улыбнулся Виталька скромной секретарше Тишайшего. – Царь у себя?

– У себя, боярин, – пошутила девушка. – Но туда сейчас нельзя. Депутация у него. Из Государственной Думы…

– Ишь ты! Знатные бояре… А с чем пожаловали, не знаешь?

Наденька неопределенно повела плечом.

– Откуда мне знать? Я холопка незаметная, безродная…

– Ладно тебе, не прибедняйся. Ты у нас тоже боярыня Морозова…

– Кофейку хотите, Виталий Витальевич?

– Слушай, когда ты наконец перестанешь вспоминать моего батюшку? Я себя от этого каким-то столетним стариком чувствую!

– Все шутите, – улыбнулась Наденька. – Так наливать?

– Наливай, коли не шутишь. А я тут пока газетку почитаю…

И, усевшись в уголке с чашечкой ароматного кофе, Калашников принялся еще раз внимательно перечитывать злополучную статью.

Миловидная секретарша тем временем украдкой бросала на него томные взоры. По правде говоря, Виталька ужасно ей нравился. Но сказать ему об этом самой было как-то неудобно. Мало ли что о ней могут подумать?

Наконец двери «царского» кабинета распахнулись и оттуда вышла немногочисленная боярская депутация. Думаки были как на подбор: солидные и важные, точно спесивые гуси. Народные избранники и вершители народных судеб… Лишь один из них произвел на Витальку приятное впечатление – высокий благообразный старик, с моложавой подтянутой фигурой двадцатилетнего юноши. Эдакий благородный идальго с картин Эль Греко и Веласкеса. Проходя мимо Калашникова, он дружелюбно улыбнулся ему и вежливо уступил дорогу…

Первое, что увидел Виталька, ворвавшись в кабинет своего шефа, была лежавшая у него на столе точно такая же газета.

– Ага! Стало быть, уже читали?

– Читал, читал, – озабоченно кивнул Рощин. – Присаживайся, Виталий.

– Ну и что вы об этом скажете?

– Что скажу? Оч-чень все это некстати. И может значительно осложнить нашу работу…

– А по-моему, это форменная дезуха с чужого голоса! – выпалил Калашников. – Наверняка эта дамочка кого-то покрывает. Уж больно она разоткровенничалась.

– Не исключено и такое. Разберемся со временем… Ты лучше скажи: есть у тебя что-нибудь новое?

– Конечно, есть! А чего случилось-то, Михалыч? Опять думаки наседают?

– Не говори, совсем одолели, – вздохнул Алексей Михайлович. – На днях были у генерального. Сегодня вот ко мне пожаловали. Всей комиссией по расследованию. Газетку эту, между прочим, они мне презентовали.

– Вот оно что…

– Ну рассказывай, голуба, что еще тебе удалось выяснить?

– Насчет связей Широкова с теневиками у меня больше нет никаких сомнений. Эх, знать бы только: почему они его убрали? – О том, что действительно произошло в злополучном подъезде, Виталька решил до поры умолчать.

– А факты? Факты у тебя есть? – перебил Тишайший.

– Дайте срок. Будут и факты.

Алексей Михайлович вновь сокрушенно вздохнул. Казалось, он был чем-то серьезно расстроен, но все не решался поведать об этом Калашникову.

– А вот со временем у нас плохо, Виталий. Очень плохо, – наконец произнес он.

– Не понял?.. Да что случилось-то, Михалыч?! Я ведь по вашему лицу вижу…

– Понимаешь, голуба, – уклончиво начал Рощин. И, обреченно взмахнув рукой, резанул напрямик: – В общем, я должен тебе сообщить, что генеральный принял решение отстранить тебя от расследования… – Виталька невольно встрепенулся: – Нет, нет! Никто не сомневается в твоих профессиональных качествах, – поспешил заверить его Алексей Михайлович. – Дело в том, что эти думские деятели убедили генерального создать оперативную следственную бригаду. Совместно с ребятами из МУРа. Так сказать, чтобы не копать в разные стороны…

– Все ясно, – угрюмо кивнул Виталька. – Попросту говоря, собрать всех до кучи, чтобы чего лишнего не накопали… Ну и кто же будет возглавлять эту опергруппу?

– Предположительно старший следователь Корнейчук…

– Ну все, – горько усмехнулся Калашников. – Пиши пропало дело… После Корнейчука там и вовсе никаких концов не найдешь!

– Напрасно ты так, Виталий, – покачал головой Рощин. – Владимир Николаевич…

– Да знаем мы его оба как облупленного! Разве не так?!

Алексей Михайлович хотел было возразить, но раздумал и молча покачал головой.

– Когда сдавать дела? – помолчав, сухо осведомился Виталька.

– Сегодня, голуба. Прямо сегодня… И вот что, а не пойти ли тебе в отпуск? Ты ведь у нас уже второй год без отпуска вкалываешь?

Калашников с интересом вскинул брови:

– Это что, тоже думаки вас надоумили – сплавить меня куда подальше?

– Ну зачем же так? Это я сам вспомнил. – Алексей Михайлович доверительно взглянул в глаза молодому следователю: – Ты вот что, Виталий. Не подводи меня, старика. Лучше напиши заявление… Отдохнешь хорошенько. Наберешься сил. А потом опять займешься делом своего капитана…

– Ладно, – угрюмо буркнул Калашников. – Будет вам отходная…

– И еще. Это, конечно, не мое дело советовать, чем тебе на досуге заниматься. Но будет лучше, если ты постараешься держаться подальше от дела Широкова. Ты меня понял?

– Понял…

– Вот и договорились, – с облегчением вздохнул начальник следственного отдела. – Ну ступай, голуба моя. Готовь материалы дела к передаче…

«Иду на вы!» – все утро решительно повторяла Ника этот грозный клич легендарного древнерусского князя. Повторяла, как он, – с полной уверенностью в своей победе. И относилось это грозное предупреждение к подлому убийце или убийцам добрейшего Олежки Удальцова.

Весь предыдущий день Ника провела дома. Отлеживаясь в постели, понемногу приходила в себя и всесторонне обдумывала план мести. Увы, с какой стороны ни взгляни – все это определенно напоминало борьбу с ветряными мельницами. Или с призраками. Потому что Ника понятия не имела, кто был этот предполагаемый убийца. А равно и где его искать. Но отомстить ему было необходимо. Даже если для этого ей придется пожертвовать собственной жизнью…

В конце концов она кое-что оригинальное придумала. И тут же позвонила Лелику, сообщив, чтобы в ближайшие дни ее на студии не ждали по причине болезни. Затем собрала все свои телефонные книжки и кляссеры с визитками и принялась названивать всем знакомым и полузнакомым фотожурналистам. В результате из полусотни таковых Нике удалось поймать только половину. Остальные были либо в отъезде, либо в запое, либо вообще черт знает где. Однако ни у кого из них того, что она искала, не оказалось. А поскольку выбора у нее не было, Нике поневоле пришлось звонить Мишке Дворкину, знаменитому фотоеврею и отставному ее любовнику, с которым она в свое время рассталась не очень-то вежливо.

– А, это ты, солнышко! – неожиданно обрадовался Дворкин. – Ну как же я мог тебя забыть?! Нет, нет. Конечно, не обижаюсь… Только не говори, что ты звонишь мне насчет здоровья моей тети Песи из Бобруйска. Не пытайся обмануть старого еврея… Что? Ах вот как… Нет, сам я там, естественно, не был. Но думаю, что смогу тебе помочь. Ты дома? Очень хорошо. В таком случае жди звонка… – И незлопамятный Мишка принялся обзванивать свою многочисленную еврейскую фотокорпорацию.

– Здравствуйте, я Рабинович, – смущенно сообщил Нике незнакомый абонент, прорвавшийся к ней через полчаса по городскому телефону. – Вас именно эта съемка интересует? Что ж, тогда записывайте мой адрес…

И на следующее утро Ника уже мчалась к этому неожиданному Рабиновичу.

Роскошная фотостудия, которую она себе воображала, оказалась на деле крошечной лабораторией, приютившейся в подвале старого дома на Таганке. А сам Рабинович – скромным, застенчивым парнем лет двадцати пяти, в тяжелых роговых очках с мощнейшими линзами, придававшими его лицу вечно изумленное выражение.