Текст книги "Литература 2.0"
Автор книги: Александр Чанцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)
В совокупности эти произведения манифестируют якобы массовое (пенсионеры, милиция и армия у Ключаревой, студенты и отчасти военные у Прилепина) недовольство существующим режимом. И вновь приходится констатировать, что главным в изображении восстания становится не позитивная программа перемен и даже не политическая окраска претензий (почти одинаковых у антизападного популиста Сергея Доренко, нацбола Прилепина и близкой к анархизму Ключаревой), а претензии как таковые, что совсем не ново в русской культуре и было сформулировано по другому поводу еще Семеном Франком: «…веру этой эпохи нельзя определять ни как веру в политическую свободу, ни даже как веру в социализм, а по внутреннему ее содержанию можно определить только как веру в революции, в низвержение существующего строя. И различие между партиями выражало отнюдь не качественное различие в мировоззрении, а главным образом различие в интенсивности ненависти к существующему и отталкиванию от него, – количественное различие в степени революционного радикализма»[370]370
Франк С. Крушение кумиров // Франк С. Сочинения. М.: Правда, 1990. С. 118.
[Закрыть]. Аналогии сегодняшней Umsturzsituation[371]371
Термин М. Хайдеггера, обычно переводимый с немецкого как «ситуация переворота» или «критическая точка».
[Закрыть] со временем революции 1917 года не могут не внушать опасения, потому что «нигилистический морализм» как «основная и глубочайшая черта духовной физиономии русского интеллигента», состоящий в «отрицании объективных ценностей»[372]372
Франк С. Этика нигилизма // Франк С. Указ. изд. С. 87.
[Закрыть], свойственен большинству анализируемых произведений…
4. Власть чудесна и притягательна
«День опричника» Сорокина, удививший многих своей нарочитой простотой и отказом от большинства стилистических и концептуальных экспериментов, ранее свойственных этому автору, представляется все же не только логическим продолжением недавней «ледяной» трилогии, но и началом нового этапа в творчестве писателя[373]373
Повесть имела продолжение в виде книги «Сахарный Кремль» (М.: ACT; Астрель, 2008), а также стала поводом для «симметричного ответа» – М. Кононенко, известный в Интернете как Mr. Parker, выпустил в свет роман «День отличника» (М.: Фолио, 2008). Это не совсем пародия на Сорокина, скорее на те либеральные взгляды, что он, по мысли Кононенко, олицетворяет, – антиутопия в данном случае – это доведенный до абсурда мир либералов. Нефти нет (она продана на Запад за товары бытового обихода), восторжествовала Березовая революция, Кремль снесен, власть охраняют грузины, лучшей похвалой является выражение «истинный юкос» и даже МГУ теперь расшифровывается как Московский Гарвадский университет… Правда, сам Кононенко склонен считать свою книгу пародией на Сорокина и на то, как им репрезентируются либеральные воззрения: «…я хотел написать 1) смешную книжку, 2) утопию, 3) пародию на Сорокина. Разумеется, никаких политических задач я перед собой не ставил <…>» (Максим Кононенко: «Мои критики будут правы…»: Беседа с Д. Бавильским // Взгляд. 2007. 12 декабря (http://vz.ru/culture/2007/12/12/131311.html)). Впрочем, некоторые исследователи думают, что позиция самого Сорокина гораздо сложнее и ее нельзя считать однозначно либеральной: «По-видимому, Сорокин стремится дистанцироваться и от „силовиков“, и от „либералов“ в равной мере. Возможно, по аналогии с известной работой „Боруха Гросса“ – то есть Бориса Гройса, – рассматривающей сталинизм как огосударствленный авангард, он склонен видеть в „новейшем средневековье“ продолжение, а вернее, „коллективизацию“ постмодернизма. Правда, в отличие от Быкова, Сорокин не пытается выработать альтернативную идеологию, тем самым оберегая собственную позицию от идеологических соблазнов и ловушек» (М. Липовецкий – А. Эткинд. Возвращение тритона. С. 193).
[Закрыть].
Один день знатного опричника[374]374
Тема опричнины актуализируется не только у Сорокина: в «альтернативно-исторических» «Холопах» В. Казакова (Казаков В. Холопы: Роман-дурь. М.: ACT; Астрель; Владимир: ВКТ, 2009) в нашей стране (Сибруссии) действуют дворяне, царедворцы и опричники (верховного опричника зовут Эдумнди Чекисович Костоломский).
[Закрыть] Андрея Даниловича Комяги в 2028 году позволяет вскрыть все метаморфозы «одомостроенной» России. После Смуты Красной, Смуты Белой и Смуты Серой в России, согласно Комяге, случились Возрождение и Преображение. Россия отгородилась от Европы и Кавказа стенами, дружит только с Китаем: в Китае сосредоточено все производство – как и в мире «ЖД» Быкова, – без разговорного китайского чиновнику не удержаться на службе, а Америке и остальному наша страна диктует свою волю, что отчасти напоминает образ могущественной Ордуси из «евразийской симфонии» «Плохих людей нет» Хольма ван Зайчика. При этом, в соответствии со справедливым наблюдением Л. Гудкова о том, что «нынешний русский великодержавный национализм по своей природе – уже не агрессивно-миссионерский, а ностальгический, квазитрадиционалистский вариант изоляционизма»[375]375
Гудков Л. Указ. изд. С. 166.
[Закрыть], описанная в «новых дистопиях» Россия никаких внешних войн не ведет (в «ЖД» Быкова эта война – фактически гражданская), что отличает нынешнюю ситуацию от изображенной литературой недавнего прошлого – тем же «Укусом ангела» П. Крусанова (2000), в котором Россия не только агрессивно воевала с другими странами, но даже, кажется, готовилась погубить весь мир[376]376
В своей статье «В системе „двойной антиутопии“» Л. Фишман (Дружба народов. 2008. № 3) предлагает перечень появившихся в отечественной фантастике в последнее время «антилиберальных» антиутопий вроде «Плохих людей нет» X. ван Зайчика, «Гравилета „Цесаревича“» В. Рыбакова, «Ливиеца» М. Ахманова, «Князя» А. Лазаревича и «Отзвуков серебряного ветра» Пара Эльтерруса, характеризуя их как «имеющих явственно левый или, по крайней мере, гуманистический оттенок». Для «проектов отчетливо правого идеологического оттенка» он предлагает термин «реакционные утопии», отсылающий к их реваншистскому характеру, и приводит весьма внушительный список авторов: Ю. Никитин («Ярость», «Империя зла», «Скифы»), Ю. Козенков («Крушение Америки»), В. Косенков («Новый порядок»), Р. Злотников («Виват, империя!», «Армагеддон» и др.), В. Михайлов («Вариант И»), М. Юрьев («Третья империя»), Д. Володихин («Конкистадор» и др.), А. Зорич («Завтра война» и «Время московское»), А. Шубин («Ведьмино кольцо. Советский союз XXI века»), И. Эльтеррус («Безумие бардов») и др. О некоторых других книгах, как, условно говоря, реваншистского (наша страна торжествует в мире) толка, так и алармистского (страна в упадке), см. в обзоре: Арбитман Р. Крошка сын, папа Сэм и ржавые грабли: Российская фантастика как Неуловимый Мститель // НЛО. 2009. № 95. Репрезентация антиутопического/утопического в фантастической литературе, безусловно, заслуживает отдельного разговора – хотя бы потому, что для большинства упомянутых выше авторов эти произведения относятся, скорее всего, к утопиям… Впрочем, утопии о возвышении в мире домодерной России возникли отнюдь не в наши дни (другой вопрос, что в наши дни они стали эмблемой некоторых ярко выраженных ощущений) – так, еще в утопии «Сон» (1817) А. Д. Улыбышева (1794–1858), участника кружка «Зеленая лампа», Россия занимает в культурном плане первое место в Европе, в литературе и искусстве ради исконно русского отвергнуты западные влияния… Но, замечу, эти мечты видятся рассказчику во сне, нарушаемом криками пьяного мужика. А вот в «Сцене из частной жизни в 2028 году от Рождества Христова» (1828) Ф. Булгарина неслыханное экономическое и культурное процветание России описано уже вполне серьезно.
[Закрыть].
Мощь России в романе Сорокина подкреплена ее техническим прогрессом – любопытно, что из всех авторов (кроме Славниковой) только Сорокин использует в своей дистопии мотивы научно-фантастических, даже киберпанковских технических новшеств: машины под управлением роботов-навигаторов мчатся по двухэтажным шоссе с невиданной скоростью[377]377
Отменное качество дорог в технократической России будущего как, надо полагать, антитеза традиционных бед страны – дураков и дорог – присутствует во многих русских утопиях и антиутопиях: «Путешествии моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» А. Чаянова (1920), «Грядущем мире» Я. Окунева (1923), «Острове Крым» В. Аксенова (1979) – в последнем случае, правда, дороги хороши не в Союзе, а в независимом белогвардейском Крыму… Напротив, в язвительнейшей антиутопии В. Войновича «Москва 2042» в Советском Союзе будущего дорог почти нет даже в центре Москвы – «асфальт местами потрескался, местами вздыбился, а кое-где и вовсе отсутствовал».
[Закрыть], еду подают тоже роботы, дистанционное общение происходит при помощи голограммных изображений, на каждого гражданина России заведено полное электронное досье и т. д. При этом, что любопытно, акцентируются отнюдь не эти «гаджеты», а скорее архаические предметы средневекового русского быта[378]378
То, что когда-нибудь в России восторжествуют именно эти «антисциентические» предметы, предсказывал еще Шпенглер: «Но с такой боязнью и ненавистью и русский взирает на эту тиранию колес, проволок и рельс, а если он сегодня и завтра даже подчиняется этой необходимости, то когда-нибудь он все это вычеркнет из своей памяти, удалит из своей среды и создаст вокруг себя совершенно иной мир, в котором и следа не останется от всей этой дьявольской техники» (Шпенглер О. Пессимизм? / Пер. с нем. Г. Генкеля. М.: Крафт+, 2003. С. 108). А. Дугин вообще дает «полную свободу» для развития России «в оптике постмодерна»: «Россия в оптике постмодерна совершенно необязательно должна развиваться по строго определенным историческим траекториям. В некотором смысле, она свободна идти в любом направлении – и в будущее, и в прошлое, или же вообще никуда не идти» (Дугин А. Геополитика постмодерна. С. 63). Это, как представляется, еще одно свидетельство отсутствия хоть как-либо определенной схемы будущего…
[Закрыть].
Изоляционистские тенденции, свойственные всем рассматриваемым романам, достигают апогея в книге Сорокина (в «ЖД» Быкова этот изоляционизм, при всей противоречивости авторской позиции[379]379
Так, жители вымышленного государства «Хазарский каганат», под которым следует, видимо, понимать Израиль, изображены в романе Быкова с таким раздражением, что изоляцию России от этого конкретного государства читатель, вероятно, должен приветствовать.
[Закрыть], оценивается скорее отрицательно и становится источником государственного упадка, в сатире же Сорокина Россия от полной изоляции все же преуспела). После «реставрации лапотной России» («Голубое сало»[380]380
Сорокин В. Голубое сало. М.: Ad Marginem, 2002. С. 246.
[Закрыть]) россияне «добровольно» сожгли на Красной площади свои загранпаспорта (характер этой «добровольности» хорошо понятен тем, кто жил в советские времена…), питаются исключительно репой и квасом, вместо заимствованных слов употребляют псевдорусские жаргонизмы («мерседес» стал «мерином») и демонстрируют восторг от возвращения к «исконной» – точнее, стилизованно-средневековой – идентичности. В описанной Александром Чаяновым в 1920 году Российской крестьянской республике образца 1984 (!) года мы встречаем такой же восторженный расцвет фольклорно-русского благообразия, как и у Сорокина: «Мальчишки свистали, как в старое доброе время, в глиняные петушки, как, впрочем, они свистали и при царе Иване Васильевиче и в Великом Новгороде. Двухрядная гармоника наигрывала польку с ходом. Словом, все было по-хорошему»[381]381
Чаянов А. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии // Вечер в 2217 году. Утопия и антиутопия XX века. М.: Прогресс, 1990. С. 197.
[Закрыть]. Использовал ли Сорокин эту повесть 1920 года как образец (и оказала ли она воздействие на роман Татьяны Толстой «Кысь»), судить сложно, но сходство романа Сорокина с некоторыми элементами крестьянской утопии Чаянова и оценка описываемого симптоматичны для нашего времени, для которого характерен в том числе кризис идентичности, реализующийся и в возврате к домодерным и тоталитаристским обычаям:
«Парадоксально и, тем не менее, верно, что кризис идентичности часто вызывает регрессию к более архаичным и примитивным ценностям: поскольку „я“ отвергает непосредственно зримые структуры самости и при этом не перестает нуждаться в самости, опасаясь остаться всего лишь абстрактной функцией идентификации, его выбор начинает определяться более старыми структурами. Чувство дезориентации, характерное для любого кризиса идентичности, может, далее, увеличить шансы на успех тоталитарных идеологий: ведь они предлагают простые решения, которые могут оказаться предпочтительнее нормативного вакуума; они приманивают обещанием общности, которая была разрушена кризисом коллективной идентичности и которая по-прежнему остается предметом страстного стремления»[382]382
Хёсле В. Кризис идентичности / Пер. с нем. В. Ванчугова // Апокалипсис смысла. С. 41. В качестве еще одного наблюдения приведу такую констатацию: «Узнаваемые черты путинской России перенесены в будущее с тем, чтобы показать их сверхдетерминированность прошлым» (М. Липовецкий – А. Эткинд. Возвращение тритона. С. 185).
[Закрыть].
Живописуя национально-патриотическое возрождение, Сорокин лишь экстраполирует в будущее, доводя до сатирического гротеска, нынешние государственные тенденции[383]383
«Трактовать книгу Сорокина как фантазию о будущем России, предостережение, прогноз нет никакого резона. Идея такого будущего лежит на поверхности и, извлеченная из текста, выглядит банальной и плоской… Но как сатира книга Сорокина чрезвычайно занятна – игровой, цельный, соразмерный, хорошо сделанный текст» (Латынина А. Сказки о России // Новый мир. 2007. № 2).
[Закрыть], имеющие очевидные причины: «…крах реформационных иллюзий и ожиданий неизбежно должен был обернуться возвратом к каким-то разновидностям идеологии „целого“. <…> Таким суррогатом общества как целого могла быть лишь фикция „народа“ в его прошлом. Иначе говоря, признание самого факта несостоятельности гражданского общества вело к консервативно-органической утопии „национального прошлого“, утопии великой державы, обладавшей-де особой миссией в мире» (Л. Гудков[384]384
Гудков Л. Указ. соч. С. 661–662.
[Закрыть]). Возрождение Руси в «Дне опричника» обеспечено усилением религиозности в обществе[385]385
Мотив религиозной реставрации в нашей стране (а также гражданских беспорядков и войны) см. также в романе: Старобинец А. Убежище 3/9. СПб.: Лимбус-пресс, 2006. С. 386–387.
[Закрыть] (Комяга поутру истово молится). Тут уместно вспомнить и литературные аналоги (обязательное крещение присоединенных к Московскому княжеству земель, как оно описано в романе А. Иванова), и реальные «прообразы» (использование российскими политиками апелляций к православию как к новой идеологии)[386]386
Во время написания этой статьи продолжались энергичные дискуссии о допустимости обязательного преподавания в школах основ православия. См., например, письмо «Политика РПЦ: консолидация или развал страны?», подписанное десятью членами Российской академии наук и направленное против клерикализации средней школы в России (там же указаны некоторые предшествующие документы по этому вопросу.) (Кентавр. Научно-популярное приложение к «Новой газете». 2007. № 3. С. 1–2 // Новая газета. 2007. 23–25 июля).
[Закрыть], воцарение средневеково-туристического «русского духа», описанное в романе, также взято, кажется, из новейшей московской градостроительной практики[387]387
Ср.: «То есть Столешников переулок теперь будет устроен так: на самом видном месте трех-кажется-этажная хохлома…» (Метелица К. Пацан сказал, пацан сделал: новый виток новорусского стиля // Независимая газета. 2007. 8 февраля [http://www.ng.ru/style/2007-02–08/12_pacany.html]). Кроме того, «новый расцвет „лужковского стиля“… в силу специфики центрального объекта начнет приобретать все большее сходство со сталинской классикой» (Ревзин Г. Москва на третий срок // Коммерсантъ. 2002. 23 августа). О дисгармоничном, мягко говоря, внедрении исконно русских деталей в новую российскую реальность свидетельствуют такие сатирические образы в романе С. Минцева «Р. А. Б.» (2009), как «Мальборо Державное» и «Эксель нерукотворный» (в русифицированной версии Windows).
[Закрыть]. Нашло в романе воплощение и усиление в современной политической жизни роли спецслужб. Возрожденная опричнина становится самой важной силой в обществе: опричники приближены к царю, выступают как цензоры искусств, контролируют экономическую деятельность, по заданию начальников и самого монарха активно ищут «внутренних врагов» («смутьянов-борзописцев»), а на Лубянской площади вместо памятника Дзержинскому (необходимость восстановления которого доказывают сегодня советские реваншисты) стоит памятник Малюте Скуратову…[388]388
Печальные подтверждения того факта, что не только фигура Ивана Грозного, но и сама опричнина вызывают симпатии определенной части российского общества, стали дискуссии по поводу выхода фильма «Царь» П. Лунгина. Кроме того, режиссер передает свои впечатления по схожему поводу: «Когда по телевидению шел проект „Имя Россия“, я посмотрел программу, в которой обсуждали Ивана Грозного. В студии сидела масса известных людей – политиков, бизнесменов, художников. Глазунов там был. И меня поразило, до какой степени большинство присутствующих восхваляли деятельность царя. Их любовь была с опричниками, с палачами» (Павловский посад. Интерью П. Лунгина // Rolling Stone. 2009. Октябрь. С. 61). О причинах актуализации образа Ивана Грозного (прежде всего для легимизации государственной политики насилия) при Сталине см.: Платт К. М. Ф. Репродукция травмы: сценарии русской национальной истории в 1930-е годы // НЛО. 2008. № 90. В скобках замечу, что если сталинская эпоха сейчас становится объектом утопических мечтаний некоторых людей, то во времена Сталина само понятие утопии (как, разумеется, и антиутопии) находилось под запретом. Как метко отметил славист Г. Гюнтер, «В сталинской России не было ни утопии, ни реальности» (цит. по: Чаликова В. Предисловие // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежной литературы. С. 4).
[Закрыть] В стране господствует цензура, перед старым зданием Университета на Манежной площади секут интеллигенцию, диссиденты вещают по «голосам» из-за границы…
Усиление репрессивных органов и, шире, тенденций – деталь весьма характерная: она демонстрирует нам, несмотря на заверения рассказчика (лица, кстати, заинтересованного), подспудную слабость государства, наличие в нем внутренних противоречий (иначе зачем нужны столь сильные «органы»?[389]389
Впрочем, сам герой вынужден описать срыв операции по нейтрализации некоего эпического сказителя, который исполняет былины с непристойными нападками на царицу и при этом пользуется громадной популярностью.
[Закрыть]).
Не обошлось и без усугубления ксенофобии и антисемитизма – погромы остались в прошлом, Комяга «на всякий случай» оговаривает, что к евреям относится толерантно, однако принят государев указ «О именах православных», по которому «все граждане российские, не крещенные в православие, должны носить не православные имена, а имена, соответствующие национальности их», что само по себе напоминает еще одну деталь советского прошлого – тотальное раскрытие в советских газетах псевдонимов, взятых евреями, во время кампании против «безродных космополитов» в конце 1940-х годов, а в пределе – обязательные знаки на одежде евреев на территориях, оккупированных нацистскими войсками во время Второй мировой войны. Само же обращение к традиции древних времен тоже на поверку является гротескным развитием тенденций дня сегодняшнего: исследователи отмечают, что в советские времена (к которым, как полагают многие аналитики, у властей сейчас есть склонность обращаться как к идеальному образцу) уже были определенные черты, пришедшие явно из русского Средневековья, – например, система номенклатурных столовых и продовольственных заказов для «избранных» очень напоминала феодальную систему «кормления»[390]390
Историк Т. Кондратьева, в подтверждение своей идеи о «нелинейном» протекании исторического времени и сочетании в одну эпоху традиций из различных исторических времен, приводит примеры существования средневековых практик в советское время – система, аналогичная «кормлениям», архаическая лексика в погромных кампаниях («крамола», «приспешник», «двурушник» и др.) и т. д. (Кондратьева Т. Современное государство как власть по «Домострою»? // НЛО. 2006. № 81). Комяга у Сорокина, кстати говоря, очень высоко ценит оказанную ему символическую честь – завтрак с царевной, обед с главным опричником и близость к нему за столом…
[Закрыть].
Симптоматичен и образ царя, аккумулирующего в себе всю власть, которая, по размышлению Комяги, «прелестна и притягательна, как лоно нерожавшей златошвейки». Государь появляется в романе исключительно виртуально, в виде проекции видеосвязи в воздухе. Характерно описание сеанса такой связи: «…молчит Государь. Смотрит на нас с потолка внимательным серо-голубым взглядом своим. Успокаиваемся мы. Снова тишина повисает в воздухе». В данном случае важны не только ассоциации с ныне действующим президентом (серые глаза) и сакральные коннотации власти (царь вещает сверху и из воздуха, как Дух Святой с небес), но и локализация его образа – в тишине и пустоте…
Пустота[391]391
Темы пустоты и безвременья присутствуют и в опубликованной уже после «Дня опричника» повести Сорокина «Метель» (М.: ACT; Астрель; Харвест. 2010), о чем сам писатель сказал в интервью: «Я думаю, что безвременье – это 88 % нашей жизни. Это время, когда метафизический русский медведь спит в своей берлоге» (Сорокин В. «Государство наше – это вечная снежная буря, с которой населению приходится бороться» // The New Times. № 12. 2010. 5 апреля).
[Закрыть] – суть той «дистопической» России, которой нет: известная прорицательница на вопрос Комяги, что будет с Россией, дает ответ в духе Пифии из «Матрицы» – «будет ничего», актуализируя отнюдь не новое сомнение: «…может быть, Россия – такой же мираж, как все остальное, нас окружающее? В нашей духовной пустоте мы не можем найти убедительного опровержения этой кошмарной фантазии» (С. Франк[392]392
Франк С. Крушение кумиров // Франк С. Указ. соч. С. 166.
[Закрыть]). Эта пустота естественным образом держится только на государственном насилии, власти («покуда жива опричнина, жива и Россия»),
5. Консервация жизни и «ряженая революция»
В наиболее, пожалуй, сложном и многоплановом из представленных произведений – романе Славниковой «2017» – любовная история камнереза Крылова и загадочной Татьяны, оказывающейся в итоге страшной Хозяйкой Медной горы, развивается на фоне государственных катаклизмов, начинающихся на Урале во время празднования столетия Октябрьской революции, и сопровождается мифологическими темами, связанными с уральским (или, в романе Славниковой, «рифейским») фольклором.
В насыщенном литературными отсылками[393]393
Больше всего аллюзий, кажется, на «Мастера и Маргариту» М. Булгакова: герои гуляют по городу, как булгаковские любовники, Крылова преследует толстяк-соглядатай, похожий на Бегемота в его «человеческом» воплощении, Крылов безуспешно разыскивает его по всему городу, как Иван Боланда со свитой и т. д.
[Закрыть] романе бросаются в глаза переклички с романами уже упомянутого А. Иванова «Сердце Пармы» и «Золото бунта». То, что объединяет романы двух этих авторов, можно условно определить как географически локализованный мифологизм. Описывающий языческую угро-финскую[394]394
В книге Славниковой герои сплавляются по устью реки Чусовой, что создает перекличу с творчеством Иванова: локус реки и мотив плавания по ней присутствуют в его романах «Золото бунта» и «Географ глобус пропил», а история окружающих реку городов и деревень стала темой его краеведческой книги «Message: Чусовая» (СПб.: Азбука-классика, 2007).
[Закрыть] культуру во всех ее проявлениях роман Иванова «Сердце Пармы» и «2017» – с Хозяйкой горы, она же Каменная девка (отчетливо напоминающая ламию из романа Иванова), Великим Полозом (у Иванова, соответственно, упомянут живущий под землей дракон), Оленем с серебряными копытами, шаманами, духами земли, ледяным пламенем и т. д. – имеют действительно много общего. Так, в этих романах действуют не просто схожие персонажи – «хитники» у Славниковой и «скальники» у Иванова (впрочем, «хитники», только не XXI, а XVIII века, описаны и в романе Иванова «Золото бунта»), – но и похожие по сути: герои обоих романов убеждены в том, что должны рисковать, чувствуют свою избранность и, главное, чутки к «зову земли». Заявлена в «2017» и тема «местного сепаратизма» – «недремлющая Москва» поставляет в «столицу Рифейского края» «чиновную элиту». Древние мифы оживают с усилением кризиса внутри страны, выступают в роли альтернативы сложившейся реальности. «Хтонические» народные верования выходят из-под гнета принудительного порядка, навязанного государством.
В том, как описана у Славниковой Россия в недалеком будущем, есть черты, явственно роднящие этот роман с «Днем опричника»: реставрация прошлого (как средневекового, так и советского) и киберпанковская футурология. Славникова не так сильно, как Сорокин, подчеркивает эти мотивы в своем романе – скорее, они возникают в форме беглых упоминаний или намеков, создавая сложную и многоплановую фантастическую «фактуру». Автомобиль в мире героев Славниковой открывается лазерным ключом, в ходу – мобильные телефоны, оснащенные видеосвязью, и книги с голографическими обложками, у состоятельной героини по имени Тамара работает служанка-африканка, что свидетельствует об усилившейся глобализации и т. д. Небольшое количество таких упоминаемых в романе инноваций имеет свое объяснение – вал технических новинок типа «сотовой видеосвязи, биопластики, сверхтонких мониторов, голографического видео, первых чипов в медицине, в косметике, даже в стиральном порошке» якобы был искусственно заторможен в конце 2000-х годов, потому что в намечавшемся мире сверхвысоких технологий, как говорит Тамара, «из восьми миллиардов хомо сапиенсов семь с половиной ни для чего не нужны».
Присутствует в романе и изоляционистское возрождение средневекового «русского духа»: в ресторане бизнес-леди Тамару сажают за почетный столик «под стилизованным портретом Президента РФ, на котором глава Российского государства был изображен в виде богатыря на страшном косматом коне, держащим меч размером с доску из хорошего забора», и потчуют четырьмя видами кваса. Не обошлось и без возрождения худших реалий советского прошлого, но в гиньольно-трансформированном виде: мумия Ленина, взятая из Мавзолея, «гастролирует» по стране[395]395
Впрочем, это напоминает еще и профанированный вариант распространенной в последнее десятилетие российской церковной практики – перемещения особо почитаемых святых мощей из одного храма в другой.
[Закрыть], «в преддверии столетия Октябрьской революции» по телевизору «рассказывают о восстановлении разрушенных памятников и новеньком Дзержинском» (в романе Сорокина, повторю, место Дзержинского на Лубянской площади занял Малюта Скуратов), школы «возрождают традиции советской педагогики», простые люди закупают тушенку в консервных банках, «напоминающих противопехотные мины», живут в «хрущевках» и ведут долгие разговоры на кухнях, а Тамара в своем бизнесе встречается с бюрократическими препонами в худших советских традициях…[396]396
Сохранение в обществе будущего советских реалий, ужасных и ностальгических одновременно, – деталь не новая. Так, в «Маскавской Мекке» А. Волоса (М.: ZebraE/Эксмо; Деконт+, 2003) от России отделен так называемый Гумунистический Край. Кроме того, в этом романе, который можно рассматривать как одну из первых антиутопий Новейшего времени, реализуется страх перед «восточными соседями»: Москва стала преимущественно мусульманским городом. Страхи, которые в романе Волоса высказаны сдержанно и с оговорками, доведены до крайности в романе Е. Чудиновой «Мечеть Парижской богоматери» (М.: Яуза; Эксмо; Лента-плюс, 2005; подробнее об этой книге см., например: Чернорицкая О. Проклятие высоких идей // http://zhurnal.lib.ru/c/chernorickaja_o_l/ctud.shtml). Впрочем, тема эта впервые возникла отнюдь не в наши дни – в антиутопии «1985» Э. Бёрджеса (1978) арабы фактически подчинили своему влиянию Англию, в центре Лондона возводятся мечети, выходят газеты на арабском и т. д.
[Закрыть] Картина, нарисованная Славниковой, тем более противоречива и пестра, что российско-советское в бытовой культуре сочетается с европейско-американским: в ходу 600-долларовая купюра, а в кинотеатрах демонстрируют новые голливудские блокбастеры и кормят попкорном. Симулятивному (и бесконечному) повторению в будущем у Славниковой подвергается, как и в романе Сорокина, и непосредственное настоящее, о чем говорит образ «Президента, внешне похожего не столько на своего непосредственного предшественника, сколько на великого Путина, служившего теперь для кандидатов идеальным образцом». На место мэра «пришел в точности такой же, а потом еще один – так что поговаривали, будто достопамятный политик, и его преемник, и нынешний отец рифейцев, украшающий собою в преддверии праздника сотни торцов и фасадов, – один и тот же человек. В этом <…> не было никакой технической проблемы». Заметим, что «клонирование» президента описано и в романе «Спаситель Петрограда» Алексея Лукьянова (СПб.: Амфора, 2006), в котором после расстрела царской семьи и до наших дней вместо Николая Второго правят его двойники, что, видимо, выдает не только выраженный писателями страх общества перед «третьим сроком», но и мотив повторяемости власти, превращения демократической смены руководства в циклический процесс его «вечного возвращения»[397]397
В романе Проханова также заявлена и обыгрывается в свойственной ему макабрическо-памфлетной манере тема двойников правителей – вместо президента на экстренной пресс-конференции по поводу введения в стране чрезвычайного положения, организованной «патриотическими» силами, утратившими веру в действующего президента, выступает маньяк-педофил, внешне неотличимый от президента Парфирия.
[Закрыть].
Присутствует в славниковском будущем и такая деталь, как публичная дефекация и копрофагия в модных телевизионных ток-шоу; участницей одного из скандальных ток-шоу скоро оказывается и Тамара, главный бизнес которой – ритуальные услуги, а приглашают ее на телевидение после того, как женщина начинает пропагандировать идею перестройки кладбищ в развлекательные центры, в которых мертвые будут мирно сосуществовать с живыми. Описанную в «2017» «медиализированную копрофилию» следует трактовать не столько как гиперболизацию тенденций нынешней «массовой культуры» и не столько как отсылку к ранним скатологическим произведениям Сорокина – скорее, это описание переноса в публичное пространство мертвой массы, омирщвления мертвого в духе предсказаний из работы Ж. Бодрийяра «Символический обмен и смерть»: «Смерть социализируется, как и все прочее»[398]398
Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть / Пер. с фр. С. Н. Зенкина. М.: Добросвет, 2000. С. 289.
[Закрыть].
Метафора мертвенности[399]399
Анализ темы смерти у Славниковой на примере рассказа «Басилевс» (герой которого, как и Тамара, имеет дело с мертвым – он таксидермист) см.: Беляков С. Цветок зла // Новый мир. 2007. № 4.
[Закрыть] становится в «2017» ключевой, когда Тамара начинает привлекать инвесторов и чиновников для поддержки ее идеи – «использовать трупы в культурных целях»[400]400
Парадоксальным образом идея Тамары устроить из специально оборудованного и модернизированного похоронного комплекса своего рода «досугово-развлекательный центр», а из похорон соответственно шоу перекликается с идеей Ж. Жене о «Театре на кладбище»: «В современных городах единственным местом, где может быть построен театр, является кладбище, но, к сожалению, оно находится на периферии. Выбор места должен быть одинаков и для театра, и для кладбища. Однако архитектура театра не может смириться с глупыми сооружениями, в которых люди до сих пор хоронят покойников» (Жене Ж. Это странное слово о… / Пер. с фр. Е. Бахтиной, О. Абрамович // Театр Жана Жене / Сост. В. Максимова. СПб.: Гиперион; Гуманитарная Академия, 2001. С. 438. См. также с. 439–442). Есть – при всех очевидных сатирических коннотациях идеи Тамары в романе Славниковой – соответствия и с воззрениями Н. Федорова: «Для спасения кладбищ нужен переворот радикальный, нужно центр тяжести общества перенести на кладбища, т. е. кладбища сделать местом собрания и безвозмездного попечения той части города или вообще местности, которая на нем хоронит своих умерших». Хотя очевидно, что в данном случае Федоров апеллирует к средневековой традиции, когда кладбище располагалось в центре поселения, но не на его периферии, а идею Тамары он бы осудил: «Промышленная цивилизация, если она верна себе и последовательна, может ценить прошедшее лишь в смысле утилизации и эксплуатации его настоящим. Она готова не только не воздвигать памятников умершим, а даже утилизировать самих умерших для прихотей и выгод живущих» (Федоров Н. Философия общего дела. М.: Эксмо, 2008. С. 68–69, 697).
[Закрыть] и «включить это событие [смерть] в сферу позитива». Так как «позитив» стал одним из краеугольных камней нового общества («…мы живем в условиях мирового господства позитивности»), то и политика нового отношения к смерти совпадает с официальной идеологией и становится одной из характеристик государства, демонстративно отказывающегося признавать смерть частью человеческой жизни: вспомним президентов и мэров, которые похожи на клонов умерших предшественников, а также главного оппонента Тамары, министра областного правительства и бывшего бандита, который является отцом множества детей от разных женщин – мальчиков, которые были точными копиями отца. Объявленное несуществующим у Сорокина, государство показано обреченным на умирание и у Славниковой. Сверх всякой меры наполненной культом мертвых и культом редупликации, России в «2017» очевидным образом предстоит реализовать предсказание сорокинской пифии – «будет ничего»…
Все эти детали дают в итоге сложную картину, главными составляющими которой становятся крайний исторический пессимизм, мрачная, удушающая атмосфера и эскапистско-эсхатологическое самоощущение героев. Так, еще в самом начале, когда Таня говорит Крылову, что могла бы улететь с ним на Луну[401]401
Сама ситуация тайной любовной связи со встречами на «конспиративных» квартирах, разворачивающейся на фоне гражданской распри, весьма близка к ситуации, описанной в «Эвакуаторе» Быкова (героиня этого романа в итоге согласилась улететь со своим возлюбленным «на его планету») и до некоторой степени отсылает к уже упоминавшемуся роману Булгакова «Мастер и Маргарита».
[Закрыть], а он отвечает ей, что на Луне нет воздуха, – женщина спрашивает его: «А ты уверен, что мы воздухом дышим сейчас?» Чуть позже она скажет о трагическом отпадении индивидуума от процесса формирования истории, о беззащитности перед ее лицом, поскольку историю, по ее мнению, творят лишь безличные государственные силы и любые усилия безнадежны: «…никто никого не может защитить. Что ты сделаешь против троих? А против пятерых?»
Метафора «нехватки воздуха» – ключевая для описания исторической атмосферы:
«Лет пятнадцать как это началось: словно самый воздух сделался использованный, отчего господа побогаче бросились покупать контейнеры с альпийским либо антарктическим концентратом. <…> Произошла, как писали продвинутые глянцы, смена форматов. Крылов припоминал лавину слов на эту тему, целые реки журнальных шелковых страниц, в которых плыли <…> разноцветные портреты властителей дум. Консервация жизни подавала себя как небывалое наступление новизны. Все вдруг ощутили себя героями романа, то есть персонажами придуманной реальности; всем захотелось говорить – не отвечая ни за одно из сказанных слов. Крылов не забыл, как они с Тамарой <…> толклись в массовке мероприятий, именуемых то политическими акциями, то арт-проектами – что было, в сущности, одно и то же. Все политики представляли собой именно арт-проекты <…> Что потом? Должно быть, все каким-то образом ощутили неистинность мира <…> Образовалась некая новая культура, обладавшая внутренним единством, – культура копии при отсутствии подлинника, регламентированная сотнями ограничений».
В этом отрывке (финал которого прямо отсылает к теории симулякров Бодрийяра) присутствуют все свойства перемен, которые приносит описанное в романе ближайшее будущее: эти перемены реакционны, исподволь навязаны обществу (герой даже плохо помнит, как началась и проходила трансформация конца 2000-х) и имеют игровой, симулятивный характер, они принципиально вторичны.
Реакцией «простых» людей в этой ситуации становится индивидуальное бегство: в частную жизнь, как у Крылова и Тани, а потом, когда и это не спасает, в искусственную нору – Крылов скрывается ото всех в удачно доставшейся ему квартире, о которой он никому не сообщает и в которую он «не собирался пускать к себе никого», даже милицию и сантехников, чтобы, «сидя, как Ихтиандр в бочке, в небольшом безмолвии… радоваться своей частичной глухоте» (в бочке сидел, правда, не Ихтиандр, а князь Гвидон из сказки Пушкина, так что метафору Славниковой можно считать отсылкой сразу к двум известным произведениям).
Вслед за утратой фундаментальных гуманистических установок из мира, описанного в романе, уходит историческое время: «…и дни, и ночи становились удивительно прозрачными: переставали работать какие-то повседневные механизмы забвения, все происходившее было сегодняшним». Единственным и почти естественным исходом в такой ситуации для общества становится коренная ломка реальности, то есть революция, но, как окажется впоследствии, бессильной оказывается и она.
Во время городского праздника по случаю годовщины октябрьского переворота 1917 года, устроенного в советско-авторитарных традициях («растянутый на полфасада портрет» мэра), ряженные в красноармейцев и белогвардейцев горожане начинают стрелять друг в друга, происходит чудовищной силы взрыв какой-то бомбы, прибывает ОМОН, площадь оцепляют. Предсказание Крылова о том, что «сейчас по всей стране пойдут такие глюки. Везде ради круглой даты будут напяливать буденовки и белогвардейские погоны, и везде это будет заканчиваться эксцессом», оказывается верным. Перерастание празднования годовщины революции в настоящую революцию – трансформация, описанная в литературе задолго до романа Славниковой: еще герою А. Платонова «революция снилась парадом». Далее, тема неизжитого конфликта времен Гражданской войны очевидным образом восходит к «Острову Крым» В. Аксенова: в обоих произведениях люди гибнут во время «торжественных» событий – празднования столетия революции у Славниковой и встречи крымчанами войск СССР у Аксенова. А вариант «потешной революции» присутствует в романе живущего в Германии прозаика Б. Фалькова «Миротворцы»[402]402
См.: Фальков Б. Миротворцы. Провинциальная хроника времен Империи. СПб.: Летний сад, 2006.
[Закрыть] – празднование в городе Первомайском годовщины освобождения города от немецкой армии приводит к народному бунту и отделению одного из районов города. Более того, уже после выхода романа своего рода микромодель «ряженой революции» была явлена в Будапеште: венгерские правые оппозиционеры во время правительственного кризиса в октябре 2006 года угнали из музея советский танк Т-34, у венгров ассоциирующийся с подавлением антикоммунистического восстания 1956 года, и использовали его как таран против полиции[403]403
См.: сайт «Лента. ру». 2006. 24 октября (http://lenta.ru/news/2006/10/24/tank/).
[Закрыть].
Задавленная властями в столице Рифейского края (под которой, видимо, имеется в виду родной город писательницы – Екатеринбург) «ряженая революция» перекидывается на другие регионы России – столкновения «красных» и «белых» происходят в Перми, Астрахани, Красноярске, Иркутске, Ангаре. «В Питере революционные матросы захватили филиал военно-морского музея, а именно крейсер „Аврора“, и попытались жахнуть из бакового орудия по отсыревшему Зимнему», но дать залп им не удается, потому что все орудия на крейсере давно заварены, поэтому «дело кончилось всего лишь большим железным грохотом и приводом хулиганов в ближайший участок». Тем не менее «жертвы костюмированных столкновений исчислялись сотнями – и это только по официальным сводкам». Правительство уходит в отставку, президент официально находится в больнице, а по слухам – под домашним арестом, власть переходит к Временному президентскому Совету (по описанию телевизионной «картинки» – сидящие в ряд напряженные люди, много стариков – это дубль печально известного ГКЧП)… «Вирус Истории» и «эпидемия Истории» распространяются и на Москву – по улицам идут «гражданские шествия», а «в переулке подростки, в советских детсадовских синих буденновках (два „н“ в книге. – А.Ч.), в кожаных куртках с целыми кольчугами багряных советских значков, с разбегу пинали и валили вякающие иномарки». Описание этих подростков – наглядная параллель с лимоновцами, упомянутыми в произведениях Доренко, Прилепина и Ключаревой, – молодыми людьми в кожаной «униформе», использующими советскую эмблематику (серп и молот на – ныне запрещенном – флаге нацболов).
Крайне интересны причины и свойства этой «революции». Даже те герои книги, которые должны были бы стать ее активными субъектами, чувствуют себя объектами; она не похожа на ту революцию, которая, как они представляли, должна произойти в ближайшем будущем: «…не то революция столетней давности разыгралась в виде кровавых мистерий, не то случился, на беду, разгул уголовщины, не то таинственные политтехнологи играли населением в целях сварить в своих котлах какого-то нового лидера». Это напоминает признание героини повести Ключаревой, в которой непонимание причин и действующих сил происходящего выражено с юношеской прямолинейностью: «Да, блин, какая-то революция непонятная. Что происходит? Куда идти? Что делать? <…> И выходит, что и делать-то ничего не надо. Тусуйся, прыгай, бегай – а оно все как-то само происходит, помимо тебя. Мы революцию совсем не так представляли. Думали, от нас будет многое зависеть»[404]404
Ключарева Н. Цит. соч.
[Закрыть].
Как полагает героиня Славниковой, «у нас, в наше время, нет оформленных сил, которые могли бы выразить собой эту ситуацию. Поэтому будут использоваться формы столетней давности, как самые адекватные. Пусть они даже ненастоящие, фальшивые. Но у истории на них рефлекс. Конфликт сам опознает ряженых как участников конфликта. Конфликт все время существует, еще с девяностых, но пока нет этих тряпок – революционных шинелей, галифе, кожанов, – конфликту не в чем выйти в люди». В этом монологе не только предполагается, что любая революция в современной России может быть только вторичной – Тамара походя констатирует, что в стране, по ее мнению, отсутствует выраженная политическая оппозиция, место которой занимает подспудный, не нашедший до этого выхода конфликт внутри самого общества, направленный на само общество и не разрешимый даже революцией.
6. Коллапс агонизирующей страны
Замеченный в силу массированной пиар-раскрутки издательством и претендующий на скандальную сенсационность политического содержания[405]405
Отрывки из романа представлялись в прессе не только в книжных, но и в политических разделах. См., например: Гамов А. Заговор против президента… // Комсомольская правда. 2006. 14 марта (http://www.kp.ru/daily/23672/50813/). Отрывок из книги вместе с комментариями А. Смоленского и политтехнолога Г. Павловского был помещен под рубриками «Политика» и «Книжная полка» одновременно.
[Закрыть] роман «Заложник (Операция „Меморандум“)» экс-банкира Александра Смоленского и журналиста Эдуарда Краснянского продолжает ту традицию светско-политических произведений, к которым относится и книга Доренко. С «2008» Доренко эту книгу сближает и ее художественная слабость, граничащая с дурновкусием: помимо того, что роман полон нелепых опечаток («ассы управления»), штампов (все описанные в этом сочинении итальянцы – страстны, а французы – гурманы) и канцелярских красивостей типа «сжигающих эмоций» и «сладостного трепета», стиль романа близок к стилю глянцевых журналов или масскультных боевиков. Сочинение полно описаний великосветских приемов, разврата властей предержащих, «настоящей мужской дружбы», рассказов о солидарности представителей советских и нынешних спецслужб в духе «бывших не бывает» и т. п.
Действие книги происходит в 2002–2006 годах и вращается вокруг некоего таинственного меморандума, якобы подписанного перед уходом Б. Ельцина (в романе – Уралова) с поста президента и регламентирующего действия его преемника. Подписанный бывшим и нынешним президентами, олигархами (Б. Березовский скрывается в книге под еще более прозрачным псевдонимом – Эленский, – отсылающим к имени главного героя фильма П. Лунгина «Олигарх» Платона Еленина[406]406
«Заложник» вообще напоминает другие книги про опального олигарха Березовского и «антинародный заговор» высшего руководства страны, написанные еще одним крупным бизнесменом, Юлием Дубовым, задолго до разбираемой книги: «Большая пайка» (М.: Вагриус, 2000) – о противостоянии бизнеса и власти и «Меньшее зло» (М.: Колибри, 2005) – об участии сотрудников ФСБ в интриге со взрывами домов, сопровождавшими избрание в президенты В. В. Путина (в романе – Ф. Ф. Рогова).
[Закрыть]) и ведущими политиками, общим числом 15 человек, секретный меморандум имеет и приложение, о котором знают уже лишь пять человек, – это приложение фиксирует согласие Путина (в романе – просто «Президента») уйти из власти после двух сроков и уступить место дочери Уралова или другому ставленнику семьи первого президента. Бывшие «подписанты», озабоченные политикой президента и опасающиеся, что он может остаться у власти и после окончания второго срока, хотят придать огласке текст меморандума, тем самым вызвав в обществе скандал, и помешать проведению референдума о третьем сроке. Поиск экземпляров меморандума, противодействие этому спецслужб и прочие политические интриги и составляют сюжет книги.
В целом для книги характерен такой же глубоко пессимистический исторический взгляд и такой же негативный образ нынешней России, что и для остальных сочинений из нашей подборки. В регионах и в центре процветает коррупция, происходят заказные убийства, мелкие и крупные правители проматывают деньги, физически не могут должным образом управлять страной («…кто у нас в стране адекватен?! И может ли кто-то здесь вообще быть адекватным?») и т. п. Авторские инвективы имеют настолько общий и риторический характер, что с успехом могут оказаться взятыми как из левой, так и из правой публицистики (насколько то и другое существует в нынешней России). Они не отличаются оригинальностью и ценны прежде всего как констатация социальных страхов, артикулированных в такой же стилистике слухов, что и в романе Быкова «Эвакуатор»: все приличные люди Петербурга якобы «в блокаду померли», из России «все» эмигрируют, произвол спецслужб несравним даже со «сталинскими временами», последовательно «попираются почти все демократические принципы» (список попираемого растягивается аж на две страницы), в духе того же «Эвакуатора» в стране происходит «трагедия за трагедией»… В соответствии с газетной риторикой состояние сегодняшней России уподобляется состоянию смертельно больного человека: «…все ее (власти. – А.Ч.) дряхлеющие сосуды жизнеобеспечения наглухо закупорены пробками больших и маленьких проблем, которые уже никогда ни при каких обстоятельствах не выскочат наружу. Тогда и наступит коллапс. Как наступает он у безнадежно больного человека, агонизирующего от беспомощности врача в безнадежно агонизирующем от своей беспомощности госпитале в безнадежно агонизирующем от своей беспомощности городе в безнадежно агонизирующем от своей беспомощности государстве». Олигарх Духон суммирует ситуацию: «Страна в глубокой жопе». Эти инвективы настолько банальны, что не являются новостью еще с чаадаевских времен: «…духовное начало, неизменно подчиненное светскому, никогда не утвердилось на вершине общества; исторический закон, традиция, никогда не получал у нас исключительного господства; жизнь никогда не устраивалась у нас неизменным образом; наконец, нравственной иерархии у нас никогда не было и следа»[407]407
Чаадаев П. Апология сумасшедшего // Чаадаев П. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1991. С. 531. Ср. также с «Представлением» И. Бродского: «„Довели страну до ручки“. / „Дай червонец до получки“»…
[Закрыть].
