Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Он видел, как напряглись и потемнели угрюмые лица литовцев. Как один из них – опять-таки тот самый, со шрамом, – неожиданно сорвался с места и бросился на командира, точно затравленный волк. Как стремительным движением командир спецотряда вскинул свой неразлучный трофейный вальтер. И в тот же миг, разом заглушив проклятый патефон, свинцовым ливнем яростно хлестнули автоматы. Что было дальше, лейтенант уже не видел. С искаженным лицом он судорожно отвернулся и закрыл глаза…

В пронизанном солнцем лесу мирно звенели птицы. Ловко орудуя лопатами, пятеро бойцов спецотряда поспешно забрасывали влажной землей широкую яму. Остальные невозмутимо дымили в сторонке и глухо переговаривались между собой. Седоусый хохол старшина, сокрушенно качая головой, склонился над разбитым патефоном. Расстреляв всю обойму, командир последней пулей заставил его замолчать навсегда. Убедившись, что починить добротную вещь уже не удастся, старшина со вздохом собрал обломки в охапку и бросил их в полузасыпанную братскую могилу.

Тем временем командир, попыхивая папиросой, одиноко стоял в стороне и задумчиво глядел на окружавший заброшенный хутор старый, заглохший сад. Лейтенант не видел его лица, но инстинктивно почувствовал, что командир обращается именно к нему:

– Рябины уродилось много… Холодная будет зима…

Когда отряд, нагруженный захваченным у бандитов оружием, выбирался через лес обратно на шоссе, где дожидались его крытые брезентом «студебекеры» Литовского управления МГБ, лейтенант понял, что с него хватит, и твердо решил безотлагательно подать рапорт о переводе. Недаром начальник спецшколы перед выпуском намекал, что таким, как он, головастым и сообразительным, место не на «передовой», а в Москве. «Пуля – она дураков любит. А умный на рожон не полезет. Умный себе такое местечко найдет, где и щи покислей, и п… потесней. Так-то, сынок…» Отныне лейтенант тоже решил стать умным.

Это боевое задание стало для него первым и последним…

Часть первая
ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ

22 мая

Псковская область. Район границы с Эстонией

5.00

– Цыган, проснись! Засада!

Водитель головной машины Степаныч первым заметил опасность, но было поздно…

Ехали они всю ночь напролет, и немудрено, что порядком умаялись. Сидя за баранкой, Степаныч, пожилой матерый водила с изрядным брюшком – недаром он состоял в партии любителей пива, – по обыкновению, слушал Цыгана, без умолку травившего анекдоты, жмурился от удовольствия и во все горло с жеребячьим восторгом ржал.

Анекдотов Цыган знал целую прорву: еврейских и политических, житейских и матерных, про старых и «новых русских», с солью и с перцем – словом, таких, что слезу вышибало. С его неиссякаемым запасом впору было по «ящику» выступать. И Степаныч не сомневался, что Цыган шутя заткнул бы за пояс того мордастого одесского «джентльмена» из популярной телепередачи, который настырно мозолил народу глаза, пробиваясь в звезды экрана.

Ясное дело, травил Цыган анекдоты не только ради забавы. Дорога была дальняя. Срок доставки груза такой, что времени на перекуры просто не оставалось. Да что перекуры – лишний раз не остановишься и не отольешь. Поэтому и гнали они машины всю ночь напролет как угорелые. А чтобы ребята от усталости ненароком не задремали и не зарулили бы вместе с грузом прямо в кювет, Цыган, а может, и не Цыган, придумал забавную штуку: установил у каждого в кабине карманную рацию и до утра без умолку травил им свои анекдоты.

Ездили они обычно колонной. По пять, а то и по пятнадцать машин. Загружались в Москве, на одном из заводских или железнодорожных складов, и с ветерком гнали тяжелые трейлеры за кордон, в Прибалтику.

Ребята подобрались что надо. Бывалые «дальнобойщики» – каждый за баранкой по меньшей мере два десятка лет. А Степаныч – так и все тридцать без малого. Желающих попасть к ним в бригаду было хоть отбавляй. Только не всех брали. При найме на работу начальство разве что в задницу не заглядывало. Отбор был строжайший: кроме водительского стажа и характеристики с прежнего рабочего места, которую, кстати, нешуточно проверяли, обязательно чтоб не пил (дозволялось только пиво), не курил, имел семью, желательно побольше, и отродясь не был замешан ни в каком криминале. Зато и платили им по высшему разряду. Не то что в прежние времена. Хоть и тогда «дальнобойщики» на бедность особенно не жаловались. Кому надо – устраивали московскую прописку, квартиру, детишек в приличную школу или сад. Не было проблем ни с отпуском, ни с санаторием. Ну а если кого по дороге замочат (случалось у них грешным делом и такое), то похороны тебе по высшему разряду, а семье – валютный счет в банке. Одним словом, фирма веников не вяжет. А на такую фирму и пахать не западло.

За полтора года работы Степаныч намотал уже без малого сотню рейсов. Пункты назначения всегда были разные: Калининград, Таллин, Клайпеда. Порой разгружались в Питере или мчались транзитом через Белоруссию в Польшу. Что они возили, Степаныч никогда не интересовался. Любопытные у них вообще долго не задерживались. Но конечно, все ребята в бригаде знали, что в трейлерах был металл. Откуда его везли и куда, кто заправлял этим делом и кто получал баснословный навар – это, как говорится, было делом фирмы. А наше дело маленькое: крути себе баранку да языком не болтай.

Болтать языком у них дозволено было одному Цыгану, который неизменно сопровождал все грузы от места погрузки до места назначения. Судя по всему, был он в фирме далеко не последним человеком. Но с народом держался запросто, как свой. Травил анекдоты, выбирал дорогу, договаривался с таможней, контачил с фирмачами, следил, чтобы на всем маршруте для ребят были всегда готовы жратва и питье. Безотказно давал взаймы сотню-другую баксов. Понапрасну собак ни на кого не спускал. Однако порядок в бригаде был у него железный. Цыган знал их всех как облупленных. И если уж подмечал за кем-нибудь гнильцу – увольнял без лишних разговоров.

На вид Цыгану было немногим больше тридцати. Смышленый и оборотистый, он успел отучиться в институте, знал несколько языков, легко находил подход к разным людям и сразу становился душой любой компании. Да и с виду был ничего: крепкий, смуглый, веселый. Бабы таких особенно любят. Одевался неброско, но со вкусом. Кто он был по национальности, оставалось для ребят полной загадкой. Одни считали его евреем, другие обрусевшим турком, как Остапа Бендера, третьи – молдаванином. Сам он отвечал на этот вопрос примерно так: «Национальность? Нет у меня национальности. А по профессии я – цыган».

В эту ночь он как всегда развлекал ребят анекдотами, а под утро, умаявшись, незаметно задремал. На сей счет у Степаныча был негласный приказ самого Цыгана – немедленно будить его, а то мало ли что? Но сегодня Степаныч сам маленько расслабился, между делом задумался о своем и… не выполнил приказа. Рейс был обычный. Пять трейлеров с грузом шли себе окольным путем в Эстонию (Цыган специально выбирал такие маршруты, чтобы не светиться). Трасса – затерянная в лесах двухполоска некогда военного значения – совершенно пуста. До эстонской границы оставалось каких-нибудь полчаса ходу. И Степаныч махнул на дисциплину рукой. Мол, пусть себе парень маленько поспит.

Светало. Лес по обеим сторонам дороги уже не казался таким зловещим и глухим, как ночью. В бирюзовом небе таяли последние утренние звезды. День обещал быть погожим, солнечным. В самый раз, чтобы повозиться на дачном участке. Чем Степаныч и намеревался заняться сразу по возвращении из рейса. Благо выходных у него будет целая неделя…

Все произошло стремительно и внезапно, как в заправском боевике. Впереди из леса вдруг выскочил крытый брезентом пятнистый «Урал» и встал поперек дороги как вкопанный. Рассчитано было точно: Степанычу только и оставалось, что затормозить; то же самое вынуждены были сделать и другие ребята. Тяжело груженная махина остановилась буквально в десятке метров от грузовика, из крытого брезентом кузова которого в мгновение ока высыпали здоровенные бугаи с автоматами и бросились окружать колонну. Один из них, очевидно старшой, на бегу вскинув ствол, угрожающе навел его на Степаныча.

– Цыган, проснись! Засада! – не своим голосом воскликнул тот и машинально пригнулся к баранке.

Но было поздно. Раскрошенное автоматной очередью, дождем брызнуло лобовое стекло. А Степаныч, отброшенный на спинку сиденья, зашелся в предсмертном вопле, с ужасом глядя, как из его распоротого живота судорожно разлетаются кровавые лохмотья…

Ошалевший от неожиданности и весь забрызганный кровью, Цыган не помнил, каким чудом ему удалось вырваться из этой заварухи. Спасла его, должно быть, только отменная реакция, выработавшаяся за годы десантного прошлого.

На ходу выдернув пушку, он кубарем метнулся вон из кабины. Сшиб распахнутой дверью какого-то зазевавшегося бугая с автоматом. Навскидку всадил в него пулю и, бросившись наземь, закатился под колеса.

Вокруг была отчаянная суматоха. Слышались яростные крики вперемешку с забористым матом. Метались какие-то ноги в тяжелых армейских полуботинках. Внезапно перед самым его носом возникла чья-то оскаленная рожа, и Цыган тотчас в упор саданул в нее из своего «люгера». Подхватил брякнувший об асфальт автомат. Пригнулся. И в два прыжка молниеносно нырнул в придорожный кювет. И в тот же миг над его головой засвистели пули.

Перекатившись по росистой траве на несколько метров в сторону, Цыган вскинул над головой куцый омоновский «калаш» и вслепую полоснул по дороге. Кто-то завопил, словно недорезанная свинья. И сразу затрещали ответные очереди. Стая пуль клочьями разметала придорожную траву в том месте, где только что лежал Цыган. Сам он снова успел перекатиться в сторону. Снова вскинул автомат и наугад хлестнул по дороге. Потом бросил отстрелявшийся «калаш». Перекатился еще раз. И, вскочив на ноги, что было духу припустил к лесу. К счастью, до того было уже рукой подать…

Раскинувшись на сырой земле, покрытой первой весенней зеленью, Цыган ошеломленно смотрел в небо и тяжело дышал. Сердце его колотилось как бешеное. В ушах стоял колокольный звон. За какие-то минуты, продираясь сквозь лесные дебри, он пробежал по меньшей мере несколько километров. Сначала позади слышались крики и автоматные очереди. Потом все стихло. Вокруг сумрачными великанами громоздились вековые сосны и ели. Их верхушки уже позолотило утреннее солнце. А по всему лесу серебряными колокольчиками восторженно звенели птицы.

Произошедшее до сих пор казалось ему страшным сном. Такое не могло, не должно было случиться! По этой трассе они мотались без охраны уже десятки раз. Считалась она здесь самой неприметной и безопасной. Потому что существовал договор. Железный договор с местными ребятами, согласно которому те обязались не трогать наши грузы. И до сих пор не трогали. Как и мы их. Ну а если бы у шефа возникли с местными какие-либо проблемы, Цыгана бы немедленно предупредили. Просто отправили бы с грузом в другую сторону, чтобы не рисковать. Благо клиентов у фирмы повсюду было хоть отбавляй. Так что же, черт побери, все это значит?!

Давешние бугаи на шоссе не были похожи на какую-нибудь мелкую банду, решившую втихаря поживиться чужим добром. Да и здешние авторитеты не допустили бы на своей территории такого беспредела. А уж сами и подавно не стали бы мараться. Нужны им какие-то жалкие сто тонн никеля… Однако дураку понятно, что это была хорошо спланированная и подготовленная акция. И участвовали в ней отнюдь не желторотые легионеры, которые толком пушку держать не умеют, а настоящие профессионалы. Значит, это война. Новая война за передел сфер влияния. И он, Цыган, едва не стал одной из первых ее жертв.

А Степаныча, похоже, замочили. Жалко. Хороший был мужик. Хоть и не разбудил Цыгана, как было велено. И сам он тоже хорош! Расслабился. Закемарил. Одним словом, потерял бдительность… Ладно, чего уж там. После драки кулаками не машут. И что бы он мог поделать – один со своей пушкой против этого блицкрига?

Груз теперь, ясное дело, перемаркируют. Оформят необходимые бумажки. И по-быстрому сплавят тем же эстонцам. Так что ищи-свищи ветра в поле. Старый пиратский способ. В свое время Цыган и сам этим промышлял. Тогда железки за кордон сплавляли все кому не лень и постоянно устраивали пиратские разборки, норовя вырвать друг у друга лишний кусок. Будто этих паршивых железок на всех не хватит. Сколько кровищи повыпустили! А все жадность.

Машины, конечно, тоже можно списать в расход. Будут они теперь бегать где-нибудь в Эфиопии или в Индии. Смотря кто купит. А ребят маленько постращают, чтоб языком не трепали, и отпустят. Что с них взять? Объясняться с шефом все равно придется ему, Цыгану. А у шефа разговор короткий. И аргумент всегда один – пуля…

От влажной земли промозгло тянуло холодом. Отдышавшись немного, Цыган вскоре почувствовал, что начинает мерзнуть. Это и неудивительно: был он в одной заляпанной кровью легкой рубашке. Его кожаный пиджак, «дипломат» с документами на груз, собственные паспорт и бумажник – все осталось в машине. Положение было нарочно не придумаешь: один среди глухого леса, без денег, без документов, весь в крови и с пушкой. К счастью, сам он почти не пострадал. Только пока бежал, в кровь расцарапал себе лицо и руки, будто продирался сквозь колючую проволоку. Теперь необходимо было как-то отсюда выбираться. Надо было пулей лететь в Москву и доложить обо всем шефу. А тот пусть сам разбирается с местными пиратами. Поднявшись, Цыган осторожно побрел в сторону дороги.

Как он и предполагал, злополучных трейлеров с никелем уже и след простыл. Остались лишь осколки расстрелянного лобового стекла и присыпанные песком пятна крови на асфальте. Налетчики сработали быстро и профессионально. Даже стреляные гильзы подобрали. Правда, не все. От трупов они избавятся где-нибудь в другом месте, так что и концов не найдешь. Эх, Степаныч, Степаныч…

Поминутно оглядываясь, Цыган шагал по дороге добрых полчаса, прежде чем услышал за спиной гул мотора первой попутной машины. Это оказался новенький «опель-омега» темно-вишневого цвета и почему-то с московскими номерами. У Цыгана сразу отлегло от сердца – не иначе сам Бог послал.

Увидев такого автостопника, всякий разумный водитель непременно прибавил бы газу, но этот почему-то остановился. Цыган вприпрыжку догнал машину. За рулем сидел немолодой плечистый дядька явно не робкого десятка, лицо которого отчего-то показалось Цыгану смутно знакомым. Покосившись на странного попутчика, тот молча выслушал его шитую белыми нитками байку про аварию, в которую он якобы попал, и так же молча кивнул – садись. Цыган с облегчением плюхнулся на сиденье и только сейчас почувствовал, как он смертельно устал. От вечного изматывающего чувства опасности. От всей своей бестолковой жизни. От самого себя… Знал бы он, какой непредвиденный финт уготовила ему коварная судьба, – ни за что бы не сел в эту проклятую машину! Но в том-то и вся штука, что от судьбы не уйдешь.

Лишь подъезжая к Пскову, хозяин «опеля», многозначительно кашлянув, разбудил задремавшего Цыгана и поинтересовался:

– Куда едем, парень?

Цыган машинально схватился за карман с пушкой.

– А?.. Что?..

– Куда едем, спрашиваю? – не моргнув глазом, невозмутимо переспросил хозяин.

– В Москву… – облегченно вздохнул Цыган. И снова уронил голову.

Москва. Крылатское

6.30

Утро начинается с рассвета…

Только не для всех. Ее утро обычно начиналось с первого телефонного звонка. И так день за днем. Год за годом. И винить в этом ей было некого. Ведь она сама выбрала себе такую жизнь…

Разбуженная ни свет ни заря, Ника спросонья бормотала эту традиционную фразу, потом неверной рукой нащупывала в изголовье постели трубку сотового телефона и раздраженно произносила вторую:

– Психушка слушает…

Звонили ей в любое время дня и ночи. И по будням, и по выходным. Причем звонившие были совершенно убеждены, что имеют неоспоримое право вторгаться в ее личную жизнь. Поэтому, наверное, никакой личной жизни у нее и не было. А были – так, одни мгновения, жалкие лоскутки, которые ей чудом удавалось выкраивать в перерывах между работой. И то не всегда.

С тех пор как по окончании журфака Ника пришла на телевидение, жизнь ее превратилась в сплошной кошмар. Она перестала быть человеком и сделалась похожа на белку в колесе. Шуструю такую белочку, которую хоть и кормили орехами, но заставляли ежедневно вертеть огромный мельничный жернов. И она вертела. Вот уже шестой год. Интересно, на сколько лет ее хватит?

Как ни странно, после английской спецшколы она мечтала поступить в Институт внешней разведки при КГБ. Естественно, под влиянием отца, старого разведчика, который дослужился в этой конторе до генерала. И конечно, дурацких книжек – это он называл их дурацкими, – бесконечных детективов и триллеров, которых она перечитала в оригинале целую пропасть и всерьез заболела шпионской романтикой.

Это началось после смерти матери, когда Нике было всего тринадцать лет. Отец и раньше воспитывал ее как мальчишку. Благодаря ему она росла сильной и независимой, с детства занималась спортом: сперва гимнастикой и плаванием, затем стрельбой и каратэ. В трудные минуты никогда не терялась, а при необходимости умела и постоять за себя. А уж смелости ей было не занимать… Дружила она в основном с мальчишками – и в школе, и во дворе. Поначалу те, как водится, пытались ее поколотить, но, получив вполне профессиональный отпор, зауважали и приняли в свою компанию. Одним словом, с мужиками она всегда легко находила общий язык. И в глубине души жалела, что сама не родилась мужчиной.

Плакала она в детстве только раз: на похоронах матери. В тот промозглый октябрьский день, собственно, и закончилось ее детство. Несколько дней она ничего не ела. Несколько недель ни с кем не разговаривала. Несколько месяцев ни разу не улыбнулась… Чтобы немного ее отвлечь, отец (сам убитый горем и на всю жизнь так и оставшийся вдовцом) принес ей кучу английских книжек: бульварных романов с аляповатыми коллажами на обложках про похождения Джеймса Бонда и иже с ним. Без всякого интереса, скорее чтобы попрактиковаться в английском, Ника начала их читать и… к другим впоследствии уже почти не притрагивалась. За классику она впервые взялась только перед вступительными экзаменами (до этого успешно обходилась шпаргалками), но и открыв для себя настоящую литературу, не перестала быть поклонницей детективного жанра.

В своих мечтах она неизменно представляла себя эдакой современной Мата Хари, коварной и обольстительной супершпионкой, бесконечно кочующей по экзотическим заграницам в поисках головокружительных приключений. Влюбленная в этот воображаемый образ, Ника, закончив школу, заявила отцу, что намерена поступить в Институт внешней разведки. Заявила не потому, что рассчитывала на отцовские связи – она вообще привыкла всего в жизни добиваться сама и никогда не сомневалась в своих способностях. Ей просто было интересно, что он на это скажет.

«Только через мой труп», – лаконично и безоговорочно ответил отец. Уж он-то как нельзя лучше знал подлинную цену подобного рода шпионской романтике. Ника пыталась возражать, приводила наивно неоспоримые доводы. Но отец был как кремень и ничего не желал слушать. Тогда она просто ушла из дома. А когда старик, поставив на уши всю милицию, вскоре ее нашел – больше месяца с ним не разговаривала. В результате, поразмыслив, Ника поступила на журфак МГУ, а Арсений Эдуардович лишний раз убедился, что своим воспитанием он оказал дочери медвежью услугу: у Ники был не по-женски твердый мужской характер. И оставалось только догадываться, какие проблемы это сулит ей в будущем…

Почему она поступила на журфак? Почему не в «заборостроительный» или в МГИМО? Почему не выскочила замуж за иностранца, как многие ее подруги, и не уехала навсегда из этой «страны дураков»? На этот вопрос Ника и сама не сумела бы дать точного ответа. Журфак она выбрала наугад, только потому, что считала журналистику своего рода разновидностью шпионской деятельности, позволяющей ей проявить свои разнообразные таланты.

Учеба прошла как-то мимо нее. В этот период своей юности Ника открыто вольнодумствовала (благо наступили новые времена), крутила мимолетные романы, моталась по всевозможным тусовкам, успела выскочить замуж и развестись, словом, вела обычную студенческую жизнь, которая затем составляет основу будущих ностальгических воспоминаний. Шла перестройка. Нравы в университете и по стране в целом становились все либеральнее. Открыто критиковать власти стало модой. И все с нетерпением ждали: чем же это очередное потепление закончится?

Для Ники все едва не закончилось крахом на госэкзаменах, когда она ничтоже сумняшеся заявила преподавателю научного коммунизма, твердокаменному партийцу с полувековым стажем, что считает марксизм лженаукой, а партию – преступной организацией. На первый взгляд ничего крамольного в подобном заявлении не было. И в прессе, и по телевидению, и даже в Верховном Совете уже открыто звучали и более невозможные вещи. Но взбешенный экзаменатор влепил Нике единицу и с треском выгнал «наглую диссидентку» вон… Спас ее добрейший декан, всегда относившийся к Нике с симпатией. Чтобы не портить девушке диплом, он добился негласного превращения гордой единицы в заурядный трояк. При этом сама Ника даже гордилась своей выходкой.

А через месяц с небольшим грянул августовский путч. И были танки на улицах, и тревожные ночи у «Белого дома». И был трехцветный флаг, гордо реющий на ветру взамен опостылевшего красного, и головокружительная радость победы, хоть и непонятно, кого над кем. И вместе с научным коммунизмом навсегда канули в прошлое ее золотые студенческие годы. А Ника с новеньким дипломом пришла работать в Останкино, куда ее благополучно сосватал один из друзей. В ту пору она еще не знала, на что идет.

Начинать ей пришлось, как водится, девочкой на побегушках. И пришлось основательно посуетиться, прежде чем ее заметили и сделали ассистентом режиссера, с которым, увы, неизбежно пришлось переспать. Подобные предложения Ника впоследствии получала почти ежедневно. Ничего не поделаешь – природа не обделила ее внешними данными. Впрочем, довольно скоро она научилась добиваться от мужчин своего, избегая постели, и успешно пользовалась этим нелегким житейским опытом. Спустя три сумасшедших года, уже будучи сотрудницей частной телекомпании «Фокус», Ника сумела наконец пробить в эфир собственную телепередачу, которая неожиданно принесла ей широкую известность и настоящий зрительский успех. Так родился «Криминальный канал».

В это утро первым ей, как всегда, позвонил Левка Эпштейн, ее правая рука и верный ассистент, у которого, по его собственному признанию, мама была русская, а папа – настоящий одесский еврей. Каждый день он, как нарочно, будил ее в те самые минуты, когда Ника еще самозабвенно парила на крыльях сладкого утреннего сна, и своей картавой пулеметной скороговоркой безжалостно возвращал на грешную землю. Был он из той неутомимой породы людей, которые и днем и ночью непрестанно думают о работе. Впрочем, за это Ника его и держала.

Начинал Левка обыкновенно с места в карьер и за несколько секунд выстреливал столько информации, что разобраться в ней и на трезвую голову было нелегко, а тем более спросонья. По этой причине Ника вынуждена была выслушивать его снова и снова, прежде чем до нее постепенно доходил смысл сказанного, или, взглянув на часы, просто посылала Левку к черту.

Вот и теперь, едва его пулеметная лента иссякла, она машинально зевнула и первым делом полюбопытствовала: который час? Ага, половина седьмого. В сущности, со стороны Левки это было форменное издевательство. И Ника уже приоткрыла рот, чтобы недобрым словом помянуть его русскую маму заодно с папой-евреем, а затем отключить телефон, но Левка ее опередил, взволнованно протараторив свою коронную фразу:

– Старуха, я же говорю: это очень серьезно!

У него всегда и все было очень серьезно. Особенно посреди ночи. И смирившись с неизбежным, Ника приготовилась к очередному словесному расстрелу.

Как выяснилось, первая угроза исходила от аппаратной видеозаписи, где сегодня должны были состояться прогон и монтаж. Но все неожиданно «повисло на люстре», как выражалась Ника, потому что накануне, отказавшись от Левкиных услуг, она впопыхах неправильно оформила заявку, и теперь ее необходимо было переделывать. Кроме этого, в уже смонтированных сюжетах внезапно обнаружился брак по звуку, что тоже сулило лишние хлопоты. И, наконец, коварную подлянку подбросила видеотека, наотрез отказавшаяся сотрудничать с «Криминальным каналом», потому что Ника уже вторую неделю забывала вернуть в архив взятые ею кассеты (дай Бог еще вспомнить, куда она их подевала). Но главное заключалось в том, что директор программ, посмотрев их последнюю телепередачу, вдруг оказался крайне ею недоволен и вчера успел намылить Левке шею, а сегодня требовал Нику к себе на ковер.

– Я же говорил, старуха, это очень, очень серьезно!

– Ладно, Лелик, – нехотя выбираясь из постели, вздохнула Ника. – Я все поняла. Отбой…

Выходить на ковер и спарринговаться с начальством давно стало для Ники привычным делом. При всей своей популярности у зрителей «Криминальный канал» слыл наверху передачей весьма и весьма неблагонадежной, поскольку запросто вторгался туда, куда посторонним решительно не следовало совать свой нос. В противном случае он попросту не был бы «Криминальным каналом». И, прекрасно осознавая это, Ника всегда до последнего сражалась за свое детище. Она готова была терпеть любые унижения, выслушивать любые угрозы, давать любые обещания. Но ковер неизменно покидала непобежденной. В свою очередь, наверху ее до поры терпели, но явно не любили, не без оснований считая Нику человеком совершенно неуправляемым.

Не успела она встать на ноги, как телефон вновь призывно замурлыкал веселой музыкальной трелью. На сей раз это был Сашка Никитин, ее «верховный» продюсер, который, к слову сказать, никогда ей в такую рань не звонил, поскольку обыкновенно дрых до одиннадцати и лишь после полудня заявлялся на студию. Оказалось, накануне вечером он крепко надрался с какими-то фирмачами в «Метелице» да вдобавок вообразил, что с ним по старинке была и Ника. И теперь, томимый жесточайшим похмельем и беспамятством, Сашка ненавязчиво интересовался: не помнит ли она, куда он по пьянке задевал свой кейс? Разумеется, она не помнила. И в «Метелице» тоже с ним не была. И вообще, она с ним давно не спит, а отношения у них теперь сугубо официальные. Но как всякая милосердная женщина, Ника тотчас дала Никитину несколько полезных советов: во-первых, поскорее выпить «Алказельцер», а во-вторых, попытаться вспомнить, где он, собственно, провел эту ночь? Озадаченный, Никитин удивленно хмыкнул, рассеянно извинился и отправился вспоминать.

Следующий звонок, теперь уже по городской линии, раздался буквально через минуту, будто поджидал своей очереди. Но отвечать на него Ника не стала. Глухо чертыхнувшись, она решительно вырубила телефон и вслепую заковыляла в ванную.

Что же это за райское наслаждение – бодрящий холодный душ! Ника испытывала глубочайшее презрение к тем рахитичным неженкам, которые предпочитали надираться по утрам крепчайшим кофе в тщетной надежде, что это впрыснет необходимую свежесть в их мозги, вместо того чтобы просто заставить себя встать на несколько минут под ледяную воду. «В здоровом теле – здоровый дух», – с детства любил повторять ей отец. И вот уже много лет Ника ежедневно закаляла свое тело.

Полная бодрости, она вернулась в комнату. Распахнув занавески и окно, впустила в дом нетерпеливое весеннее солнце. А после, как была нагишом, уселась на ковре в позу лотоса и занялась дыхательными упражнениями. Это был ее неизменный утренний ритуал. Сначала холодный душ. Затем полчаса медитации. И, наконец, полчаса гимнастики и отработки приемов карате. По возможности Ника старалась дополнять этот комплекс ежедневной утренней пробежкой. Но сегодня у нее было уже маловато времени.

Нагая и воинственная, как заправская амазонка, она легко и бесшумно двигалась по комнате, яростно кроила воздух ребром ладони и в стремительном прыжке метала босыми пятками молнии. Поддерживать себя в надлежащей спортивной форме было для Ники так же естественно, как для большинства женщин делать макияж. Но в отличие от них она считала, что красота – далеко не единственное оружие слабого пола. По ее глубокому убеждению, кроме смазливой мордашки в наше время необходимо было иметь еще и крепкие мускулы, чтобы, например, раз десять выжать на руках пудовую гирю. Чем Ника и занималась каждое утро. В глубине души она вообще не признавала разделения полов на слабый и сильный. Все это придумали мужики, чтобы изначально закрепить свое мнимое превосходство, которое, если разобраться, было просто звук пустой. Хотя сами они с присущей им твердолобостью были убеждены в обратном. И не исключено, что именно по этой причине Ника до сих пор и пребывала в гордом одиночестве.

Разумеется, она успела побывать замужем. И даже повторить эту авантюру дважды. Оба ее официальных избранника, как и большинство неофициальных или просто случайных, которых, что уж греха таить, тоже было немало, обладали, все вместе и каждый в отдельности, целым комплексом разнообразных неоспоримых достоинств, способных осчастливить любую женщину. Но только не Нику. Для них, при всех ее столь же неоспоримых достоинствах, она оставалась прежде всего женщиной, то есть выскочкой и слабым полом, но уж никак не личностью, с которой необходимо было считаться. Даже самые лучшие из них органически не способны были воспринимать ее иначе. А потому в большинстве своем неизменно оставались для нее просто самоуверенными кобелями и безответственными эгоистами. А при таком раскладе стоит ли мечтать о счастье и взаимопонимании? Она и не мечтала. Уже не мечтала, окончательно смирившись с невозможностью когда-либо встретить свой идеал, который продолжал для нее существовать только в дурацких книжках…

После основательного разогрева Ника еще раз наскоро ополоснулась под холодным душем. Завернулась в роскошный махровый халат и, прихватив с собой ненавистную телефонную трубку, отправилась завтракать. Она давно привыкла между делом ежеминутно отвечать на бесперебойные звонки, среди которых могли оказаться и действительно важные.

Постороннему человеку могло бы показаться, что в списке ее знакомых числится по меньшей мере пол-Москвы. И отчасти это была правда. Незакомплексованная и общительная, Ника легко сходилась с людьми и повсюду заводила новые знакомства. Кроме коллег-телевизионщиков и ближайших друзей, среди них были самые разнообразные люди: политики, чиновники, бизнесмены, ученые, журналисты, писатели, художники, фотографы, артисты, музыканты, военные, спортсмены, учителя, врачи, менеджеры, брокеры, инженеры, программисты, хакеры, рабочие, торговцы, домохозяйки, студенты, школьники, священнослужители, ведьмы, колдуны, экстрасенсы, астрологи, милиционеры, юристы, следователи, мафиози, бандиты, охранники, воры, таможенники, частные детективы, сутенеры, проститутки, гомосексуалисты, трансвеститы, кидалы, мошенники, карточные шулеры, наркоманы, торговцы «дурью», бармены, официанты, вышибалы, безработные, пьянчуги, бомжи… Впрочем, куда проще сказать, кого среди них не было.