Текст книги "Железный марш"

Автор книги: Алексей Мысловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

– А дома как обстановочка?

– Несмотря на высокие заработки, довольно скромная. Хотя все необходимое в квартире есть. Между прочим, капитан на досуге занимался живописью. Отличные акварели писал. Вполне мог бы стать профессиональным художником…

– Ясно, – кивнул Алексей Михайлович. – Стало быть, порядочный человек. Безупречный служака. Образцовый семьянин. Врагов наверняка не было… И вдруг становится жертвой загадочного убийства?

– В том-то и дело, что загадочного! – подтвердил Виталька. – Сплошные загадки. Вот, к примеру, первая: накануне убийства Аленушкин, как обычно, ездил в Питер…

– Как обычно?

– Жена говорит, мать очень любил. И раз в месяц непременно ее навещал.

– Ну и что же тут загадочного?

– А вот что. По словам матери, в последний свой приезд капитан явно был чем-то взволнован. Заметно нервничал. Отвечал невпопад. Оставив у матери «дипломат», съездил куда-то по своим делам. Через несколько часов вернулся, пообедал и ближе к вечеру начал снова собираться в дорогу…

– Как же это, он ведь только что приехал!

Виталька многозначительно развел руками. Вот, мол, и первая загадка.

– Потом внезапно позвонила по межгороду его жена. Сказала, что у дочери высокая температура и она ужасно за нее боится… Аленушкин был сильно расстроен. Мать говорит, сын долго просидел на кухне один. Все о чем-то думал. Затем дал ей небольшое поручение, простился и срочно вылетел в Мурманск. А на следующий вечер его убили…

– И что же это было за поручение? – поинтересовался Алексей Михайлович.

Но Виталька жестом попросил его не спешить.

– А теперь перейдем к убийству. Следствие, как вы знаете, остановилось на том, что убили капитана с целью ограбления. По заключению экспертов, обычным кухонным ножом. Убили подло – ударом в спину. Никаких сколько-нибудь серьезных улик на месте преступления не обнаружили. А по-моему, никто их толком и не искал. И вообще, у меня создалось впечатление, что это дело с самого начала активно пытались спустить на тормозах. И кому-то это было крайне необходимо…

– Ну а факты, – перебил Рощин. – Факты у тебя имеются?

– Фактов, к сожалению, нет, – нахмурился Виталька. – Но кое-какая информация к размышлению есть. А впрочем, судите сами… В Мурманске я, как мы и договаривались, появился не сразу. В первые три дня прощупывал почву: опросил жену, сослуживцев, знакомых. В «Балт-Эко» заглянул. Солидная, я вам скажу, контора. Но по большому счету, почти ничего не вычислил. А вот меня, похоже, сразу вычислили…

– Неужели хвост?! – насторожился Алексей Михайлович.

– Он, родимый. По пятам за мной ходил. Прямо от аэропорта. И не «шестерка» какая-нибудь, а настоящий профессионал. Уж я в этом толк знаю… В общем, пошарил я по городу и окрестностям. Потом нагрянул в УВД. Так, мол, и так. Я к вам из Москвы с приветом, здрасте… А они мне: вот и славненько. А мы, говорят, на днях убийцу взяли. И приводят мне мужичка. Щупленького такого забулдыгу. Дерюгин его фамилия. В прошлом дважды судимый. Прописан в области. Оказалось, в день моего приезда задержали его на толкучке с «дипломатом» убитого. Продать пытался. Разумеется, начали колоть. Ну он им все как на духу и выложил. Мол, убил капитана из корыстных побуждений. Попросту говоря, на выпивку не хватало. Сам он в это время у сестры гостил. Тоже алкоголичка. Живет в соседнем доме. Ну а когда жажда замучила, прихватил кухонный ножичек и подкараулил во дворе первого встречного…

– Удачно подкараулил, – заметил Алексей Михайлович. – Даже следов не осталось.

– Да что там следов! – оживился Виталька. – Я потом с патологоанатомом втихаря посекретничал. И он мне однозначно заявил, что такой удар мог быть нанесен только профессионалом. И в придачу человеком большой физической силы.

Рощин задумчиво покачал головой, будто именно этого и ожидал.

– Ну а ножичек?

– Видел я его. Здоровенный такой тесак. У сестры Дерюгина на кухне нашли. Вымытый, вычищенный. У нее же в квартире и бумажник капитанский оказался. Одним словом, следствие закончено – забудьте…

– А сам этот, как его… Дерюгин? Ты его допрашивал?

– Обижаете, начальник. Да я его мигом расколол! Убивец даже не помнит, с какой стороны свою жертву бил – спереди или сзади. Капитан здоровый был мужик. И чтобы справиться с ним, у этого ханурика попросту силенок бы не хватило. Вот тебе и «чистосердечное признание»…

Алексей Михайлович понимающе кивнул. Ему не нужно было долго объяснять, что все это могло значить.

– Но должна же быть хоть какая-то зацепочка? – вслух подумал он.

– Есть зацепочка, Михалыч, и не одна, – усмехнулся Виталька. – В общем, перехожу к самому главному. Первое: по словам жены, в последние месяцы перед гибелью капитан начал вести себя странно. Постоянно задерживался на работе. Домой возвращался затемно. Много разъезжал на своей машине по региону. Якобы в командировки. Стал нервный, подозрительный, скрытный. Чего раньше за ним не водилось. Она поначалу думала, любовницу себе завел. Только бабу не обманешь. Поняла – дело не в любовнице. Пыталась расспросить напрямую. Капитан только отнекивался. Мол, ничего особенного…

– Ты полагаешь, что-то искал? – предположил Алексей Михайлович.

– И не исключено, что нашел! – уверенно заявил Виталька. И продолжил: – Второе: накануне своей поездки в Питер Аленушкин неожиданно уволился из «Балт-Эко». – Рощин изумленно вскинул брови. – По словам жены, рассчитался за один день. Причем даже для нее это оказалось полнейшей неожиданностью… Третье: улетая обратно в Мурманск, поручил матери передать кое-что своему другу детства. Был у него такой: некто Ровнер Семен Самуилович. Мать говорит, соседкин сын. Росли они в одной коммуналке. Теперь большим человеком стал. Банк у него свой на Лиговке. «Норд-вест» называется.

Алексей Михайлович невольно покачал головой.

– И правда большой человек. И что же твой капитан велел ему передать?

– А вот это полная загадка. Мать сказала дословно: «Коробочка в целлофане, клейкой лентой заклеена. Плоская такая, вроде пудреницы, только побольше. А еще конверт. Тоже заклеенный. На нем Ленечка написал: «С. С. Ровнеру лично руки».

– Вроде пудреницы, говоришь, – вслух подумал Рощин. – Что же это могло быть? Может, портсигар?

Калашников безнадежно взмахнул рукой.

– Тут сколько угодно вариантов… Но несомненно, в коробочке было что-то важное. Так ей сказал сам капитан: «Дело чрезвычайной важности».

– Почему же в таком случае он сам не передал ее этому банкиру?

– Либо не успел. Либо боялся засветиться…

– Ты полагаешь, за ним тоже следили?

– Я в этом уверен! Коробочку мать передала адресату на следующий день. Съездила в банк и вручила лично в руки. А между тем в самой квартире в это время был… обыск! – Рощин взволнованно пригладил на макушке редеющие волосы. – Тихий такой, аккуратный шмон. У нее ведь каждая вещь десятки лет на одном месте прописана. Так что заметить его было нетрудно. Старушка говорит, ничего не пропало. Но проверили все: даже грязное белье в тумбочке…

– Стало быть, снова поработали профессионалы. Что же они искали, неужто эту пудреницу?

– Думаю, именно ее. И не забывайте: убит Аленушкин был в тот самый вечер.

– Загадка за загадкой, – нахмурился Алексей Михайлович. И, помолчав, продолжал думать вслух: – Что же он такое замыслил? Почему нервничал? Кого опасался?.. Постой, постой, ты говоришь, что из Питера он как будто еще куда-то собирался ехать?! Эх, знать бы куда? Это могло бы хоть что-нибудь прояснить…

Виталька самодовольно усмехнулся. Свой последний, и единственный, козырь он предусмотрительно приберег напоследок.

– А вот куда, – сказал он и, раскрыв «дипломат», протянул Рощину неиспользованный железнодорожный билет.

– СВ… 25 февраля… Москва… – вслух прочитал тот.

Собеседники выразительно переглянулись.

– Где ты его откопал? – не веря своим глазам, удивился Алексей Михайлович.

– Это не я. Это Варвара Степановна… Уезжая от нее, Аленушкин так торопился, что забыл на столе книгу. Воспоминания современников об Анри Руссо. – Рощин нетерпеливо кивнул. Он и сам любил картины этого гениального самоучки. – Мать нашла ее и поставила на полку. А недели две назад решила почитать. Открыла – а там вместо закладки этот самый билет. Видать, тот, кто у нее в квартире шмонал, книжками не очень-то интересовался. Зато она сразу смекнула, что это важная находка. Умная старушка. Одно слово – из бывших…

– А вот это уже серьезно, – продолжая изучать билет, произнес Рощин. – И наводит на определенные мысли. – На лице его появилась одобрительная улыбка. – Ну вот, а ты говоришь, полный облом. Ай да Калашников. Ай да сукин сын…

Увлеченные разговором собеседники не заметили, что вскоре после того, как они покинули кафе, у ограды сквера тихо припарковался вишневый «жигуль» с затемненными стеклами. Как не заметили они и того, что сидевший в его сумрачном салоне мужчина все это время, прикрываясь газетой, держал в руке направленную на них забавную игрушку, в которой только специалист мог бы узнать новейшую модель миниатюрного дистанционного микрофона.

Им было шестнадцать. Возраст Ромео и Джульетты. Возраст первой любви. Эта любовь пришла к ним случайно – последствием такой же случайной встречи, оказавшейся для обоих роковой.

На первый взгляд между ними не было ничего общего. Она – дочь генерала. Девочка из той особой социальной среды, где будущее ребенка предначертано самим фактом его принадлежности к элите. А он – он даже толком не знал, кем был его отец. Мать, женщина легкомысленная и непутевая, попросту об отце не рассказывала. Лишь однажды мимоходом обмолвилась, что встретила его в Ялте во время отпуска. И что был он якобы иностранец… Сама она много лет проработала диспетчером в троллейбусном парке на Кутузовском. Жизнь вела беспорядочную и сына воспитала кое-как. Соответственно и будущее его изначально было непредсказуемым и туманным.

Встретились они во дворе того огромного сталинского дома возле Триумфальной арки, где она тогда жила вместе с отцом, по соседству с упомянутым троллейбусным парком. Был поздний майский вечер. Она возвращалась от подруги домой. Шла, как обычно, одна, ибо никогда и никого не боялась. В то время у них во дворе регулярно собирались рокеры. Целая орда моторизованных хулиганов, одним своим видом способных навести ужас на всякого добропорядочного гражданина. Соседи пытались с ними бороться: трусливо поругивали из окон, вызывали милицию. А тем все как с гуся вода… Свернув в темный двор, она вскоре наткнулась на стену из сгрудившихся мотоциклов, хозяева которых, заметив ее, сразу притихли, точно выбирая, что бы такое сотворить с этой запоздавшей и одинокой девчонкой? Другая бы на ее месте непременно бросилась наутек, наивно полагая, что сумеет убежать от мотоцикла. Но она поступила иначе. Она невозмутимо и уверенно прошла сквозь их железный строй, даже не повернув головы. И они ошалели от такой неожиданной смелости. Только один, спохватившись, развязно выкрикнул ей вослед:

– Девушка, вы е…..я хотите?

На что она, опять-таки не повернув головы, презрительно бросила:

– Конечно, хочу… Но не с таким мудаком, как ты!

Этой хладнокровной и откровенной фразой она сразила его наповал. Дружки-рокеры тотчас громогласно подняли незадачливого остряка на смех. А она спокойно ушла, благодаря своей находчивости избежав вполне серьезной опасности быть избитой, ограбленной, изнасилованной…

Но история на этом не закончилась. Потому что на следующее утро, отправляясь в школу, она неожиданно встретила у подъезда его. Скрестив руки на груди, он сидел верхом на мотоцикле и терпеливо поджидал свою обидчицу. Другая на ее месте немедленно убежала бы домой, под защиту родителей. Возможно, именно такой реакцией он бы и удовлетворился. Но она, увидев его, вдруг уверенно подошла и спросила напрямую:

– Тебе чего?

На сей раз он уже не растерялся и ответил так же откровенно и прямо:

– Трахнуть тебя хочу…

Это был вызов, и она его приняла.

Минуту-другую оба, как будто меряясь силами, пристально смотрели друг другу в глаза. Потом она с презрительной усмешкой неожиданно сняла с его головы фирменный шлем, напялила на свою и… решительно уселась за его спиной на мотоцикл. Несомненно, этот ее поступок оказался для него еще большей неожиданностью. И он, скорее машинально запустив мотор, тотчас вихрем рванул со двора.

Несколько часов они мчались как сумасшедшие. Сначала по городу, подгоняемые сверлящими трелями милиционеров и закладывая лихие виражи между шарахавшимися от них легковушками и троллейбусами. Потом – по какому-то загородному шоссе. Он нарочно выжимал из своего мотоцикла последние силы, бросал его из стороны в сторону, поднимал на дыбы. Он ждал, что, вымотанная этой сумасшедшей гонкой, она наконец сломается и закричит. И тогда он снисходительно остановится и просто бросит ее одну на дороге. Но она не сломалась. Намертво прижавшись к нему, она не издала ни звука, хотя у нее с непривычки кружилась голова и сердце рвалось из груди.

В конце концов, обессиленные, они свернули в лес и остановились на берегу небольшого озера, где он первым делом обернулся и настороженно взглянул ей в глаза. В них не было страха. И в эту минуту он невольно почувствовал к ней уважение.

Оба были чумазые и взмыленные. На зубах противно хрустела дорожная пыль.

– Искупаемся? – с ехидной усмешкой предложил он, зная, что у нее нет купальника.

Вместо ответа она принялась невозмутимо расстегивать блузку…

Они стояли на берегу – нагие и юные, словно Дафнис и Хлоя, – и бесстыдно разглядывали друг друга. Оба еще не знали любви, но старались этого не выдавать. Она видела, как перед лицом ее волнующей красоты в нем поневоле пробуждается желание, как поднимается и крепнет его мужская сила, видела это впервые и не отводила глаз. И не в силах справиться с собой, он смутился и первым полез в воду. Улыбнувшись, она грациозно последовала за ним.

Они плавали в обжигающей ледяной воде наперегонки, хохотали, плескались солнечными брызгами. Потом, выбравшись на берег, бросились на разогретый песок и долго затаив дыхание смотрели друг на друга как завороженные. Они больше не были непримиримыми соперниками. Они были просто невинными детьми, вставшими на путь познания. Смущенно улыбнувшись, он осторожно коснулся ее груди. С волнением ощутил ее прекрасную нежную упругость. Чуткими пальцами сдавил набухший розоватый сосок. Закрыв глаза, она ласково погладила его по щеке, а затем медленно скользнула ладонью ему в пах. Их губы встретились. Влажные тела переплелись. Руки нетерпеливо изучали потаенные места друг друга… Им было так хорошо вместе на залитом солнцем берегу безымянного лесного озера, что, позабыв обо всем, они несколько часов исступленно предавались любви, и только вечер заставил их разомкнуть объятия. Так началась для каждого из них эта первая незабываемая любовь.

Затем было еще немало таких же страстных и головокружительных встреч, отчаянных гонок по залитой лучистыми огнями ночной Москве, бесшабашных тусовок в каких-то бесшабашных компаниях… Но всему в этой жизни рано или поздно приходит конец. Она поступила в университет. Его, как водится, забрали в армию. И после этого их дороги разошлись. И немало лет они ничего не знали друг о друге…

Как-то раз, уже будучи ведущей популярной телепередачи, Ника собиралась снимать очередной репортаж об организованной преступности. Договорившись с нею через посредников, один из крупных мафиозных авторитетов любезно согласился дать «Криминальному каналу» интервью, разумеется сохраняя инкогнито. Нике было известно лишь, что среди своих «коллег» он прославился изрядной крутизной и дерзким размахом незаконных махинаций, за что и получил весьма красноречивую кличку Чикаго. При этом внешне вел вполне респектабельную жизнь хозяина крупного коммерческого предприятия. Каково же было ее удивление, когда, встретившись в условленном месте со своим собеседником, она неожиданно узнала в нем свою первую любовь! Конечно, никакого интервью у них в тот раз так и не вышло. А вышел долгий и откровенный ночной разговор в загородном доме Кости-Чикаго в подмосковных Снегирях.

От прежнего бесшабашного подростка к тому времени не осталось и следа. Костя поправился, заматерел, лишь в глазах сохранились зарницы озорного мальчишеского блеска. Жизнь, как и следовало ожидать, отнюдь не баловала его. После армейской учебки Костя попал в Афган. Сражался с духами под Кандагаром и Гератом. Был ранен. Получил какую-то медальку… Домой он вернулся совершенно другим человеком. Костя окончательно убедился, что жизнь – полное дерьмо. А люди делятся на две неравных категории – волки и овцы. И если не хочешь, чтобы с тебя до смерти заживо сдирали шкуру, необходимо стать волком и никого в этой жизни не жалеть…

После этой ночи они начали изредка перезваниваться. Хотя продолжением их былой любви она так и не стала. Оба жили совершенно в разных мирах и прекрасно это понимали. Ника не смогла принять нового Костю – Костю-Чикаго. Но и забыть его прежнего тоже не смогла. Для нее он навсегда остался первым мужчиной. Как и она для него – первой женщиной. А такое не забывается. Никогда.

И сегодня, лихорадочно ломая себе голову над тем, как она могла бы помочь Люське, Ника вспомнила о Косте-Чикаго. Но вспомнила, конечно, не сразу. Сначала она намеревалась позвонить кому-нибудь из своих друзей. Например, Славке Половцеву – классному оперу из МУРа. Или Витальке Калашникову из Генпрокуратуры. Наконец, Девяткину, своему второму бывшему мужу – инструктору Федерации рукопашного боя. Были и еще надежные ребята, которых при необходимости она могла поднять на ноги… Но, всесторонне обдумав ситуацию, Ника в конце концов пришла к выводу, что клин надо вышибать клином. И решила, что наиболее подходящим человеком для спасения Люськиного сына является именно Костя. Ее первая любовь.

Разыскать его Нике удалось без особого труда. Как и всякий уважающий себя деловой человек, Костя был обладателем мобильного телефона, с которым почти не расставался. В крайнем случае, Ника могла «накапать» ему свое сообщение на пейджер, номер которого тоже был ей известен.

Выйдя от Мостового, она тотчас рванула по коридорам к ближайшему бару, одному из немногочисленных мест в напичканном передающей аппаратурой Останкинском телецентре, где было возможно без помех принимать сигнал мобильного телефона. Взяла бокал апельсинового сока, уселась в уголке и принялась названивать Косте. К счастью, в баре почти никого не было и Ника смогла говорить свободно.

– А, это ты, – внушительно пробасил Чикаго. – Ну привет, привет…

Зная, что Костя был человек занятой, Ника в двух словах объяснила ему ситуацию.

– Не понял, – угрюмо буркнул он. – Ты что, меня за мента держишь? Есть же у тебя кореша на Петровке? Вот им и звони. – Костя равнодушно зевнул в трубку. – И вообще, я благотворительностью не занимаюсь…

– Пойми, речь идет о жизни ребенка, – дрогнувшим голосом настаивала Ника. – Пожалуйста, Костик, я тебя очень прошу. Ты один можешь это сделать…

Падкий на лесть, о чем Ника знала, Чикаго несколько смягчился.

– Ну ты стерва, – усмехнулся он, на свой манер отвесив ей комплимент. – Всегда без мыла в ж… влезешь… Ладно, попробуем выцарапать этого лягушонка…

Встречу Костя назначил ровно на два часа у себя в офисе, что было для Ники весьма кстати. За оставшееся время она успела благополучно решить свои неотложные студийные проблемы и в назначенный час вместе с Люськой примчалась на Профсоюзную, где в одном из зданий бывшего НИИ Чикаго арендовал целый этаж под свою контору.

Офис акционерной компании «Клондайк» производил неотразимое впечатление. Десятки кабинетов. По меньшей мере сотня людей. И все заняты делом. Обстановка и оборудование… Впрочем, это отдельная тема. Одним словом, сразу чувствовался настоящий размах. И едва ли кому-то могло прийти в голову, что хозяином всего этого был самый настоящий мафиози. Ничего не поделаешь, время такое: мафиози похожи на бизнесменов, бизнесмены – на мафиози, а остальные, то есть просто честные люди, как всегда, похожи на дураков…

Костя встретил их в своем роскошном кабинете чрезвычайно гостеприимно. Деловитый и представительный, точно заправский премьер-министр, в стильном костюме-тройке от Версаче (в отличие от большинства своих «коллег» Чикаго принципиально не состоял членом «ордена красных пиджаков»), с огромной золотой печаткой на безымянном пальце, он нежно поцеловался с Никой; снисходительно кивнул жалкой и растерянной Люське, которую невольно затрясло от одного вида собравшихся здесь бритоголовых молодцов в одинаковых черных костюмах и с одинаково каменными лицами. От страха у Люськи едва не отнялся язык, так что Нике буквально пришлось вытягивать из нее каждое слово.

– Как, говоришь, их старшего звали? – скривившись, переспросил Костя.

– Ну у которого Вадим деньги занимал?! – уточнила Ника.

– Н-не з-знаю, – с трудом пробормотала Люська. – Они… Они его называли Ж-жмурик…

Чикаго небрежно прищелкнул в воздухе пальцами.

– Степа, разберись, что это за козел и на кого работает, – коротко распорядился он.

Один из бритоголовых молча кивнул и вышел из кабинета.

– Щас, дамочка, все утрясем, – успокоил Костя трясущуюся Люську. И, тотчас забыв о ней, обратился к Нике: – Ну и стерва же ты, Вика, – усмехнулся он. Так Костя называл ее в пору их былой любви. – Ладно, пойдем, я тебе своих новых селедок покажу…

Взяв Нику под руку, Чикаго провел ее в соседнее помещение, где находилась его святая святых и куда обычно допускались только избранные. У всех попадавших сюда людей поначалу отвисала челюсть от изумления. Впечатление было такое, будто ты неожиданно угодил в царство Нептуна. Всю стену этой большой и затемненной комнаты занимал огромный искусно подсвеченный аквариум, в котором среди струящихся водорослей, игрушечных гротов и затонувших кораблей плавали экзотических форм и фантастических расцветок обитательницы океанских коралловых рифов. Трудно даже представить, сколько могла стоить одна из этих удивительных рыбок, которых Костя нежно любил, куда нежнее, чем представителей гнусной человеческой породы. А равно и содержание целого штата доверенных лиц, которым был поручен трепетный уход за ними… Как это ни покажется странно, безжалостно крутой Чикаго с детства нежно любил рыбок и был заядлым аквариумистом. Но лишь в последние годы, сколотив изрядный капитал, смог в полной мере отдаться своему давнишнему увлечению.

– Вот она, родимая, – самозабвенно пояснил Костя, показывая Нике свое очередное приобретение. И произнес какое-то мудреное латинское название рыбьей породы. – Вчера только доставили самолетом. – Красотка, правда? Ах ты моя девочка… Одно плохо: в неволе долго не живут. Приходится заказывать новых… – сокрушенно вздохнул рыболюбивый мафиози.

Насладившись экзотическим зрелищем, Ника наконец затащила его обратно в кабинет, где уже появился расторопный Степа.

– Ну, клиент созрел? – небрежно осведомился Костя.

– Измайловские они. На Махмуда работают, – невозмутимо доложил Степа. И, склонившись к шефу, добавил что-то конфиденциально.

– Вот с-суки, – злорадно прошипел Чикаго. – Совсем оборзели, на хрен. Ладно, вызывай тачку, поедем разбираться…

Покидая офис вслед за Костей и его угрюмыми молодчиками, Ника ободряюще подмигнула Люське. Мол, я же говорила, что все будет в порядке.

Район метро «Семеновская»

– Слышь, Жмурик! А короеда этого кормить будем? – прорезался из кухни жадно чавкающий, развязно-гнусавый голос Мухи. – Со вчерашнего дня ведь ничего не жрал! Еще копыта откинет…

Жмурик, он же Саня Жмуркин из Барнаула, невысокий смуглый крепыш лет двадцати пяти, с отвисшей нижней губой и обильно волосатой грудью, скорчил в ответ презрительную гримасу.

– Хрен ему! Пусть сидит на диете. – И, самодовольно усмехнувшись, добавил: – Пока его мамка нам дарственную не подпишет…

– Думаешь, подпишет? – с набитым ртом, невнятно прогундосил Муха, он же Борик Мухин из Воткинска.

– Куда ж она денется? А будет тянуть – возьмем за ж… братву созовем и еще раз по полному кругу пропустим…

Впрочем, Жмурик был убежден, что столь крутые меры уже не понадобятся. Необходимая подготовительная работа была успешно проделана. И теперь оставалось только ждать и отрываться на досуге.

И Жмурик отрывался. Сегодня с утра он даже не вылезал из постели. Так и валялся нагишом, курил, слушал музыку, потягивал баночное пиво. А чтобы Жмурик ненароком не заскучал, его развлекала тощая белобрысая путанка с козьими сиськами, снятая накануне возле ближайшего бара. Девка была молодая, горячая и трудилась на совесть. За ночь она успела неоднократно обслужить всю компанию. Потом маленько вздремнула. А продрав зенки, снова принялась обслуживать Жмурика. Беда только – после бессонной ночи тот был явно не в форме. Но белобрысая не сдавалась. Стоя на четвереньках у него в ногах, она своим большим ртом настойчиво пыталась вдохнуть в него новые силы. И похоже, это начинало ей понемногу удаваться. Вальяжно раскинувшись на смятой простыне, Жмурик откровенно кайфовал. Одним словом, кино. И никакого видака не надо.

Тем временем Муха, бритый, с квадратным затылком, похожий на шкаф, закончив трапезу, свалил в большую, расписанную полевыми цветами суповую тарелку все объедки – кусок полузасохшей пиццы со следами зубов, растерзанную, в лохмотьях, куриную ногу, половинку маринованного огурца с прилипшим к нему колечком лука, – плеснул в стакан с недопитой водкой немного прокисшего молока из найденного в холодильнике пакета и со всем этим отправился в отделенную от спальни фанерной перегородкой темную каморку, именуемую «тещиной комнатой», где вместе с хозяйским хламом находился под замком их маленький пленник.

Когда он появился в дверях, Жмурик с протяжным стоном успел бурно кончить, а белобрысая, насладившись плодами своего труда, законно потянулась за пивом.

– Че это? – увидев компаньона, бросил слегка забалдевший Жмурик.

– Как – че? Жратва, – пояснил сердобольный Муха. – Ну его на хрен, еще загнется…

– В стакане, говорю, че?!

– Молоко… Не пивом же его поить, в натуре! – резонно заключил Муха. И принялся отпирать «тещину комнату».

Жмурик блаженно потянулся. Грубо вырвал у белобрысой недопитую банку пива. Отхлебнул немного. И выплеснул остатки путане на голову.

– Ну ты коз-зел, как я погляжу, – усмехнулся он, довольный своей шуткой.

– Сам ты козел, – обиделся Муха. – И вообще, вали отсюда! Теперь моя очередь…

– В крематорий твоя очередь, – съязвил Жмурик. – По льготному тарифу, ха-ха!

– Чего? – угрожающе загудел Муха.

– Че слышал! – оскалившись, внезапно огрызнулся Жмурик. – И защелкнись, пока Махмуд тебе яйца не оторвал! A-то я ему напомню, куда ты заныкал те четыре ящика… Понял?

– Понял, – уныло протянул разом поникший Муха и поплелся обратно на кухню.

– Ну, ты, – Жмурик небрежно толкнул в бок белобрысую, которая, отвалившись на подушку, смаковала честно заработанную сигарету с травкой. – Щас перекуришь и сделаешь ему минет, чтоб не обижался… Поняла, спрашиваю?

Путана молча облизнула приоткрытые губы.

В этот момент в дверь неожиданно позвонили.

– Слышь, Муха! Поди открой! – лениво распорядился Жмурик. – Видно, Серый уже от мамаши вернулся…

– Че-то рано, – недоверчиво заметил компаньон. И нехотя отправился открывать.

Заглянув на всякий случай в глазок, он с удивлением узрел на площадке одинокую, пришибленную Люську.

– Слышь, Санек! Это она сама! Явилась не запылилась…

Пока Муха возился с разбитым хозяйским замком, из спальни послышался самодовольный смешок Жмурика. Усмехнулся и Муха, довольный удачно провернутой операцией.

Потом обшарпанная дверь приоткрылась, и Мухе внезапно стало не до смеха. Потому что вместо злополучной мамаши в лицо ему безоговорочно глянул вороненый ствол «беретты», уперся Мухе под кадык и, едва не придушив, грубо припер его спиной к стенке.

Затем, получив рукояткой пистолета по голове, Муха замертво рухнул на пол. А в скромную двухкомнатную квартирку, в которой временно обосновалась компания Жмурика, уверенно вошли пятеро…

– Ну и дыра, – с отвращением заметил Чикаго, когда его белый «Мерседес-600» вкатился наконец в загаженный двор мрачного и безликого девятиэтажного хрущевского дома на проспекте Маршала Буденного. – Уж лучше в петлю, чем жить в таком доме…

В сумрачном подъезде удушливо воняло мочой. На сортирных, с облупившейся кафельной плиткой стенах красовались выразительные рисунки и надписи.

– Вот к чему приводит всеобщая грамотность, – съязвил Костя, осторожно втиснувшись со своими парнями в заплеванную кабинку подошедшего лифта.

В квартиру с ним отправились только двое. Но эти двое даже на первый взгляд однозначно стоили десятерых. Сам Чикаго ласково именовал их Болен и Лелек, в честь юных героев популярного в прошлом мультсериала. С опаской поглядывая на прижавшего ее к стенке лифта монументального громилу, с размахом плеч в косую сажень, Ника невольно подумала, что Костин Лелек был явной противоположностью своему тезке, сыну одесского еврея и ее верному ассистенту.

Оставив перед дверью одинокую Люську, Костя со своими ребятами и Никой предусмотрительно укрылись за углом. Впрочем, дверь им открыли весьма гостеприимно и охотно. Из чего можно было заключить, что Люську здесь несомненно ждали. С открывшим дверь дебиломордым качком Лелек разобрался тихо и виртуозно. Затем вслед за Костей визитеры не спеша прошли в квартиру.

В спальне обнаружились двое. Чем они тут занимались, ясно было, как говорится, с первого взгляда.

Увидев вошедшего, развалившийся на кровати волосатый мордастый обрубок судорожно дернулся и, бледнея на глазах, ошеломленно прошептал помертвевшими губами, точно ему неожиданно явился сам дьявол:

– Чикаго…

В первые минуты бедняга даже не сообразил прикрыть свой жалких размеров предмет мужского достоинства.

Бросив тяжелый взгляд на лежавшую рядом с ним голую шлюху («Наверняка ведь несовершеннолетняя», – подумала Ника), Костя небрежным движением пальцев спугнул ее, словно кошку, – брысь!.. Девчонка оказалась понятливой и без лишнего шума, пластаясь по стенке, сиганула в соседнюю, проходную комнату.

Тем временем Костя вразвалочку подошел к запертой на замок «тещиной комнате» и, рванув что есть силы хлипкую дверь, разом ее распахнул. В темноте среди разнообразного домашнего хлама, съежившись и забившись в угол, как затравленный щенок, сидел испуганный мальчик.

– Павлик! – истерически взвизгнула Люська и, растолкав Костиных громил – откуда только взялись силы? – бросилась к своему похищенному чаду.

– Мама… Мамочка! – захныкал несчастный ребенок. И оба, обнявшись, в два голоса зарыдали.

Волосатый обрубок на кровати между тем пришел в себя. Машинально прикрылся грязной простыней и, стуча зубами, жалобно заблеял: