Текст книги "Литература 2.0"

Автор книги: Александр Чанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц)

6. Час грохота нижней решетки[*]*
  Опубликовано в: Новый мир. 2009. № 3.


[Закрыть]

Это заметки, сделанные во время путешествия по морю: они позволяют заглянуть в пучины Мальстрема, откуда внезапно всплывают чудовища. Мы видим штурмана: он следит за приборами, которые постепенно раскаляются, он обдумывает курс и свою цель. Он изучает возможные пути, крайние маршруты, на которых практический ум должен потерпеть крушение. Духовное осознание катастрофы более страшно, нежели реальные ужасы огненного мира.

Эрнст Юнгер. Сады и дороги

(О книгах «Лавкрафт. Биография» Л. Спрэга де Кампа и «Возвращение Ктулху. Антология»)[309]309
  Лайон Спрэг де Камп. Лавкрафт: Биография // Пер. с англ. Д. Попова. СПб.: Амфора, 2008. 656 с. Возвращение Ктулху. Антология. СПб.: Азбука-классика, 2008. 576 с.


[Закрыть]

С Говардом Филлипсом Лавкрафтом (1890–1937) произошла любопытная история. Не издавший при жизни ни одной своей книги автор «черной фантастики» и «хоррора» из американской глубинки, известный только небольшому кружку единомышленников и многими до сих пор считаемый графоманом, вдруг через полвека выныривает из вод Леты и становится «культовым» персонажем.

И такое, разумеется, случалось, но чтобы к концу XX века проникнуть, как созданный его воображением древний монстр Ктулху своими щупальцами, буквально во все пласты культуры, а имя самого этого Ктулху склонялось в Рунете на каждом углу…

Наиболее памятное обычному пользователю Интернета возвращение Лавкрафта произошло, когда во время подготовки к интернет-конференции В. В. Путина к явно ёрническому вопросу о том, как он относится к пробуждению Ктулху, присоединились 16 тысяч наших соотечественников (Путин, кстати, в своем ответе посоветовал не увлекаться потусторонним и «читать Библию, Талмуд и Коран»). М. Галина, анализируя в своей статье новомодные интернет-тренды, справедливо замечает, что «Ктулху <…> выполняет роль некоего интеллектуального пароля, способа опознать „своих“»[310]310
  Галина М. Сетевая мифология, или Превед Ктулху // Знамя. 2007. № 5.


[Закрыть]. Вопрос этот породил и гораздо более отвлеченные предположения («Не является ли столь высокая популярность Ктулху свидетельством подспудной фронды против клерикально-ментовского государства <…>? <…> Не означает ли вопрос о пробуждении монстра подсознательного предчувствия эры катастроф <…>? <…> Не может ли оказаться массовая поддержка этого вопроса свидетельством высокого культурного уровня нашей современной публики?»[311]311
  Езеров А., Ситников М. Пять вопросов о Ктулху // Сайт «Кредо. ру» (http://www.portal-credo.ru/site/?act=freshaid=505).


[Закрыть]). Добавим, что к «своим», то есть к поклонникам Лавкрафта и его малосимпатичных креатур типа Ктулху и компании, относится весьма разнообразная и уважаемая публика.

Так, Борхес написал пародию на Лавкрафта «There Are More Things», а также «букинистическую мистификацию» – свои комментарии к «Некрономикону»[312]312
  См.: Борхес Х. Л. Г. Ф. Лавкрафт. История «Некрономикона» написана в 1927 г. // Борхес Х. Л. Всеобщая история подлогов / Пер. с англ. Н. Горелова. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 335–339.


[Закрыть], а Стивен Кинг никогда не скрывал симпатии к Лавкрафту, следы которой легко обнаружить в его повести «Крауч Энд», романе «Оно» и других произведениях. Большое эссе-апологию Лавкрафту написал не кто иной, как М. Уэльбек («Г. Ф. Лавкрафт: против человечества, против прогресса»), а отдельно можно выделить целый жанр «гибридов» – так, Питер Кэннон в «Призывая Дживса» объединил Г. Ф. Л. с Вудхаусом, а Нил Гейман в блистательном «Этюде в изумрудных тонах»[313]313
  Гейман Н. Хрупкие вещи: Сказки и истории / Пер. с англ. Н. Гордеевой. М.: ACT, 2008. С. 30–55. Любопытно, что профессор Мориарти и полковник Моран в этой новелле на стороне Ктулху и прочих древних божеств борются против тех, кто стремится не дать им вернуться в мир.


[Закрыть] предложил еще более парадоксальный эксперимент, соединив логический мир Шерлока Холмса с предельно иррациональной реальностью Лавкрафта, пронизанной «темными тайнами, которые не поддаются разгадке, потому что разгадка сведет человека с ума»[314]314
  Там же. С. 8.


[Закрыть]. Присутствуют следы знакомства с Лавкрафтом и у одного из самых ярких молодых англоязычных фантастов – Чайны Мьевиля: в его романе «Шрам» действует загадочное чудовище морских глубин аванк, а в образе Призрачников, древних властителей мира, можно найти следы лавкрафтовских Древних.

Литературой, впрочем, дело отнюдь не ограничивается. По мотивам произведений Г. Ф. Л. активно снимают фильмы («Зов Ктулху» Э. Лемана, трилогия «Зловещие мертвецы» и др.), внешность морского монстра Кракена из трилогии «Пираты Карибского моря» списана с того самого Ктулху, а имя одного из темных богов Г. Ф. Л. Азатота упоминается в фильме «Имя розы» по роману У. Эко. Полный список рокеров, которых вдохновил зловещий мир Г. Ф. Л. на написание песен, займет добрых полстраницы – упомянем песни «The Call of Ktulu»[315]315
  Неправильное написание имени лавкрафтовского монстра объясняется тем, что музыканты не были уверены в спеллинге…


[Закрыть] из альбома «Metallica» «Ride the Lightning» (1984) и «Дагон» отечественных панков «Король и шут» (2008). По мотивам рассказов Г. Ф. Л. рисуют комиксы (например, серия «User Friendly») и японские манга (художник Дзюндзи Ито), создают компьютерные игры (тот же «Quake»), ставят спектакли (театральное объединение «Open Circle Theatre» из Сиэтла, штат Вашингтон); они вдохновили Ханса Руди Гигера, художника, не только нарисовавшего монстров из «Чужих», но и настолько определившего стили хоррор, готик и индастриал эстетику, что без аллюзий на его рисунки сейчас не снимается, кажется, ни один фильм ужасов и не набивается ни одна татуировка на телах представителей означенных субкультур…

После таких свидетельств культового статуса Г. Ф. Л. трудно было бы ожидать даже от идеальной биографии исчерпывающих ответов на вопрос о подобной популярности автора, к книге же де Кампа, стоит сразу отметить, довольно много вопросов. Де Камп (1907–2000), сам довольно известный фантаст (неплохо, кстати, переведенный на русский), друг А. Азимова и Р. Хайнлайна, соавтор саги о Конане-варваре Роберта Э. Говарда, отметился не только во всех, кажется, фантастических жанрах, от космической оперы и фэнтези до альтернативной истории и традиционной sci-fi, но писал также исторические исследования, создал жизнеописание еще и Говарда[316]316
  Второй книгой после биографии Лавкрафта в серии «Главные герои» стала биография не менее противоречивого и влиятельного фантаста – Филипа Дика.


[Закрыть]. Его биография Г. Ф. Л. – огромный том въедливых изысканий, скрупулезных пересказов сюжетов и мелких житейских подробностей – отличается тщательностью, но, увы, не объективностью. Так, рецензии на его книгу литературных обозревателей и обычных посетителей сайта Amazon.com объединяет одно: «Кажется, де Камп уделяет чрезмерное количество времени извинениям за расизм Лавкрафта»; «Я не смог прочесть книгу целиком из-за постоянных упоминаний автором расизма Лавкрафта»[317]317
  См.: http://www.qusoor.com/Essays/Camp.htm и http://www.amazon.com/review/R9BSZRXIYRWYJ/ref=cm_cr_pr_viewpnt˝R9BSZRXIYRWYJ соответственно.


[Закрыть].

Если после такого вступления к этой более чем 600-страничной биографии человека, который не издал при жизни ни одной книги, без крайней необходимости не выходил из дома и, кроме недолгого брака, не имел никакой личной жизни, сказать, что «при всем этом она читается на одном дыхании», это будет банальным рецензионным ходом и – чистой правдой. Мало того – да простят меня поклонники Г. Ф. Л. и прочие мрачные готы, – я лично хохотал над некоторыми страницами, как над «Монти Пайтоном», вызывая недоумение пассажиров метро при взгляде на темную обложку с изображением депрессивного лошадиного лица некоего джентльмена…

В абсолютно бессобытийной жизни Г. Ф. Л. масса не фактов, но фактоидов. Уже в самом детстве он отличался оригинальностью – обладая ангельской девичьей внешностью (его мать почему-то не только наряжала его в платья для девочек, но и не стригла волосы), он предпочитал спать днем и бодрствовать ночью, в четыре года уже научился писать, в семь лет, когда его пытались затащить в танцевальный класс, цитировал суждения Цицерона против танцев… В четырнадцать лет от суицида его удержала только непреодолимая тяга к познаниям – тогда он был главным редактором парочки научно-познавательных журналов, издаваемых домашним способом. Странности – основания для них, увы, есть в истории семьи: так, отец и мать Г. Ф. Л. сошли с ума – можно множить.

Г. Ф. Л. при всей своей маргинальности кажется мне отчасти симптоматичной личностью, вобравшей в себя противоречия, раздиравшие людей, семьи, социумы на протяжении XX века. Лавкрафт создавал миры «измененного состояния психики» – при этом за всю жизнь никогда не пил и не курил; определил развитие научной фантастики на добрых полвека вперед – но сам был до того неофобом, что до смерти хранил детские игрушки и ненавидел печатную машинку; в каждом своем произведении живописал «леденящий кровь потусторонний ужас» – но боялся трупа мыши в мышеловке и рыдал над погибшей птичкой; заочно обожал англичан – но недолюбливал американцев; будучи законченным аутистом – писал по восемь писем объемом до сорока страниц в день; любил Чаплина – но презирал кино о бедных; обожал сахар – но ненавидел морепродукты и море (хотя описанный им Ктулху должен был вернуться в мир из морских глубин)…

Лично мне трудная, противоречивая жизнь Лавкрафта напомнила биографию Юкио Мисимы. Болезненное детство и сильнейшее влияние женщин (сначала матери, потом тетушек) так же заронило в душу Г. Ф. Л. комплексы на всю жизнь, как и воспитание Мисимы деспотичной бабкой. Мисима не признал упрощающую послевоенную реформу языка – так и Г. Ф. Л. в сочинениях и жизни изъяснялся на старомодном, велеречивом английском прошлых веков. Будучи от рождения и из-за своего образа жизни крайне хилым, Г. Ф. Л. восхищался арийской культурой сильного тела – хлюпик Мисима, движимый схожими мотивами, занялся культуризмом и превратил свое тело в античную статую. Оба они подпали под воздействие милитаристских идей, но предпочли «откосить» от армии. Как Мисиму из-за симпатичных студентов в его «Обществе щита» упрекали в гомосексуальных наклонностях, таки Г. Ф. Л. из-за своего бегства от женщин, но симпатии к молодым ученикам и поклонникам не избежал подобных подозрений… Суммируя, можно сказать, что не только Мисима был «лучшим своим произведением» (Дональд Кин), но и Лавкрафт – во всей ослепительной противоречивости своих многочисленных комплексов и странностей – был «своим самым фантастическим творением» (Винсент Старретт).

Впрочем, от Мисимы Лавкрафта отличало одно выгодное качество – чувство юмора, направленное по большей части на самого себя. Почти с детства Г. Ф. Л. именовал себя «дедом», друзьям по переписке присваивал своеобразные прозвища (Боб с Двумя Пистолетами, Сатрап Фарнабазий и т. п.), а свои письма подписывал, например, так: «Могила 66 – Некрополь Тана. Час Грохотания Нижней Решетки». Одно время Лавкрафт увлекался пением, но запись арий в собственном исполнении на звукозаписывающей машине Эдисона так напомнила ему самому «вой подыхающего фокстерьера», что он «по неосторожности уронил ее вскоре после того, как она была сделана»…

Впрочем, без всяких шуток этот человек костерил в своих письмах и статьях на чем свет стоит негров, евреев и иммигрантов и поддерживал нацистов. Но просто нацистом и ксенофобом назвать его сложно. Во-первых, для выходца из старой аристократической семьи с американского Юга и вечного изгоя в жизни и литературе в таких взглядах не было ничего особо удивительного; во-вторых, Лавкрафт был женат на еврейке, числил евреев среди своих самых близких друзей, к которым относился всегда с крайней симпатией и нежностью. Да и с годами эти взгляды сменились на почти противоположные – Гитлер заставил Г. Ф. Л. разочароваться в нацизме, а за свои диатрибы против негров и итальянских иммигрантов под конец жизни ему было, судя по всему, стыдно. Экстравагантные высказывания Лавкрафта были продолжением его имиджа настоящего старосветского южного джентльмена, противника всех веяний нового, порочного века, – имиджа, тщательно культивируемого самим Г. Ф. Л. и – хоть об этом нигде напрямую и не сказано – сильно смахивающего на такую милую самому оригинальничающему владельцу позу… Кроме того, коли в голове Лавкрафта водились тараканы размером с Ктулху, ожидать от него трезвой оценки политических течений XX века вряд ли станет даже самый преданный его фанат.

Все это, однако, не останавливает биографа от обращения к анализу национализма Лавкрафта чуть ли не в каждой главе. Нет, он не всегда смешивает Г. Ф. Л. с грязью и извиняется за него, даже пытается понять его мотивы, но анализ его, скажем так, слишком уж по-детски наивен, чтоб уделять ему столько места. Так, Ницше у де Кампа всего лишь «краснобай», а Элиот и Паунд не заслуживают такой популярности, потому что писали нерифмованным стихом: «Достоинство этого бесформенного „стиха“ заключается в том, что он прост. Это поэзия ленивых или поэзия в черновике. Ее может писать кто угодно – даже ребенок или компьютер <…>».

Оставив по себе 500 долларов наследства и рукописи у печки, Лавкрафт был издан и популяризирован, как и Кафка, друзьями, опубликовавшими его после смерти на свои деньги. А потом покатилось по нарастающей. В 70-е выходит первое собрание сочинений Г. Ф. Л. 15 марта 1970 года состоялся настоящий флеш-моб – фанаты Г. Ф. Л. прошли ночью с фонарями по лавкрафтовским местам (в повести «Явление Ктулху» Павла Молитвина из «Возвращения Ктулху» неизвестные проводят в Питере демонстрацию с лозунгами «Ждем Ктулху!» и «Ктулху forever!»…). В 1971 году один студент признался, что видел призрак Г. Ф. Л., – что опять же напоминает случай Мисимы, который уже с того света надиктовывает свои новые произведения сразу нескольким людям, а своим биографам является в кошмарах…

Что же именно у Г. Ф. Л. так задело умы читателей во второй половине прошлого века? Можно было бы говорить об общей популярности фантастической, фэнтезийной литературы в наши дни, но тут есть одно существенное «но»: если основоположники фэнтези Толкиен и Льюис уводят из унылой повседневности в светлые, сказочные миры, то Лавкрафт, находясь на «темной стороне» фантастики, приоткрывает дверь в такие области мироздания, от которых даже самые крепкие герои бегут, седея от ужаса. Ужасы эти, кстати, есть порождение не только больной фантазии Г. Ф. Л., но и его мощного интеллекта. Штудируя Ницше и Фрейда, он перенес их страх перед открывающимся будущим с его до сих пор живыми первобытными кошмарами в свою прозу. Сам Лавкрафт объяснял эффект от своей прозы «мощным воздействием временного прекращения действий законов природы и близкого присутствия невидимых миров или сил». Но к одним проблемам с экологией в XX–XXI веках или же к популярной в неустойчивых умах идее палеоконтакта (влияния на современную человеческую жизнь неких древних, явившихся из космоса сил[318]318
  О теории палеоконтакта см.: Кондратьев А. Тарелки над Атлантидой: моменты истории «альтернативной науки» // Ex Libris НГ. 2008. 12.18 (http://exlibris.ng.ru/kafedra/2008-12–18/4_atlantida.html?mthree=9). Широко разрекламированный и шедший на момент написания этого текста в кинотеатрах фильм «День, когда Земля остановилась» (2008, реж. С. Дерриксон) – о том, что инопланетяне прислали на Землю инспектора, которому следует решить, стоит ли оставлять на планете человечество или же оно слишком вредит экосистеме – из той же серии…


[Закрыть]) дело тут, понятно, не сводится.

Ответ, как мне видится, можно найти в сборнике отечественных, если пользоваться музыкальной терминологией, трибьютов Лавкрафту – «Возвращение Ктулху» (замечу, что сама идея сборника не нова – так, 15 лет назад у нас выходил переводной сборник «Крылатая смерть» с произведениями авторов лавкрафтовского круга[319]319
  Крылатая смерть. Н.-Новгород: Деком; М.: Има-пресс, 1993. В 2009 году вышел своеобразный трибьют Лавкрафта от одного из его поклонников: Ламли Б. Мифы Ктулху / Пер. с англ. Т. Бушуевой. М.: ACT. 2009.


[Закрыть]). 17 авторов из России и (до чего корявый термин!) «ближнего зарубежья» опубликовали свои произведения, так или иначе развивающие сюжеты Г. Ф. Л. или же написанные с отдаленно переданной атмосферой его текстов: книга состоит из разделов «Сохраняя букву» и «Сохраняя дух». Разбор этих произведений – от нескольких до ста страниц, сильно, разумеется, различающихся как по стилю (где-то действие и герои «американизированы», где-то, наоборот, излишне «русифицированы»), так и качеству, – не относится напрямую к нашему сегодняшнему разговору о феномене Г. Ф. Л. Показательно, однако, не только то, что в большинстве произведений действие происходит в нашей стране, но что сразу в нескольких новеллах и рассказах «миф Ктулху» оказывается напрямую вписан в «питерский текст», становится его почти равноправной частью. Так, у Елены Хаецкой в питерских атлантах и кариатидах проступают черты лавкрафтовских монстров: «Туман полз по улицам, и украшения на фасадах домов – все это барокко и рококо, которым так гордится центр Санкт-Петербурга, – сцеплялись с завитушками тумана, сливались с ними в единое целое. Серая, взвешенная в воздухе влага была истинной кровью насильственно выпрямленных, растянутых жил приморского города. Она изливалась из неведомого источника и, пройдя по всем улицам, площадям, переулкам, исчезала в незримом устье. <…> На привычные петербургские „доходные“ дома начали накладываться совершенно иные картины. Я видел серый камень, покрытый фантастической резьбой: изображения глубоководных гадов с переплетающимися щупальцами, морских дев со свисающими до пояса грудями и жабрами за ушами, витых рогов, раковин, медуз и тритонов». У нее же в новелле Петр Первый спокойно наблюдает инопланетян, монстры становятся видны лишь в питерском тумане[320]320
  Впрочем, эти еще «гоголевские» мотивы отнюдь не новы, присутствовали в сходном ключе и в «Козлиной песне» Вагинова: «Мигнет огонек – и не Петр Петрович перед тобой, а липкий гад; взметнется огонек – и ты сам хуже гада; и по улицам не люди ходят: заглянешь под шляпку – змеиная голова; всмотришься в старушку – жаба сидит и животом движет» (Вагинов К. Козлиная песня. М.: Эксмо, 2008. С. 23).


[Закрыть], а Ктулху выплывает из вод при очередном наводнении в Петербурге. Ктулху – в уже упоминавшейся повести П. Молитвина – помогает питерцам пережить блокаду, а беда приходит из Финского залива – сначала звучит зов Ктулху, затем бросающихся в воду людей пожирают всплывшие демоны… Если уж более чем традиционный «питерский текст» сдался иноземному монстру, что ждать от других жанров?! – что и демонстрируют другие произведения сборника во всем своем разнообразии…

Но любопытнее все же мотивы этой «ктулхиады» – интересовало же аж 16 тысяч интернет-пользователей мнение гаранта Конституции не о Конане-варваре, не о Шерлоке Холмсе и даже не об отношениях агентов Малдера и Скалли, а именно о Ктулху…

«…[Мне] становится понятно, что я – всего лишь игрушка в чьих-то беспечных руках, инструмент судьбы, не справившийся со своей ролью», – осознает герой рассказа «Болото Иссог» Карины Шаинян. И в этой экзистенциальной пассивности в период социальных катаклизмов и исторических сломов, видимо, и следует искать ответ на вопрос о популярности мифов Лавкрафта о могущественных Древних, перед которыми люди оказываются абсолютно бессильны, скованы ужасом и незнанием. Об этой капитуляции перед неведомым (или тем, что человек не желает осознать, – так психологически проще), иррациональным страхом перед ясно не определенным объектом (ибо обвинить во всем инопланетян и Древних – значит не обвинить никого, это эскапизм вдвойне) пишет и Владимир Аренев в рассказе «Вкус к знаниям»: «В океане времени другие существа – истинные хозяева Земли – жили с самых первых мгновений его существования. Всегда. Для них сила волн и подводные течения – ничто, безделица! Каждый цикл в истории человечества для этих властелинов мира – всего лишь вспышка солнца на закате дня. А само человечество – в лучшем случае племя рабов». «Немыслимой монструозности», невесть откуда пришедшего ужаса страшатся и герои «Лиловой мглы» Бориса Лисицына.

Становится понятной и причина популярности Лавкрафта, автора времен Великой депрессии, именно сейчас и именно у нас: «Лавкрафт писал во время Великой депрессии и в своих произведениях отразил мировосприятие современников, усугубленное собственным параноидальным видением окружающей среды», – сказано в «Явлении Ктулху» Молитвина. А вот его же объяснение, что культ Ктулху занял место рухнувших коммунистических идеалов, когда «масса народу вернулась к православию, кто-то стал кришнаитом, суннитом, шиитом; кто-то подался к сатанистам, а кто-то уверовал в Ктулху, чтобы заполнить образовавшийся вакуум», мне представляется не столь справедливым – «миф Ктулху» (надо еще помнить, что в пантеоне Г. Ф. Л. Ктулху занимает далеко не самое почетное место и даже сам термин предложил не он…) на религию все-таки не тянет.

Но задуматься над тем, «неужели каждый народ действительно придумывает или заимствует у соседей таких богов, которые отвечают его внутренним потребностям, пресловутому менталитету и требованиям времени», все равно стоит. Тогда, может быть, и Ктулху не так скоро вернется в наш мир…

7. Фабрика антиутопий[*]*
  Опубликовано в: НЛО. 2007. № 86 (в сокращенном виде – в «бумажной» версии журнала, в полном – в интернет-версии).


[Закрыть]

Политика в литературном произведении – это как выстрел из пистолета посреди концерта: нечто грубое, но требующее к себе внимания.

Стендаль. Пармская обитель

…Это намеренная, осознанная и сознательно себя легитимирующая попытка обесценить прежние верховные ценности, их как верховные ценности отменить. Это, однако, означает одновременно решимость всерьез принять промежуточное состояние, создаваемое обесцениванием верховных ценностей при одновременном сохранении здешнего мира как единственной действительности, и быть в нем как в историческом. Нигилизм теперь – уже не такой исторический процесс, который протекал бы перед нами как наблюдателями, вне нас, а то и позади нас; нигилизм оказывается историей нашей собственной эпохи, очерчивающей пространство его воздействия и бросающей нам вызов.

Мартин Хайдеггер. Ницше и пустота

Политика – самая действенная и наглядная сторона общественной жизни, но она вторична и обусловлена причинами потаенными и неощутимыми. И политическая косность не была бы так тяжка, если б не происходила из более глубокой существенной косности – интеллектуальной и нравственной.

Хосе Ортега-и-Гассет. Восстание масс

Дистопический дискурс в российской литературе начала 2000-х

В последние годы из-за ухудшения политического климата и трансформации политического сознания в отечественной литературе – одновременно «высокой», «мейнстримной» и «трэшевой» – начались довольно странные процессы. Если в 1990-е и начале 2000-х мейнстримная российская литература в основном была сосредоточена на изживании различных исторических травм (от революции 1917 года и Гражданской войны – через переосмысление Второй мировой войны – до ГУЛАГа и распада СССР) и репрезентации апокалиптических идей («Укус ангела» П. Крусанова, «ледяная трилогия» В. Сорокина), а антиутопические конфликты становились двигателями сюжета в основном фантастических произведений[322]322
  Некоторые из довольно многочисленных произведений этого жанра будут по мере необходимости упомянуты по ходу статьи далее. Типичным же развитием соответствующих тем в фантастике уже в рассматриваемые годы можно назвать «Мародера» интернет-автора Беркема Аль Атоми (СПб.: Крылов, 2008) с его образами расчлененной России; «Золотой миллиард» Г. Прашкевича (М.: ACT; ACT Москва; Транзиткнига, 2005), где в будущем вообще исчезли страны, включая Россию; «Последнюю башню Трои» З. Оскотского (М.: Захаров, 2004), где Россия вместе с «золотым миллиардом» уничтожает остальной мир; роман В. Еловенко «Мы – силы» (СПб.: Крылов, 2007), в котором из-за неясно сформулированных причин в нашей стране царит смута и разруха (нет власти, электричества, Петербург затоплен, везде бродят беженцы, бандиты и людоеды); или «2012. Хроники смутного времени» Е. Зубарева (М.: ACT; СПб.: Астрель-СПб, 2008), где опять-таки власть оказывается бессильна перед мародерами, некими хищниками и разрухой до тех пор, пока простой парень Антон с говорящей фамилией Пожарский во главе группы «Восточные медведи» не наводит в стране порядок…


[Закрыть], то сегодня буквально на наших глазах возник целый поток литературы, в которой областью авторского вымысла становится близкое будущее российского общества[323]323
  В данном случае вполне можно сказать, что прогноз В. Набокова, как-то заметившего, что антиутопиям пришел конец, не оправдался.


[Закрыть], преимущественно – политические аспекты этого будущего.

В той или иной степени к анализируемой нами тенденции – первым ее выразил в романной форме Дмитрий Быков в романе «Эвакуатор» (М.: Вагриус, 2005) – примыкают такие произведения, как «2008» Сергея Доренко (М.: Ad Marginem, 2005), «2017» Ольги Славниковой (М.: Вагриус, 2006), «ЖД» того же Дмитрия Быкова (М.: Вагриус, 2006), «Заложник» Александра Смоленского и Эдуарда Краснянского (М.: Вагриус, 2006)[324]324
  А также вышедшее продолжение этой книги – «Укрепрайон „Рублевка“» (М.: Вагриус, 2006).


[Закрыть], «День опричника» Владимира Сорокина (М.: Захаров, 2006)[325]325
  Далее произведения цитируются по перечисленным изданиям. При разборе произведений я, в целом придерживаясь хронологического принципа, в некоторых случаях буду жертвовать им ради тематического, тем более что временная разница между появлением рассматриваемых книг в продаже часто составляет всего несколько месяцев.


[Закрыть] и некоторые другие.

Все эти книги, несмотря на то что они очень различаются по художественному качеству, попали в фокус общественного внимания, были отмечены литературными премиями[326]326
  Самой «титулованной» является книга Славниковой – финал премии «Большая книга», Букеровская премия 2006 года, премия «Студенческий Букер» (2006), лучшая отечественная прозаическая книга 2006 года по версии газеты «Книжное обозрение»…


[Закрыть], замечены критиками[327]327
  Первым соположением этих очевидно близких по тематике произведений («два сатирических памфлета, два приговора нашей действительности») стала заметка Лизы Новиковой о тогда еще даже не вышедших из печати «ЖД» Быкова и «Дне опричника» Сорокина: Новикова Л. Книги за неделю // Коммерсантъ. 2006. 23 августа. № 155 (http://www.kommersant.ru/doc.html?DoclD=699575).


[Закрыть], активно обсуждались в прессе. Этого, вероятно, не произошло бы, если бы они были только памфлетами на злободневную и заведомо выигрышную и скандальную тему (все они так или иначе касаются «проблемы 2008 года» – ухода или неухода от власти президента В. В. Путина и ожидаемых выборов, на которых, скорее всего, победу одержит его преемник), однако эпидемическое распространение «предвыборных» мотивов в литературе свидетельствует об актуальности и в то же время болезненности темы ближайшего будущего страны для общественного сознания. Кроме того, появление одинаковой проблематики в произведениях авторов, находящихся на противоположных краях литературного и общественно-политического поля (бывший банкир-«олигарх» Смоленский и публично заявлявший о вступлению в Коммунистическую партию Российской Федерации журналист Сергей Доренко, представительница «чистой» литературы Славникова и «гламурный» писатель-бизнесмен Минаев), следует воспринимать как знаменательную тенденцию: книги схожего плана появлялись в 2006–2007 годах действительно лавинообразно. Остроумное предсказание критика, подводящего итоги прошлого года и делающего прогноз на следующий год: «…ожидается также вброс на рынок романов, в той или иной степени „предваряющих“ парламентские и президентские выборы. Вал антиутопий и политических памфлетов, захлестнувший отечественный худлит в 2006-м, не спадет и в предстоящем году»[328]328
  Мирошкин А. Стратегии счастья // Книжное обозрение. 2007. № 1. С. 4. См. также недавно вышедший «фантастический боевик» Алексея Фомина «Атипичная пневмония» (М.: Апарт, 2007) про Россию 2015 года, погибающую от пандемии, с взрывающейся Москвой, изоляцией от Европы и натовскими войсками на территории нашей страны…


[Закрыть], – подтверждается хотя бы тем фактом, что заявленный как потенциальный бестселлер года роман Сергея Минаева (предыдущее сочинение которого – роман «Духless» – в 2006 году действительно стал бестселлером) получил говорящее название «Media sapiens. Повесть о третьем сроке» (М.: ACT, 2007).

«Нисхождение» дистопического дискурса до массовой литературы[329]329
  Опус Минаева заслуженно получил «антипремию» газеты «Книжное обозрение», присуждаемую за худшую книгу года, – «Полный абзац» за 2006 год.


[Закрыть] позволяет говорить о том, что известный призыв О. Тоффлера создавать «фабрики утопий» был успешно реализован лишь с характерной для нашей страны заменой знака на противоположный: буквально на наших глазах успешно строится «фабрика антиутопий».

Обсуждая причины того, почему проблематика «антиутопии близкого действия» стала в русской культуре настолько актуальной, следует ответить на несколько вопросов:

Почему на смену изживанию исторических травм в литературе приходят футурологические прогнозы, обращенные к ближайшему будущему?

Почему тема абстрактного апокалипсиса в произведениях 1990-х – начала 2000-х годов сменилась конкретными, хотя и сплошь пессимистическими прогнозами?

Как в целом литература пытается осмыслить ситуацию, обусловленную исчезновением публичной политики и трансформацией и сублимацией политического в современной России?

Вопросы эти напрямую связаны с жанровым определением рассматриваемых произведений. Вернее всего, представляется, было бы определить эти социально-политические фантазмы как дистопию[330]330
  Из-за все еще не устоявшейся трактовки таких терминов, как «эктопия», «практопия», «какотопия» и «контратопия», я буду пользоваться менее, возможно, нюансированной, но более очевидной оппозицией «утопия» – «дистопия». Кроме того, выделением «дистопии» из более общего термина «антиутопии» хотелось бы подчеркнуть следующую жанровую особенность: «Что ненавистно автору: миф о будущем рае и сам этот рай как враждебный личности (антиутопия) или сегодняший ад, который только продолжится и усилится в будущем (дистопия)?» (Чаликова В. Предисловие // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежной литературы / Сост. В. Чаликовой. М.: Прогресс, 1991. С. 10).


[Закрыть], но – отнюдь не классического типа. Прежде всего бросается в глаза то, что, сохраняя форму дистопического предупреждения и обращенность к будущему, в действительности эти произведения имеют дело с настоящим временем: «…фантастика – это способ мысленной рационализации самих принципов социального взаимодействия в форме гипотетической войны, вражды, конкуренции. <…> Ведущаяся силами определенных культурных групп, она представляет собой средство интеллектуального контроля над проблематикой социального изменения, темпами и направлениями динамики общества, условно-эстетическую реакцию на возникающие здесь проблемы» (Б. Дубин)[331]331
  Дубин Б. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. М.: НЛО, 2001. С. 27.


[Закрыть]. При этом элемент сатиры, что свойственно дистопиям, присутствует, даже зашкаливает у определенных авторов (то, как С. Доренко представляет в своей книге руководителей нашего государства, может вызвать брезгливое отвращение даже у тех, кто никогда не числил себя среди их поклонников), но отсутствует главное – ни в одной из этих книг не дается хоть сколько-нибудь явного проекта положительного будущего. Только в «2017» Славниковой есть такой проект, но он является повторением далекого прошлого – революции 1917 года. Это сближает рассматриваемые произведения с примыкающим к ним сборником «Чучхе» А. Гарроса и А. Евдокимова (М.: Вагриус, 2006), в котором действие отнесено в недалекое будущее, но связано с событиями нескольких прошедших лет (например, развал «ЮКОСа»), а яростная и полемическая критика и отрицание настоящего не сопровождаются и намеком на собственную программу позитивного развития событий в стране[332]332
  См. главу «Vita nova гадких лебедей».


[Закрыть].

Более того, роман Славниковой, в котором, как уже сказано, описана «ряженая революция», происходящая в 2017 году и повторяющая революцию вековой давности, – не исключение[333]333
  О том, что гражданские войны не заканчиваются, но становятся частью современности, см.: Негри А., Хардт М. Империя / Пер. с англ. Г. Каменской и М. Фетисова. М.: Праксис, 2004. С. 83.


[Закрыть], а наиболее яркое выражение отрицания истории, так или иначе являющегося элементом всех перечисленных романов. «…В истории этот процесс (насильственного оживления великих событий прошлого. – А.Ч.) называется реставрацией: это – процесс отрицания истории и креационистского обновления старых моделей» (Ж. Бодрийяр)[334]334
  Бодрийяр Ж. Общество потребления / Перев. не указан. М.: Республика; Культурная революция, 2006. С. 132.


[Закрыть]. Отрицание истории проецируется в будущее, тем самым перетекает в отрицание будущего – а следовательно, и рассматривать данные произведения как футурологические невозможно.

Утопические, антиутопические, в целом дистопические сюжеты в литературе становятся распространенными в эпохи, когда в обществе утверждается мысль, что существующая ситуация утвердилась надолго[335]335
  Исследователи утопической литературы отмечают, что утопии возникают в критические эпохи, предшествующие масштабным социальным катаклизмам («В XVIII веке произошел мощный взрыв утопического творчества, так как социальная действительность начала разрушаться на глазах современников. Утопии способствуют ментальному разрушению социальной действительности, подготавливая, таким образом, революции. Ментальное разрушение и созидание действительности служит переходом к реальному разрушению и созиданию» (Маравалль X. Утопия и реформизм // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежной литературы. С. 231)). Массовое появление антиутопий в свою очередь ни о чем хорошем свидетельствовать так же не должно… Впрочем, Чоран в свое время высказывал и противоположную идею: «…обществу, которое неспособно дать жизнь утопии и посвятить себя ей, угрожает склероз и распад» (Чоран Э.-М. Механика утопии / Пер. с фр. Б. Дубина // Апокалипсис смысла: Сборник работ западных философов XX–XXI вв. М.: Алгоритм, 2007. С. 214), имея в виду, судя по всему, витальные потенции, могущие находить выражение и в революции.


[Закрыть] и имеет явную тенденцию лишь ухудшаться в будущем, а людей не покидает ощущение отчуждения от участия в истории. В этом смысле рассматриваемые романы являются лишь естественной фиксацией рессентимента и царящего в обществе ощущения потерянности в нынешней политической ситуации, а их популярность, видимо, связана с удовлетворением потребности читающих кругов российского общества в своего рода фантазматическом катастрофизме. По своей эмоциональной окраске эта потребность является скандальной, она сродни интересу к описанию всяческих кровавых происшествий в «желтой прессе». Далее трансляции этого катастрофизма ни один из авторов не идет; не пытаясь предложить свой проект будущего, романисты подменяют его критикой настоящего, экстраполируя его в будущее и занимая, по сути, эскапистскую позицию. Это, безусловно, придает анализируемым произведениям формальные черты дистопического жанра, но не делает их дистопиями в чистом виде, потому что настоящая дистопия – в имплицитном, максимально зашифрованном виде или апофатически – подразумевает хотя бы намек на «светлое будущее», на то, каким оно могло или должно было быть[336]336
  «Акцент на социальности и политике, сделанный современной русской литературой, кто-то объяснит тем, что Россия выздоравливает, сосредотачивается, что она Обретает Идеи», – уверяет политический деятель и писатель Сергей Шаргунов, комментируя произведения С. Доренко, А. Проханова и З. Прилепина (Шаргунов С. Дом мод увешан флагами // Ex Libris НГ. 2006. 20 июля [http://exlibris.ng.ru/subject/2006-07–20///1_house.html]). Впрочем, на мой взгляд, это равным образом может свидетельствовать об обратном: ситуация настолько тягостна и взрывоопасна, что членам культурного сообщества постоянно хочется ее обсуждать.


[Закрыть].

Авторы данных книг оказываются вполне заинтересованы в создании едкого памфлета (Быков в «ЖД», Проханов в романе «Теплоход „Иосиф Бродский“»[337]337
  Екатеринбург: Ультра. Культура, 2006.


[Закрыть], Доренко в «2008»), бывают вполне изощрены в описании различных технологий, как «научных» (различные фантастическо-киберпанковские «гаджеты», описанные в повести Сорокина), так и «политических» (описания технологий формирования общественного мнения и управления людьми у Смоленского и Краснянского), в анализе всевозможных тенденций современного общества, – но не в производстве новых смыслов, которые могли бы объединить разделенное общество. И, если у Славниковой фиксируется потребность общества в единении, поиске точек соприкосновения с Другим, то это приводит в итоге к избеганию Другого: «И все-таки это не походило ни на народный бунт, ни на военный путч. Москва напоминала огромный, переполненный войсками и беженцами вокзал, где все искали своих» (курсив мой. – А.Ч.). Конечно, возникает вопрос, заинтересовано и вообще готово ли само нынешнее общество к порождению объединяющих политических и идеологических концепций. Но я позволю себе на него не отвечать: достаточно указать на то, что столь массированное производство произведений сходной направленности становится важным фактором общественной жизни. И отметим еще одно свойство этих антиутопических произведений – их изоляционистский характер.

Показательными в этом плане выступают романы Быкова «ЖД» (Россия в нем – единственная страна, не имеющая запасов волшебного топлива флогистона, в результате чего она оказывается «выпавшей» из мирового сообщества) и Сорокина (Россия отделена от Европы высокой стеной наподобие Берлинской и замкнулась в полной «самобытности»: ее общественная жизнь представляет собой стилизованный «ремейк» ее же средневекового прошлого). Кажется, общий вывод выбранных авторов состоит в том, что Россия окончательно и безнадежно оторвалась от всего мира, в принципе утратила потенцию к культурно-политическому взаимодействию с остальными странами (или обязана ее утратить)[338]338
  «Здесь нам нет необходимости ввязываться в надоевшую всем полемику по поводу глобализации и национальных государств, основанную на предположении, будто они несовместимы друг с другом. Мы, напротив, полагаем, что национальные идеологи, функционеры и администраторы все в большей мере обнаруживают, что ради достижения своих стратегических целей им нельзя действовать и думать только в национальных рамках, без учета остального мира», – признают даже лидеры антисистемных борцов, авторы нашумевшего трактата «Империя» Хардт и Негри (Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи / Пер. с англ. под ред. В. Л. Иноземцева. М.: Культурная революция, 2006. С. 84). Это утверждение кажется тем более важным, если иметь в виду, что положение российской политической элиты является, мягко говоря, противоречивым: при всех изоляционистских заявлениях нынешнего руководства оно чрезвычайно сильно связано с западными финансовыми и экономическими структурами. См. об этом в интервью М. С. Горбачева: Шпионские войны. Живой сезон // Новая газета. 2007. 23 июля (http://www.novayagazeta.ru/data/2007/55/08.html).


[Закрыть] и оказывается обреченной и погребенной под грузом собственных проблем и неразрешимых противоречий. Внимания писателя-«футуролога» заслуживает лишь то, какие формы примет агония страны, как долго она продлится и кто или что нанесет coup de grace…