Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Для начала Вадим не нашел ничего лучше, как с помощью одного из знакомых одолжить денег у представителей местной мафии. Ребята оказались покладистыми. Высоких процентов не заломили и вообще вели себя довольно миролюбиво. Супруги воспряли духом, в надежде что и дальше все пойдет как по маслу. Но суровая действительность вскоре разрушила эти наивные иллюзии. Взявшись за непривычное дело, оба позарились на жирный кусок и, разумеется, начисто прогорели. Попросту говоря, товар, который им всучили в Стамбуле как первосортный, годился только для свалки. Куда он вскоре и отправился, поскольку его и даром никто не хотел брать. А незадачливые «челноки» безнадежно провалились в долговую яму.

Перед свиданием с кредиторами Вадим на всякий случай даже написал завещание. Но к счастью, все обошлось. Миролюбивые бандиты всего-навсего предложили супругам отработать свой долг, на время сдав им под склад собственную квартиру. Причем вовсе не потребовали из самой квартиры выметаться.

Так началась заключительная часть этой маленькой житейской трагедии. Решив, что они еще относительно легко отделались, супруги беспрекословно смирились с тем, что их прекрасная двухкомнатная квартира в Кузьминках в одночасье превратилась в проходной двор, набитый разнообразными коробками и ящиками, за которыми в любое время дня и ночи ежечасно приезжали доверенные лица. Откуда им было знать, что в один прекрасный день, во время непродолжительного отсутствия хозяев, кто-то упомянутую квартиру обчистит, похитив исключительно оставленный на их попечение товар?! На свою беду, несмотря на сравнительно зрелый возраст, они еще многого, очень многого в этой жизни не знали…

Узнав о случившемся, снисходительные мафиози резко утратили свое былое миролюбие: до полусмерти избили Вадима, втроем изнасиловали Люську, а напоследок увезли восьмилетнего Павлика, пригрозив, что, если злополучные должники откажутся оформить на братву свою замечательную квартиру, парню отрежут голову и пришлют ее родителям. И сомневаться в серьезности этих намерений, увы, не приходилось…

Казалось, вот бы когда обратиться за советом к премудрой свекрови! Однако у Люськи хватило ума вспомнить о Нике и броситься к ней за помощью.

– Идиоты! Безмозглые кретины! Клинические идеалисты! – в сердцах воскликнула Ника, выслушав эту поучительную историю. – И что мне прикажешь теперь делать? Где я тебе возьму сто тысяч баксов? (Именно в такую сумму бандиты оценили ущерб от кражи своего товара.) Или, может, предлагаешь мне взять пушку и самой поехать выручать твоего Павлика?!

Раздавленная случившимся, Люська лишь беспомощно скулила и то и дело норовила броситься Нике в ноги, насколько это вообще было возможно в салоне ее маленького серебристого «фольксвагена».

– Вы спятили… Ей-Богу, спятили! – постепенно остывая, раздраженно ворчала Ника и одновременно обдумывала возможный план спасения Люськиного сына.

Между тем они уже подъехали к студии, где Ника, как всегда, припарковала машину на стоянке и внезапно столкнулась с еще одной непредвиденной проблемой. А куда ей, собственно, было девать Люську? Жалкая и перепуганная, подруга наотрез отказалась самостоятельно возвращаться домой, где ее якобы поджидали бандиты и насильники. Ехать к свекрови, у которой после вчерашней экзекуции пластом отлеживался Вадим, она тоже не желала. «Я не могу… Просто не имею права сидеть сложа руки… Я должна что-нибудь сделать!..»

– Все что можно ты уже сделала, – саркастически бросила Ника, тщетно ломая себе голову.

В конце концов, она подручными средствами наскоро привела Люську в порядок и поневоле затащила ее к себе на студию. Еще хорошо, что у той оказался при себе паспорт, и оставалось только выписать разовый пропуск.

Господи, ну и денек с утра пораньше!

Стоило Нике переступить порог телецентра, как на нее со всех сторон посыпались утренние приветствия.

– Morning!

– Хелло, Ника!..

– Старуха, привет!..

– Милая моя, дай я тебя поцелую!..

– Здравствуйте, Вероника Арсеньевна!..

Подругам в буквальном смысле пришлось прорываться сквозь строй дружелюбных Никиных коллег, то и дело норовивших задержать ее каким-нибудь никчемным разговором. Искусно лавируя между ними и щедро раздавая всем очаровательные улыбки, она с Люськой наконец достигла помещения редакции, где на несчастную звезду экрана тотчас бойким петушком налетел Левка Эпштейн, или попросту Лелик.

Глядя на его нескладную, тощую фигуру, с большой лысеющей головой и вертлявыми, будто у марионетки, длинными руками, невольно возникал вопрос: откуда в этом маленьком человеке берется столько фонтанирующей неукротимой энергии? В отличие от большинства людей Лелик просто ни секунды не мог спокойно усидеть на месте. Все его угловатое тело либо отдельная его часть непрестанно двигались: нетерпеливо подергивались плечи, на попугайский манер вращалась голова, ноги суетливо приплясывали, пальцы непрестанно извивались, будто выискивая, за что бы им такое ухватиться. При этом он вовсе не страдал ни эпилептическими конвульсиями, ни даже нервным тиком, как могло бы показаться на первый взгляд, но был, напротив, совершенно здоровым и психически устойчивым человеком. Всю свою кипучую энергию Лелик безраздельно отдавал любимой работе и совершенно искренне полагал, что и остальные должны были делать то же самое.

Вот и теперь, завидев Нику, он сорвался с места и бросился на нее, размахивая руками и вскинув кверху задиристый черный вихор, украшавший его лысеющий сократовский лоб.

– Старухаэтожечертзнаетчтотакоеменятутужепростозатрахалиаты…

Прошитая с порога длинной пулеметной очередью, Ника болезненно поморщилась и, вскинув руку, машинально закрыла Лелику рот.

– Ой, да помолчи ты, ради Бога…

Слегка ошалевший от такой выходки, тот изумленно заморгал длинными ресницами и разом потерял весь свой боевой пыл.

– А теперь выкладывай все по порядку, – распорядилась Ника, небрежно бросив на стол свою сумочку.

– Выкладывай?! Что – выкладывай? Ты и сама все знаешь! Я же тебе полчаса назад звонил! – Лелик, разумеется, не заметил, что с момента их разговора прошло уже несколько часов. Он вообще жил в другом измерении, где время текло значительно быстрее. – Мостовой тебя вызывает – вот что! Из АВЗ три раза звонили. Говорят, если ты немедленно не принесешь им заявку, они отдадутся музыкалке! И будем потом клянчить у них время на монтаж. Звукорежиссер заходила. Надо же за звук что-то решать! Аппаратная с браком в эфир не пропустит! Таки-разве этого мало? А еще…

– Достаточно! – резко оборвала его Ника. – Таки я все поняла. – И, обернувшись к Машеньке, скромной девушке-администратору, которая все это время стояла рядом с нею в ожидании распоряжений, тихо сказала ей: – Лапуль, тут моя подруга в аварию попала. – Ника указала на растерянную Люську. – Сделай милость, отведи ее к Надежде в гримерку, пускай маленько оштукатурит. А заодно подберите ей в реквизиторской что-нибудь поприличнее, она потом все вернет…

– Хорошо, Вероника Арсеньевна, – кивнула исполнительная девушка. И вместе с Люськой вышла из редакции.

Только усевшись за стол, Ника смогла наконец отчасти перевести дух.

– Душенька, ты сегодня просто сногсшибательно выглядишь, – как всегда напыщенно польстил ей Валентинов, средних лет представительный мужчина, заметно похожий на Александра Ширвиндта, чем он неизменно гордился, и неотразимый местный ловелас, подвизавшийся на «Криминальном канале» в качестве редактора.

– Ах, Толик, не соблазняй меня без нужды, – как всегда, со вздохом ответила совершенно замороченная Ника. И, подняв укоризненный взгляд на Лелика, который нетерпеливо приплясывал вокруг ее стола, обреченно спросила: – Постовой давно звонил? – Так Ника на свой лад именовала ненавистного директора программ.

– И пяти минут не пгошло, – изящно картавя, вмешалась Ариадна Евгеньевна, милая старомосковская интеллигентка бальзаковского возраста, она же Никин заместитель и одновременно сценарист. – Все интегесовался, годненький, когда ты к нему на головомойку пожалуешь.

– Старуха, я же говорил, что это очень серьезно! – на ходу вставил Лелик, все норовивший ухватить Нику за руку и силой потащить ее на ковер. – Он меня вчера просто затрахал за наш последний сюжет!

Ариадна Евгеньевна брезгливо поморщилась. Она не выносила ненормативную речь.

– Ну раз затрахал, тогда придется идти, – вздохнула Ника, поднимаясь из-за стола. – Ладно, братцы, не поминайте лихом…

И вместе с Леликом вышла из редакции.

– Ни пуха ни пера, душенька! – по обыкновению с усмешкой бросил ей вслед Валентинов.

Кабинет директора программ, человека во всех отношениях большого и респектабельного, напоминал элегантный и просторный холл какой-нибудь коммерческой организации. Интерьер его составляла стильная офисная мебель, подобранная по каталогу в одном из лучших мебельных салонов, которую дополняли соответствующая оргтехника и несколько экзотических растений. Над огромным полированным столом красовался портрет Президента России, а по стенам – несколько авангардных полотен одного из модных современных художников. Воздух в кабинете был неизменно прохладен и свеж благодаря стараниям бесшумного японского кондиционера. А слух господина директора ненавязчиво услаждал миниатюрный офисный фонтан.

Сам хозяин кабинета, Мостовой Виталий Сергеевич, рослый, благообразный мужчина сорока пяти лет от роду, незаменимый работник, образцовый семьянин, убежденный демократ, был под стать своему интерьеру: чрезвычайно элегантен и походил скорее на преуспевающего бизнесмена, нежели на директора программ частной телекомпании. Атлетическую стать его внушительной фигуры подчеркивал великолепный итальянский костюм с серебристым отливом, который вкупе с искусно подобранным галстуком сделал бы честь любому государственному деятелю. Царственное чело украшали дымчатые очки в изящной золотой оправе. Вдобавок господин директор натурально благоухал целым букетом самых дорогих и изысканных мужских одеколонов.

Глядя на него, и в голову не приходило, что каких-то десять лет назад Виталий Сергеевич числился на телецентре не кем иным, как секретарем комсомольской организации, слыл беззаветным ленинцем и пламенно выступал на собраниях. Злые языки поговаривали, что, придя на телевидение простым осветителем, Виталий Сергеевич за несколько лет сделал такую блестящую карьеру исключительно благодаря тому, что так же беззаветно и пламенно стучал на своих коллег. Впрочем, мало ли что могут нагородить злые языки? Необходимо заметить, что сам Виталий Сергеевич отнюдь не стыдился своего комсомольского прошлого и совершенно искренне разделял с товарищами по партии веру в светлое будущее человечества. Что, однако, нисколько не помешало ему в переломном августе девяносто первого первым положить на стол партийный билет и стать убежденным демократом. Словом, как говорили древние: «Tempora mutantur, nos et mutamur in illis…»[1]1
  Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).


[Закрыть]

Новая власть по достоинству оценила мужественный поступок Виталия Сергеевича, доверив ему сперва ответственный пост заместителя директора программ, а затем и короновав в полноправные директора. И опять-таки злые языки поговаривали, что занял Виталий Сергеевич свое нынешнее кресло исключительно благодаря профессиональному стукачеству и кабинетным играм. Ох уж эти пресловутые злые языки! Никак они не могут уразуметь, что настоящие опытные кадры остаются совершенно незаменимыми при любой власти.

Надо ли говорить, что был Виталий Сергеевич именно таким незаменимым человеком, которого настоятельно требовало занимаемое им высокое кресло? Опытным, разносторонне образованным, в меру либеральным. Под его чутким руководством выросла и приобрела широкую известность целая плеяда телевизионных талантов. В их числе была и знаменитая Вероника Некрасова, которую Виталий Сергеевич, по его собственному признанию, глубоко уважал и нежно любил. Но странное дело: сама Ника почему-то не отвечала ему взаимностью…

Войдя в кабинет, она довольно холодно поздоровалась с Виталием Сергеевичем, который, напротив, изобразил на лице самую любезную из своих улыбок.

– А, Вероника Арсеньевна! Милости просим…

Пока Ника изящной походкой неторопливо пересекала кабинет и усаживалась напротив в уютное кожаное кресло, господин директор, пользуясь защитными свойствами своих замечательных очков, откровенно и всесторонне ее разглядывал. Высокая и стройная, словно манекенщица, в узких черных брюках, такой же черной водолазке и модном, ослепительно белом пиджаке, Ника была не просто красива, но вызывающе сексапильна и, что уж греха таить, томительно вожделенна. В особенности потому, что среди многочисленных звезд, которых Виталий Сергеевич таковыми сделал, она единственная составляла исключение, наотрез отказавшись отблагодарить его подобающим образом. Но господин директор был убежден, что это всего лишь временная отсрочка, и при встрече неизменно выражал Нике свою особую симпатию.

– Совсем забыли меня, старика. Не зайдете. Не порадуете… – сокрушенно вздохнул Виталий Сергеевич.

«Хрен ты свое получишь, козел вонючий…» – неблагодарно подумала Ника. Уж скорее она ляжет с каким-нибудь простым осветителем, чем с этим благообразным мерзавцем.

– Вы меня вызывали? – по-прежнему холодно спросила Ника, положив ногу на ногу и как будто нарочно подчеркивая восхитительный изгиб своих бедер.

– Приглашал, – в шутку обиделся Виталий Сергеевич. – Вызывают у нас, главным образом, в суд или в ФСБ. Хотя и туда нынче, кажется, тоже приглашают… А у нас с вами, смею надеяться, искренне дружеские взаимоотношения, ха-ха…

Ника пропустила намек мимо ушей, давая понять, что никаких иных отношений между ними и не предвидится.

– Что ж, перейдем к делу, – скрыв разочарование, начал Виталий Сергеевич. – Я пригласил вас, уважаемая Вероника Арсеньевна, чтобы обсудить вашу последнюю телепередачу. От… – господин директор бросил рассеянный взгляд на лежавшую перед ним бумагу, содержание которой он, разумеется, знал наизусть, – от 20 мая сего года. Помнится, она называлась: «Кому на Руси жить хорошо»…

– А что, собственно, вам в ней не понравилось? – напрямую спросила Ника.

– Помилуйте, голубушка! – картинно всплеснул руками Виталий Сергеевич. – Материал замечательный! Так сказать, злободневный и актуальный. И вполне соответствует уровню вашего таланта… Нет, против видеоряда я ничего не имею. Но комментарий… Комментарий, простите, несколько одиозный. Я бы даже сказал: недопустимо резкий комментарий…

Нике и самой было ясно, что в своей последней передаче, где она со всех сторон показала народу отснятые под Москвой ультрамодерновые дворцы государственных мужей и преуспевающих «новых русских», она, мягко выражаясь, несколько переусердствовала. Хотя и не больше, чем обычно позволяли себе ее коллеги журналисты.

– От подобного материала у рядового зрителя может сложиться неадекватное впечатление, будто хозяева этих загородных домов все поголовно взяточники и казнокрады! А это, простите, явное преувеличение…

«Сам в таких же хоромах живешь, вот тебя и зацепило» – подумала Ника.

– Более того, – продолжал Виталий Сергеевич, – своим комментарием вы открыто подчеркиваете эту мысль, не придавая значения тому обстоятельству, что признать человека в совершении какого-либо преступления может только суд. И никто другой, даже если данное преступление и представляется ему абсолютно очевидным… Вы передергиваете, Вероника Арсеньевна. А это уже нарушение журналистской этики…

Ника зябко передернула плечами.

– Скажу больше, не будь я предельно занят и располагай возможностью отсматривать все готовые сюжеты, я просто обязан был бы снять с эфира вашу передачу…

По губам Ники скользнула ироничная усмешка. «Ах, какая трогательная ностальгия по цензуре!..»

Задетый за живое, Виталий Сергеевич снял очки и выразительно посмотрел ей прямо в глаза.

– Вы понимаете, Вероника Арсеньевна, как может быть расценен упомянутыми лицами ваш комментарий?

Ника вызывающе вскинула подбородок.

– И как же?

– Кле-ве-та, – подавшись вперед, по слогам внушительно произнес Виталий Сергеевич. – За которую, между прочим, предусмотрена уголовная ответственность по закону…

– Вы мне угрожаете? – в упор спросила Ника.

– Я вас предупреждаю, – не моргнув глазом, парировал Мостовой. – Предупреждаю, что впредь подобные двусмысленные сюжеты я буду своей властью снимать с эфира без вашего ведома. Снимать, независимо от вашей личной популярности у зрителей.

Ника почувствовала, что, если он произнесет еще хоть одно слово, она взорвется и выскажет в лицо этому респектабельному мерзавцу все, что на самом деле о нем думает.

Но Виталий Сергеевич, выдержав паузу, неожиданно сменил тон.

– Впрочем, я надеюсь, что с вашей стороны это был всего лишь досадный промах, – миролюбиво улыбнулся он, – который вы, конечно, не замедлите исправить.

– Каким образом? – смягчившись, поинтересовалась Ника.

– Сделав подобающее опровержение… Попросту говоря, я настоятельно советую вам в следующей передаче извиниться за допущенную бестактность и пояснить, что в данном сюжете вы, мягко выражаясь, ошибочно расставили акценты. И тем самым доказать, что отныне вы этого делать не будете…

– А как, по-вашему, я должна буду отныне делать свои передачи? – спросила Ника, чтобы уйти от прямого ответа.

– Полагаю, вы и сами это знаете, – пожал плечами Мостовой. – Но если вас интересует мое мнение…

И господин директор принялся велеречиво объяснять, какими он хотел бы видеть будущие передачи «Криминального канала». А поскольку давать советы он не только умел, но и любил, Ника за время этого затянувшегося монолога успела мысленно вернуться к плану спасения Люськиного сына.

– Вы меня слушаете, Вероника Арсеньевна? – неожиданно спросил Мостовой. – Вы понимаете, что и как вам нужно делать?

– Нужно звонить Чикаго, – вслух подумала Ника. И тотчас осеклась. – Да, Виталий Сергеевич. Я сделаю опровержение. Я вам это обещаю…

И, холодно попрощавшись с директором, решительно вышла из кабинета.

Шереметьево

Полдень

Прямо из аэропорта, не заезжая домой, Калашников поехал в прокуратуру.

У выхода из здания аэровокзала его, как и было обещано, поджидала высланная Тишайшим дежурная машина. Сидевший за рулем Вацек Щербаченя, молодой усатый шофер-белорус, увидев Калашникова, приветливо помахал ему рукой.

– Здароу, начальник! – улыбнулся он и протянул Виталию жилистую крепкую руку. Прожив в Москве без малого десяток лет, Щербаченя, как и большинство его земляков, так и не сумел избавиться от своего характерного бульбашского акцента. – Ну як ано? Усе добра?

– Добра, добра, – передразнивая его, ответил Виталька.

– А як табе мурманские дзеуки?

– Клевые девки! Просто атас! – усмехнулся Калашников. И в подтверждение своих слов сделал красноречивый жест, изображая необъятный размер грудей поморских девок.

Щербаченя, слывший большим любителем прекрасного пола, завистливо причмокнул.

– Ну сядай. Паедзем до Цара-батюшки…

В дороге Виталий делился с шофером своими впечатлениями от Мурманска и тамошних девок, которых, к слову сказать, не только пощупать, но даже разглядеть толком не успел. А сам между тем напряженно думал о своем.

Отправляясь в очередную командировку, он и не предполагал, что вернется в Москву несолоно хлебавши. Такого с ним еще не случалось. До сих пор, куда бы Калашников ни поехал, ему неизменно удавалось накопать исчерпывающую «информацию к размышлениям», как выражался Тишайший. И если не окончательно распутать порученное дело, то хотя бы сдвинуть его с мертвой точки.

Однако на сей раз у Витальки приключился облом. Тем более необъяснимый и досадный, что дело, по которому он гонял в Питер и Мурманск, представлялось на первый взгляд относительно пустяковым. Но это только на первый взгляд.

Дело же заключалось в следующем. На имя генерального прокурора было получено письмо от безутешной пенсионерки из Питера, у которой несколько месяцев назад при довольно странных обстоятельствах был убит сын, отставной военный моряк, капитан второго ранга, живший вместе с семьей в Мурманске. Из письма следовало, что региональная прокуратура, куда в конце концов попало это дело, по непонятной причине всячески тормозит ход расследования и не дает старушке окончательного ответа: кто и почему убил ее единственного сына? Одним словом, обычная жалоба, каких в прокуратуре немало получали со всей России. Разобраться с этим делом Рощин и поручил Витальке.

Итак, что же случилось? Да, в сущности, заурядная история. На исходе февраля во дворе собственного дома, в одном из микрорайонов Мурманска, был обнаружен труп отставного капитана Северного флота Алёнушкина Л. А. По заключению экспертов, убийство произошло поздно вечером накануне, и присыпанное выпавшим за ночь снежком тело до утра пролежало на морозе. Убит капитан был, скорее всего, при помощи обычного кухонного ножа. При этом бесследно исчезли его «дипломат» и бумажник. А поскольку никаких конкретных улик на месте преступления обнаружить не удалось, неизбежно возникало предположение, что убийцей капитана мог оказаться кто угодно: например, обнищавший уголовник, какой-нибудь местный алкаш либо даже подросток, которому срочно понадобились деньги. А деньги, к несчастью, у отставного капитана были, ибо он работал консультантом в филиале крупной коммерческой организации при местном пароходстве. Словом, все однозначно указывало на то, что это было заурядное убийство с целью ограбления. И после двух месяцев безрезультатного расследования именно к такому выводу и склонялась региональная прокуратура. Нетрудно было предугадать, что в самое ближайшее время дело неминуемо будет закрыто и предано забвению. И возможно, так бы оно и случилось, не вмешайся со своей жалобой престарелая мать убитого…

Ознакомившись с затребованным из Мурманска кратким содержанием дела, Калашников пришел к выводу, что ему следует избрать нередко применявшуюся в подобных случаях так называемую «гоголевскую» тактику. Попросту говоря, следователь-ревизор прибывал из Москвы инкогнито и без лишнего шума на месте производил дознание. Разумеется. Виталька сначала посоветовался с Тишайшим и, получив его согласие, в начале мая отправился в очередную командировку.

Однако вместо того чтобы, как водится, сразу лететь на место преступления, то есть в Мурманск, Виталька решил предварительно навестить безутешную старушку, которая проживала в Питере на знаменитой Бассейной улице. В своей работе он вообще предпочитал использовать в основном нетрадиционные методы. И чаще всего это приносило ему удачу.

Поначалу так вышло и теперь. Пообщавшись с гражданкой Аленушкиной Варварой Степановной, Виталька тотчас взял на заметку некоторые весьма любопытные факты. Профессиональное чутье не обмануло его: дело казалось пустяковым только на первый взгляд. А если копнуть поглубже…

И Виталька копнул. Целую неделю ошивался в Мурманске. Сначала инкогнито, а затем и официально. Опросил десятки людей. Обошел множество различных организаций атомных подводных лодок в соседнем Североморске. Но, к полному своему изумлению, так ничего и не раскопал. Или почти ничего. Вот тебе и заурядное убийство.

И теперь, живописуя истекавшему завистливой слюной Вацеку Щербачене прелести мурманских девок, Виталька напряженно думал о предстоящем разговор с Тишайшим. Рощин, как никто другой, верил в него и уж наверняка не ждал, что Калашников «порадует» его полнейшим обломом. Эх, была не была, решил Виталька. Придется смириться с поражением на первом этапе. (Ход всякого своего расследования он воспринимал как очередной этап мотоциклетных гонок.) Не все же ему ходить в фаворитах. Когда-нибудь надо побывать и темной лошадкой…

Большая Дмитровка. Генпрокуратура РФ

– Привет, Надюшка! – войдя в приемную, приветствовал он миловидную и скромную секретаршу Рощина. – Мать честная, какая ты сегодня красавица! – развел руками Виталька. – Не иначе влюбилась?! – Наденька поневоле залилась краской. – Значит, опередили меня… Эх, не гулять мне на нашей свадьбе! – Секретарша надула губы и смущенно отмахнулась. – Царь у себя? – склонившись к ней, спросил Калашников.

– У себя. Только у него этот… – Расправив плечи, Наденька изобразила на лице надменную гримасу.

– Корнейчук? – Виталька брезгливо поморщился. Он не любил советника юстиции Корнейчука.

– Ну до чего ж противный, – посекретничала Наденька. – Никогда первым не поздоровается…

– Это точно, – согласился Калашников. – Знаешь что, ты ему в следующий раз, когда зайдет, фигу под столом показывай…

Девушка невольно захихикала.

– Смешной вы, Виталий Витальевич…

– Сколько раз говорил – Виталий. Просто Виталий.

– Кхе – кхе… Надюша! – вдруг раздался по селектору деловитый голос Тишайшего, услышав который Калашников тотчас вытянулся по стойке «смирно».

– Слушаю, Алексей Михайлович, – давясь смехом, ответила Наденька.

– Там Калашников еще не пожаловал?

– Пожаловал… То есть уже приехал! – поправилась девушка.

– Давай его сюда! – распорядился Царь-батюшка.

Виталька обреченно вздохнул:

– Ну вот, сейчас меня сечь будут…

Вопреки ожиданиям, Рощин встретил его добродушной улыбкой и крепким рукопожатием.

– С возвращением, голуба моя… Приятно видеть тебя, э… похожим на человека.

Виталька шутливо смахнул пылинку со своего модного костюма, который он со скрипом напялил на себя исключительно по случаю командировки.

Сидевший у окна советник юстиции Корнейчук, пожилой лысеющий мужчина, похожий на памятник самому себе, лишь снисходительно кивнул вошедшему.

– Ну что же, Владимир Николаевич, – обратился к нему Тишайший, – стало быть, так и порешим?

– Воля ваша, Алексей Михайлович, – вставая, отозвался монумент. – Хотя я на вашем месте не стал бы повторно ворошить это дело. Все и так ясно… Честь имею, господа, – на старорежимный манер кивнул он обоим и вышел из кабинета.

Рощин и Виталька понимающе переглянулись.

– Чего заходил-то? – шепотом спросил Калашников, точно советник юстиции подслушивал за дверью.

Алексей Михайлович неопределенно пожал плечами.

– Так, всякая чепуха… А еще тобой, между прочим, интересовался. Все допытывался, все вынюхивал: зачем это Калашников поехал в Мурманск? Ведь дело-то пустяковое, а?

– Пустяковее не бывает, – усмехнулся Виталька.

Но Рощин, положив ему руку на плечо, предложил:

– Вот что, голуба. Давай-ка мы с тобой на свежий воздух выйдем. Засиделся я что-то. Перекусим чего-нибудь. Ты ведь с дороги еще, конечно, ничего не ел? А заодно и расскажешь мне про свою заполярную одиссею…

…Наскоро перекусив за столиком открытого кафе, собеседники прошли в расположенный по соседству с прокуратурой небольшой сквер, где и уселись на скамейку в тенечке. Место как нельзя лучше подходило для уединенной беседы. Навевая прохладу, уютно шелестел фонтан. Непринужденно резвились дети и беседовали отдыхающие. Какая-то старушка в белом платочке кормила хлебом стаю голубей. На соседней скамейке, накрыв лицо «Независимой газетой», мирно почивал бомж. А чуть в стороне, возле здания бывшего Института марксизма-ленинизма, в позе роденовского мыслителя сосредоточенно восседал на постаменте мраморный Ильич с глянцевитой розовой лысиной.

– Что ж, Виталий, – задумчиво сказал Алексей Михайлович, – нечто подобное я и предполагал, когда вкратце ознакомился с этим делом…

– Выходит, и вам убийство капитана показалось вовсе не случайным? – заметил Калашников, довольный тем, что оказался не одинок в своей догадке.

– Случайного, голуба моя, в жизни вообще ничего не бывает. Это мое глубокое убеждение… Ну да ладно. А теперь выкладывай все по порядку. Значит, сначала ты отправился в Питер?

– Ясное дело. Надо же было познакомиться с Варварой Степановной. Замечательная, я вам доложу, старушка. Как говорится, из бывших. Самой восемьдесят один год, а память как у архивариуса…

– И что же тебе рассказала эта замечательная старушка?

– Сначала я попросил ее показать мне фотографии. Хотелось взглянуть на этого капитана с детства и до последних лет жизни.

Алексей Михайлович согласно кивнул. Он и сам бы поступил точно так же.

– Ну и как впечатление?

– Судя по глазам, хороший был человек. Абсолютно честный и порядочный. В молодости, между прочим, просто красавец. Такого в царский мундир одеть – запросто сошел бы за великого князя…

– Да уж, ты у нас известный физиономист, – усмехнулся Рощин. – А как насчет, так сказать, внутреннего облика?

– По словам матери, с детства был отчаянный правдолюбец. Человек откровенный и принципиальный. Лжи, фальши, подлости буквально не выносил. И всю жизнь от этого мучился.

– Неудивительно, – вздохнул Алексей Михайлович.

– Служба давалась ему нелегко. Сами знаете, начальство таких не очень-то жалует. Но дослужился до капитана второго ранга. Хотя со своими способностями вполне мог бы стать адмиралом. Имел несколько правительственных наград… Я потом с его сослуживцами беседовал. Они полностью подтвердили слова матери. И вообще, очень хорошо отзывались.

– А чем занимался после отставки?

– Консультантом работал в филиале концерна «Балт-Эко» при Северном морском пароходстве. Любопытнейшая, прошу заметить, организация. Контора находится в Питере, на Невском, а филиалы охватывают почти весь Северо-Западный регион. Формально специализируется на очистке морских акваторий и портов от металлолома и списанных судов. Так сказать, борется за экологию. А на деле – типичная коммерческая лавочка с огромной сферой деятельности. В основном, как мне кажется, незаконной. Но здесь особый разговор…

– И как же он там оказался, такой честный и принципиальный? – удивился Алексей Михайлович.

– Мать говорит, они его сами пригласили. Огромные деньги получал. Я проверил: оклад действительно был очень высокий. А обязанности при этом скорее символические.

– Значит, сидел для отвода глаз…

– Именно! – подтвердил Виталька. – Человек с такой репутацией – лучшая ширма для любых темных делишек!

– Неужели он не подозревал, чем на деле занимается эта любопытная лавочка? – скептически заметил Тишайший.

– Поначалу, возможно, и не подозревал. Тем более что к своим аферам они его наверняка не подпускали. Но со временем, очевидно, что-то обнаружил…

Алексей Михайлович одобрительно кивнул. Мол, соображаешь, голуба.

– Ну это пока только предположения, – вздохнул Виталька.

– А личная жизнь как у него складывалась?

– Женат был дважды. Первая супруга умерла десять лет назад. Через два года женился снова. Детей двое. От первого брака сын. Сейчас на Дальнем Востоке служит. Тоже военным моряком стал. От второго – дочь, Машенька. Восемь лет. Школьница… Жена мне понравилась. Молодая, красивая, обаятельная. Работает учительницей младших классов… По ее словам, жили с мужем душа в душу.