Текст книги "На суше и на море. 1967-68. Выпуск 08"
Автор книги: Александр Казанцев
Соавторы: Валентин Иванов,Георгий Гуревич,Александр Колпаков,Михаил Грешнов,Владимир Михановский,Валерий Гуляев,Ростислав Кинжалов,Олег Гурский,Владимир Толмасов,Викентий Пачковский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц)
– Увидел зарю…
– А ты видел, какая Венера?
– Нет, я здесь звезд вообще ни разу не видел. Белые ночи.
– Она там, над горой.
Я вышел на крыльцо, и он не выдержал – выбежал.
– Эх, уже ушла! А какая была крупная – как шар!
– Вон, – сказал я, заметив остренький, как булавочка, огонек.
– Куда ушла и какая стала! – растягивая слова, изумился Толя. – И как быстро движется! Смотри на елки.
– Да, движется к ветке. Спряталась. Хорошо здесь.
Толя глянул на меня довольный, будто все это было его хозяйство.
– Оставайся здесь со мной до конца?
9
И я остался до конца. До осени.
Много еще было интересного в нашей жизни на биостанции, но я и так разговорился. Вспоминаю, как однажды девчонка сказала девчонке: «Достань языка», что означало: добудь разговорчивого кавалера. В свете этой воинственной женской терминологии я, признаться, отнюдь не генерал, даже не лейтенант, а, наверное, какой-нибудь рядовой из обоза. Обычно я молчальник, а теперь сам себе удивляюсь. Видно, трудно, побывав на Белом море в студенческом городке, не прожужжать всем уши об этом.
Ночи стали темными. По утрам все чаще жидким свинцом хлещет дождь, так что крыша прогибается. Во всяком случае такое ощущение. И в такую погоду уходят за камбалой, за сельдью наши ихтиологи! Днем туман входит между деревьями, как нож.
Он закутывает остров Великий капельным одеялом, и тогда нам кажется, что биостанция глядит в открытое море.
Мы готовимся к отплытию. У Толи и у Логиновой несколько ящиков с приборами и собранным материалом. У них лето было урожайным. И я тоже доволен этим летом.
Потом, когда мы уже готовы отчалить, мне вручают письмо от моего друга Дара, того самого, который увлек меня в инженерно-физический. Это имечко дали ему экзальтированные родители, восхищенные его появлением на свет. О, Дар женится! На нашей общей знакомой, которую я, с ее позволения, величал Пастилой Белорозовой. Ладно, дочитаю потом. Дело идет к тому, что скоро, видно, и мне зубрить «Устав семейной службы»!
Я стою у борта рядом с Логиновой, а значит, в лучшей точке Эйнштейновского пространства. Толя занимается своими ящиками и нам не мешает. Мы касаемся плечами, смотрим на волны, и в душе у нас от их созерцания рождается волнение близости. И это похоже на то, как влюбленные, созерцая в городских скверах играющих в песке ребятишек, становятся еще ближе друг к другу… Я читаю Логиновой свои стихи:
Ты говорила: «Я хотела, знала,
Была, сказала, думала, ждала…»
Как для меня волнующе звучало
То окончанье женское на – ла!..
Позже я читаю ей письмо Дара.
«Здрав., тигр, шиплющий травку!» – пишет Дар.
– Тигром, щиплющим травку, он называет любого физика, ставшего биофизиком, – говорю я смеющейся девушке.
«…Есть вакансия! Готовы принять блудн. сына.
Слушай! Пока наступит век биол., родится еще добрый десяток Курчатовых, а травоеды все еще будут молиться на своих прадедов.
В биологии не так уж давно был Север. Там карликовые деревья! В конце концов можешь интересоваться ею для физики, у нас этим занимаются. Если ты так устроен. Ибо когда мозг типа лужайки, то, сколько ни сажай триоды, вырастут одни трифолиумы! В таком духе. Твой Д.»
Я читаю и думаю о Даре. Как часто в недальнюю студенческую пору мы вместе с ним возвращались в поздние часы на свой Юго-Запад! Мы были почти всегда влюблены, почти всегда счастливы, и говорливый Дар в такие минуты был особенно в ударе.
Он восклицал:
– Погляди, как освещенные окна словно висят в черной пустоте. Это иллюминаторы межзвездных дач!
Или:
– Смотри, город весь в блоках земной лаборатории. Контуры зданий – будто контуры приборов, оставшихся подключенными к сети, а неведомые великаны ушли спать. Это – цветут сигнальные лампочки окон. Это – светятся амперметры подъездов.
Он поэт, Дар. Но для ухаживания за биологией он не годится. Это у него в крови. Это ему скучно.
Когда-нибудь ученые разделят людей на разные психологические виды. И будут правы!
…Ветер начинает крепчать, близится шторм, я шучу: аргонавты выходят в плавание за золотым руном – и читаю Байрона:
Морской болезни хуже нет напасти;
Чтоб с нею вы знакомство не свели,
Рекомендую бифштекс как лекарство…
Ну что ж, кажется, мы неплохо подкрепились этим летом?
«Спасибо теплой стране – Биостанции!» – как написали однажды студенты на своем самодельном морском стяге.
Александр Иванченко
ТАМ, ГДЕ ЖИЛ МАКЛАЙ
Очерк
Фото автора
Заставка худ. В. Карабута
Неумирающий таморус
Араль – небольшая западноирианская деревушка в округе Фак-фак. Мы шли туда посмотреть хижину Маклая.
Сразу для ясности: той хижины, в которой на берегу залива Астролябия когда-то жил Миклухо-Маклай, давно нет. Но есть другие сотни хижин, названных папуасами хижинами Маклая.
В последний раз покидая землю папуасов, Миклухо-Маклай обещал вернуться к ним снова, теперь уже навсегда. Он мечтал создать на острове русское поселение, чтобы оградить туземцев от рыскавших по Океании работорговцев и прочих охотников до легкой наживы. Ученый, однако, не предполагал, что дни его сочтены. Добравшись в июне 1887 года до Петербурга, он вскоре тяжело заболел и в апреле следующего года умер.
Папуасы тем временем ждали его возвращения. Когда в деревне Горенду, где жил русский ученый, побывала партия английских золотоискателей и один из них, некий Артур Пек, попытался зайти в хижину Маклая, папуасы, загородив ему путь, знаками объяснили, что этот дом принадлежит Маклаю и открыть его дверь может только Маклай. Пусть тамо инглис приходят, когда будет Маклай, он скоро вернется.
Артур Пек и его дружки вынуждены были уйти. И то ли он, то ли кто-то другой пустил в Австралии слух, будто в новогвинейском доме знаменитого русского путешественника хранятся несметные сокровища. Спустя несколько месяцев (через год после смерти Маклая) из Сиднея за мнимыми сокровищами в Горенду прибыл военный корабль под английским флагом. Папуасы встретили незваных гостей мирно, но, когда увидели, что те направляются к хижине Маклая, вступили с ними в отчаянную схватку. Безоружные, они готовы были умереть, но никого не пустить в священный таль Маклая. Англичане ворвались в хижину буквально по трупам.
Никаких сокровищ там, конечно, не было. Стол, два стула, шезлонг, самодельная деревянная кровать, пустые ящики. Папуасы хотя и берегли хижину, но никогда не осмеливались переступить ее порог. Без присмотра в доме все пришло в запустение.
Неудача привела англичан в ярость. Взбешенные, они сожгли всю деревню, в том числе и хижину Маклая. В довершение увезли с собой оставшихся в живых молодых мужчин.
Хижину Маклая сожгли. А где же будет жить Маклай? Он вернется в Горенду и на месте своего дома увидит золу.
У туземцев Новой Гвинеи есть обычай: если сгорел чей-то дом, на пепелище уже ничего не строят. Говорят, в золу вселяется злой дух. Часто из-за пожаров покидают обжитые места целые деревни.
Но папуасы, знавшие Маклая, верили, что там, где бывал Маклай, злые духи прятались глубоко в землю и наверх больше не поднимались. Следы, оставленные Маклаем на земле, для злых духов были онимом (ядом). Деревня Горенду поэтому была построена заново на том же месте. Новую хижину сделали и для Маклая. На тот случай, если она ему не понравится, такие же хижины построили во всех деревнях Берега Маклая. Пусть Маклай выбирает себе самую лучшую.
Люди каждой деревни хотели, чтобы Маклай, вернувшись, поселился у них. И каждая деревня старалась построить хижину лучшую, чем у соседей.
Молва о хижинах Маклая постепенно распространилась по всему острову. Их начали строить даже те папуасы, которые самого Маклая никогда не видели и знали о нем лишь по рассказам других. То были уже рассказы-легенды. Человек, который в представлении папуасов умел зажечь воду, творил гром, мог укротить тангрин (землетрясение) и прогнать с земли злых духов, со временем стал как бы их верховным богом, а хижины, построенные для него сначала как жилища, превратились в дома-святилища.
На острове Амбоина я встречался с молодым немецким антропологом Гансом Брекманом. Он несколько раз бывал на Новой Гвинее и знал о ней много интересного, особенно о Западном Ириане, где ему пришлось провести в общей сложности около года, еще когда там хозяйничали голландцы. Он рассказал мне любопытную историю.
В деревне Дум-Мана на берегу залива Гелвинка голландцы построили протестантскую церковь. Чтобы привлечь к ней туземцев, у входа в храм им давали подарки: стеклянные бусы, лоскутки цветастой ткани и прочие безделушки. Приняв подарки, папуасы отбывали положенное время в церкви, молились, как их учил голландский священник, потом шли к хижине Мак лая и там молились уже по-своему, причем с гораздо большим усердием. Они «отмаливали грехи», просили у Маклая прощения за то, что ходили в священный дом тамо голанд. Они бы не нарушили верность Маклаю, но у тамо голанд столько красивых вещей!
В 1921 году все хижины Маклая в Западном Ириане голландцы сожгли. Но скоро они стали появляться снова. Их опять сожгли. И опять появились новые. Потом папуасы вместо сожженных бамбуковых хижин начали строить каменные.
Никогда раньше каменного строительства у папуасов не было. Первые здания из кирпича и камня на Новой Гвинее построили голландцы. Папуасы взяли с них пример, но своим строениям придавали форму бамбуковых хижин Маклая. И делали все исключительно из камня, чтобы дом нельзя было поджечь.
Наивные папуасы, очевидно, считали, что других способов уничтожать их дома-святилища у европейцев не найдется. Много раз им пришлось разочаровываться. Хижины Маклая по-прежнему разрушались не огнем, так взрывчаткой. Примириться с каким бы то ни было конкурентом голландская церковь упорно не желала. Но успеха в Западном Ириане она все равно не имела.
Конечно, папуасы не принимали религию голландцев не только потому, что были верны своему доброму богу Маклаю. Насаждая на острове протестантство и католицизм, европейцы от мирных средств перешли к насилию. Папуасам эта религия была чуждой: в белых священниках они видели своих врагов, которые приводили в деревни солдат, уничтожавших все, что было связано с местными культовыми обрядами. Может быть, именно поэтому вопреки насилию набожных цивилизаторов имя доброго Маклая среди папуасов становилось все более популярным. Шли годы, десятилетия, но оно не забывалось. И, несмотря ни на что, хижины Маклая на земле папуасов все-таки стоят. Теперь их меньше, чем было до 1921 года, намного меньше, но они есть. Одну из них мы и должны были увидеть в деревне Араль.
Нашими проводниками были два папуаса – старик и мальчик.
Тропа словно проколола зеленую массу джунглей. Расступившаяся внизу толща леса на высоте четырех-пяти метров смыкалась, образуя плотную крышу из листвы, ветвей и хаотичного сплетения лиан. Солнечные лучи сюда проникали, как слабый лунный свет. Было сумрачно, тихо и сыро. Из глубины чащи тянуло запахом прели. Непроницаемый, фантастически могущественный лик джунглей внушал трепетную робость.
Легким свистом старик дал знак остановиться. Вздрогнув, я оглянулся. Отогнув двумя растопыренными пальцами нижнюю губу, старик высовывал кончик языка и двигал им справа налево.
– Скоро будет развилка, сворачивать надо влево, – сказал Анди.
Подобную манеру указывать путь я видел впервые. Меня удивляло, что оба папуаса все время держались на почтительном расстоянии позади нас.
– У них так принято: проводник позади всегда, – ответил на мой вопрос Анди. – Если будешь стараться идти за ним, папуас решит, что ты ему не доверяешь или хочешь на него напасть.
Под ногами захлюпала вода. С хорошо проторенной тропы мы свернули в узкую, извилистую щель. Шли по болоту, протискиваясь между замшелыми черными стволами. Это были верхние (наземные) корни деревьев, комли которых висели в воздухе где-то над нами. Создавалось впечатление, словно все деревья имеют общие корни. Они врастали в землю то отдельными толстыми стволами, то пучками тонких прутьев. Навстречу им из земли поднимались упругие белесые побеги. Иногда эти побеги достигали в высоту нескольких метров, но по всей своей длине были одинакового диаметра. Не в состоянии пробиться к солнцу, они цеплялись вверху за сучья и, обессилев, спадали вниз, как жесткие седые космы. Анди сердито рубил их солдатским тесаком.
Я не заметил, куда пропал старик. От развилки с нами шел только мальчик. Анди сказал, что старик поспешил в деревню более коротким путем. Он должен предупредить жителей деревни о нашем прибытии.
Соблюдать обычай папуасских проводников мальчику, видно, надоело. Однажды догнав нас, он уже больше не отставал. Неуклюже переваливаясь на своих кривых ножках, старательно семенил рядом с Анди. Угольки его глаз восхищенно следили за тесаком. Анди дал ему потрогать лезвие. Осторожно коснувшись стали, мальчик зачарованно выдохнул:
– Но-жа…
С Анди мы разговаривали по-русски, и до меня не сразу дошло, что мальчик тоже сказал слово по-русски. Потом меня будто что-то подстегнуло. Я схватил мальчика за плечи, радостно тряс его и взахлеб требовал повторить название тесака. Малыш задрожал в испуге.
– Арен, арен, авар, арен! – вырываясь, лепетал он. – Нет, нет, не нужно!
Анди эта неожиданная сцена крайне удивила. На сказанное мальчиком слово он не обратил внимания. Мой застенчивый друг смотрел на меня, растерянно улыбаясь. Я говорил слишком взволнованно, и он не мог сообразить, что мне вдруг понадобилось от мальчика.
Я медленно, с придыханием сказал:
– Твой тесак он назвал «ножа», это по-русски. Я хочу, чтобы он повторил.
Я требовал невозможного. Ни Анди, ни меня перепуганный мальчик не понимал, хотя Анди говорил с ним на его родном языке. С горем пополам мы его немного успокоили, но свой «допрос» все же продолжали. Уж очень невероятным было услышать русское слово здесь, в этих диких джунглях, где из русских, наверно, никогда никто не бывал. Трижды посетив берега Новой Гвинеи, Миклухо-Маклай высаживался значительно восточнее или южнее, на берегу Папуа-Ковиай, за сотни километров отсюда.
Анди совал малышу тесак, поминутно спрашивая, что это такое.
– Хадга нангор (новое оружие), – жалобным голосом отвечал мальчик.
– А как оно называется?
– Хадга нангор.
– Да нет, как оно называется? Ты сказал «ножа», скажи, говорил?
– Хадга нангор.
Я начинал думать, что мне все почудилось. Но Анди уверял меня, что когда он воевал в партизанских отрядах Западного Ириана, то не раз слышал это слово от многих папуасов. Только ему не приходило в голову, что оно русское. Да, у папуасов Новой Гвинеи металлический нож действительно «ножа»… А мальчик упорно твердил другое.
Наконец мы выяснили, как нас всех зовут: Анди – оранг (человек) Анди, я – оранг Саша, а он – маласи (мальчик) Сагам. Теперь дело пошло легче. Мальчик вроде усвоил, что от него требовали. Повеселев, он быстро стал называть глаза, рот, уши, другие части тела. Но ни одного русского слова он больше не сказал и по-прежнему не желал повторить слова «ножа».
Неожиданно лес кончился, словно его вдруг обрубили. Отвесная стена джунглей – и сразу прозрачная роща стремительно прямых саговых пальм. Остро запахло морем, копченой рыбой, чем-то паленым. Где-то впереди заблеяла коза. Мальчик остановился, прислушался, заулыбался.
– Буль ко´за оранг Канибаи (свинья ко´за человека Канибая).
– Анди! – закричал я. – Он сказал «ко´за», ты слышишь, это тоже по-русски! Сагам, буль ко´за?
Мальчик засмеялся. Мое странное поведение его больше не пугало.
– Арен, буль ко´за, – поправил он, с усилием делая ударение на первом слоге – ко´за. В его глазах вспыхнуло мальчишеское торжество: мол, эх ты, не можешь правильно сказать такое простое слово!
– А почему ко´за буль? Она не буль, она ко´за.
– Арен, ко´за буль. – Упав на вытянутые руки, мальчик стал изображать козу. Она свинья потому, что у нее четыре ноги и она ест траву.
Малыш, наверно, решил, что я хочу научиться говорить на языке папуасов и в этом прошу его помощи. Роль учителя ему нравилась. Ткнув пальцем в ствол саговой пальмы, он важно сказал:
– Похо´н! (Дерево!). – Потом на солнце: – Синг-ни´ри!
Пользуясь моментом, Анди опять сунул ему тесак.
– А это ха´дга на´нгор но´жа?
Мальчик утвердительно кивнул головой:
– Но´жа.
Так далеко от дома, в каких-то богом забытых джунглях твои родные слова! Я был поражен, растроган и одновременно страдал от отчаяния. Было ясно, что, хотя на этом берегу Новой Гвинеи Миклухо-Маклай не бывал, услышанные мною русские слова к здешним папуасам пришли от него. Попасть сюда иначе они никак не могли. Я думал, что, если в лексиконе папуасов укрепились эти два слова, обязательно должны быть еще какие-то. Какие? В ту минуту я готов был сделать что угодно, только бы узнать.
Спрашивать у мальчика было бесполезно. Я злился на Анди, который неплохо изъяснялся по-папуасски, относительно неплохо знал при этом и русский язык, а помочь мне не мог. Даже в «ножа» и «коза» не распознал «нож» и «коза». Изучив наш язык по книгам, в разговоре чуть исковерканное русское слово он просто не воспринимал как русское, тем более из уст папуаса. Позже мы просидели с ним много вечеров, прежде чем нашли в языке папуасов еще одиннадцать русских слов: «бычка» (бык), «тялка» (телка или корова), «кукуза» (кукуруза), «хлеба», «арбуза», «тыква», «тапор», «лапата», «гваздь», «батылка» (бутылка) и «стякло».
Нам пришлось составлять папуасско-русский словарь. Занятие это было довольно трудным, так как систематизированного и вообще какого-нибудь печатного папуасского словаря пока не существует. Есть только краткие словари, вернее, словарики некоторых новогвинейских диалектов. Но современные папуасы Западного Ириапа имеют и общий язык: смесь местных диалектов с малайским, или индонезийским, что почти одно и то же.
Из общего словаря ирианцев мы располагали лишь запасом слов, известных Анди. Тут я должен его всячески благодарить.
Терпение он проявил редкостное. Конечно, я не уверен, что мы нашли все русские слова, которыми пользуются папуасы. Возможно, в их язык вошли еще какие-то. Миклухо-Маклай называл им по-русски все, что привозил на Новую Гвинею впервые.
Чтобы больше не возвращаться к этой теме, еще немного о слове «мария». Я пишу его со строчной буквы, потому что у папуасов оно прилагательное – «красивая». Обычно его употребляют, когда хотят сказать «красивая женщина» или «красивая девушка» – «мария нангли» или «мария дундерла». На Новую Гвинею это слово мог завезти не только русский, из латинского оно давно стало интернациональным, по скорее всего папуасы взяли: его тоже от Миклухи-Маклая. В дневниках ученого есть запись, где он пишет о новогвинейцах, обратившихся к нему с просьбой дать имя новорожденной девочке. Больше других им понравилось имя Мария. Вероятно, девочка выросла красивой, и с тех пор всех красивых женщин папуасы стали называть мариями, то есть красивыми.
Но все это я узнал позже. Тогда, по дороге в Араль, кроме «ножа» и «коза», я ничего русского так больше и не услышал.
Из саговой рощи тропа вывела на край обширной долины, внизу которой лежала деревня: десятка три хижин, разбросанных по обоим берегам далеко врезавшегося в сушу узкого морского залива. На том берегу белело каменное строение, издали похожее на часовню.
– Эм-ме! – воскликнул наш маленький проводник. – Онесп, дисана гитан-таль Маклай! (Смотри, там каменная хижина Мак-лая!)
Навстречу нам из деревни шла толпа полунагих чернокожих мужчин, человек двадцать. Впереди шагал исчезнувший было старик. Маленький, сморщенный, в обтрепанных, дыра на дыре, грязно-серых шортах, найденных, наверное, где-то на мусорной свалке, он так напыжился, словно ему предстояло по меньшей мере произнести тронную речь. Не хватало только скипетра. Вместо него в правой руке он держал длинную бамбуковую палицу с ржавым металлическим наконечником.
– Ему хочется казаться перед этими людьми важной птицей, – стараясь не расхохотаться, сказал Анди.
Остановившись в двух шагах от нас, старик с надрывной хрипотой прокричал:
– Та´нго-та´нго хоге´му Ара´ль убе´бе! (Мужчины деревни Араль явились!)
– Олар-като´то баба´н! – поздоровались мы с мужчинами деревни Араль.
Они не ответили. Молча в упор рассматривали то меня, то Анди. Но лица их при этом не выражали никакого интереса. Казалось, они были к нам совершенно равнодушны. Я тогда еще не знал, что сразу вступать с новым человеком в разговор или с первой минуты проявлять к нему какой-то особый интерес у папуасов считается неприличным. Мужчина должен иметь выдержку.
Прошла минута, вторая… Папуасы все молчали. Откровенно говоря, я чувствовал себя не очень уютно. Кто знает, о чем думают эти люди? Высокие, намазанные красной глиной прически, тонкие кабаньи клыки или круглые костяные палочки в носовых перегородках, ротанговые браслеты выше локтей и на ногах, бусы из отполированных собачьих зубов, раковин, цветных камешков. У каждого в руках бамбуковое копье.
Наконец из толпы вышел рослый пожилой мужчина, единственный, на ком не было украшений, только на груди висела позеленевшая медная бляха – знак старосты деревни.
– Олар-катото бабан! – сказал он почти грозно. – Я Нагурдан.
Анди слегка наклонил голову.
– Мы слушаем тебя, Нагурдан.
– Нагурдан слушает тебя и его, – ответил староста. – Говори.
Это значило, что он готов ответить на все наши вопросы.
Хотя наш старик уже наверняка сказал, зачем мы сюда явились, Анди все объяснил Нагурдану еще раз. Он говорил, что этот белый человек (речь шла обо мне) – билен оранг (хороший человек). Он пришел издалека, потому что любит Маклая и хочет увидеть, какую хижину построили для него люди деревни Араль. Все знают, что в деревне Араль хижина Маклая самая лучшая. Другой такой хижины нигде нет. Нагурдану это самому известно, потому что он староста деревни Араль, великий староста.
Папуас слушал невозмутимо. Можно было подумать, что слова Анди не произвели на него никакого впечатления. Потом он тем же почти грозным тоном сказал:
– Саги ке хоге´му! (Идем в деревню!)
Всей толпой мы двинулись в деревню. Нагурдан шел между мною и Анди.
– Спроси его, что он знает о Маклае, – сказал я Анди.
– Маклай Кар´ам бо´ро-бо´ро ора´нг рус (Маклай большой человек рус с Луны).
– А что такое «рус»?
– Рус, Ара´ль – ху´ди (Рус, Араль – одинаково).
– Значит, Ру сия – деревня?
– А´ти (да).
– Она где-то здесь недалеко?
Папуас отрицательно покачал головой, показывая копьем вверх.
– Ру´сия диса´на, мата´гари, Кара´м-ни´ри. Русия там, высоко, на звезде Луна.
– Может быть, Маклай уже умер? К папуасам он приходил очень давно. Так долго человек не живет.
– Аре´н. Ора´нг Кара´м арен муэ´н сэн. На´ди генба´н (Нет. Человек с Луны не умирает. Он придет).
– Когда?
– Мондо´н, навало´бе (скоро, со временем). – Подумав, папуас добавил: – На´дин ако´м ава´р. На´ди генба´н (Его ждать надо. Он придет).
После дальнейших расспросов Нагурдан стал рассказывать о том, как когда-то на землю спустился с неба злой дух. Он везде разбросал яд, и все, нем питались люди, погибло. Люди умирали с голоду, а иные ели друг друга. Это совсем плохо – есть друг друга, совсем нехорошо. Маклай с Луны все видел, потому что Луна высоко и оттуда все видно. Маклаю было жаль людей. Он пришел к ним и сказал: «Ешьте кур и куриные яйца».
– Разве раньше люди их не ели?
– Нет, люди не знали, что можно есть кур.
– А что они ели до того, как на землю спустился злой дух?
Нагурдан нахмурился. Он не знал, что тогда ели люди, но признаться в этом не хотел.
– Люди ели пищу, – сказал он без тени смущения. Его тускло-темные глаза были полны мудрости, он вспоминал прошлое.
В те далекие времена люди ели пищу, которой теперь уже нет. Ее потравил злой дух. Маклай принес людям новую пищу. Через плечо у него висел большой гун (сумка). Там лежали разные семена. Маклай дал людям рис, бананы, саго, кокосы…
– А еще что?
– Ананасы – Маклай, манго – Маклай, бататы – Маклай. – Папуас обвел рукой вокруг. – Деревья – Маклай, трава – Маклай…
– Вся земля Маклая?
– Нет, то, что на земле.
Папуасы, как я потом убедился, большие фантазеры, особенно старики. Если старик не может ответить на какой-либо вопрос, в глазах окружающих он роняет свой авторитет. Раз он много прожил, он все видел и все знает. То же относится и к людям, занимающим определенное положение в обществе. Вожди, старосты и колдуны знают все потому, что им покровительствуют добрые духи, через которых они слушают мудрые советы и разные рассказы предков.
Говоря о том, что дал людям Маклай, Нагурдан многое выдумывал на ходу. Это было видно по тому, как он рассказывал. И все же он был недалек от истины. Кокосы, бананы и бататы Миклухо-Маклай на Новую Гвинею никогда не привозил. Папуасы выращивали их с незапамятных времен. Но они не знали других культур: хлебное дерево, ананасы, апельсины, манго и мангостан. С островов Океании на Новую Гвинею эти культуры впервые завез Миклухо-Маклай. Он научил туземцев выращивать также русскую тыкву, арбузы и кукурузу. Благодаря ему на острове появился и первый рогатый скот: коровы и козы. А что касается куриных яиц и вообще кур, то раньше папуасы их действительно не ели, хотя на Новой Гвинее диких кур водилось много. Когда Миклухо-Маклай в присутствии жителей деревни Горенду застрелил курицу, общипал ее, зажарил на костре и тут же стал есть, обступившая его толпа была очень удивлена. Туземцы считали ценностью лишь куриные перья, из которых делали украшения. Им казалось, что в пищу годится только мясо свиней и собак.
Вот и цель нашего пути. Передо мной была хижина Маклая.
Не зная наперед, трудно поверить, что эту четырехгранную трехэтажную башню, высотой более пятнадцати метров, построили люди, по общему своему развитию все еще живущие в каменном веке. Кроме художественного вкуса и архитектурного мастерства, такое сооружение требует сложного инженерного расчета.
Представьте себе полую пирамиду с тремя последовательными уступами. Ширина первого куба, вернее, параллелепипеда – четыре метра, второго – на шестьдесят сантиметров уже первого. А верхний этаж на столько же уже среднего. Толщина стен везде одинакова – тридцать сантиметров, но перекрытий между этажами нег. Второй и третий этажи поставлены на полуарочные выступы каменной кладки, как бы на внутренние карнизы. Никаких дополнительных опор нет, только карнизы, равные толщине стен. Кажется, этажи вклеены друг в друга.
В этом и заключается сложность постройки. Попробуйте без всякого математического расчета и понятия о сопротивлении материалов возвести подобную башню, чтобы она не рухнула еще во время постройки! Между тем голландцам, разрушавшим такие каменные хижины Маклая, приходилось применять взрывчатку.
Настоящая хижина Миклухо-Маклая по внешнему виду, конечно, значительно отличалась. Но она была такой же пирамидальной формы, как будто имела три крыши: первая спускалась с веранды, закрывая промежуток между верандой и нижним настилом, затем крыша над верандой и, наконец, покрытие самой хижины. Три последовательных уступа.
У каменной хижины крыша уникальная. Она поднята над третьим этажом на восьми каменных столбиках, как беседка. Но дело не в этом. Все покрытие – нанизанные на тонкие ротанговые прутья обломки морских раковин, глазурь которых лучится под солнцем всеми цветами радуги. А набежит облако, лепестки раковин, медленно затухая, становятся то розовыми, то бледно-розовыми, то почти совсем белыми, чуть-чуть с розовинкой. Красота неповторимая!
Внутри хижины ничего нет. Только в центре стоит серая каменная тумба с углублением – очаг. Когда в хижине проводят какой-нибудь культовый обряд, на тумбе зажигают священный огонь.
Мы с Анди пытались расспросить Нагурдана, как строилась эта хижина.
– Каравату-таль тамо голанд барата, адим тамо роваро анде (Бамбуковую хижину люди голанд жгли, мои люди делали эту), – сказал он.
Добиться от него большего было невозможно. На все наши вопросы давался один и тот же ответ. То ли он не понимал, что мы от него хотели, то ли считал свой ответ достаточно ясным.
Вечерело. Деревня Араль зажигала костры. Папуасы готовили ужин.
Хижина любви
Ночью мне снились крокодилы.
Река. С крутого правого берега нависают над водой исполинские кроны тропических деревьев. Левый берег – заливной. Камыши, осока, мангровый кустарник.
Полуденный зной. Ни звука, ни ветерка.
Погрузив в парную воду свои неуклюже толстые тела, крокодилы разморенно дремлют в тени правого берега. То там, то здесь выглядывают из воды два маленьких черных бугорка – крокодильи ноздри.
По реке тихо скользит пирога. На носу у нее и на корме – двое с шестами. Три человека сидят посредине лодки. В руках у них, на шее и вокруг талии мотки лиан.
Охотники за крокодилами.
Вот пирога остановилась. Те двое, которые правили лодкой, воткнули шесты в речное дно. Оба нырнули в воду, ни единым всплеском не нарушив тишины. Под водой они были минуту или больше. Потом одна голова на мгновение вынырнула рядом с крокодилом. Когда она исчезла, там же вынырнула вторая. Так они то появлялись, чтобы глотнуть воздуха, то опять скрывались под водой.
Крокодил ничего не слышал. Там, в воде, двое смельчаков щекотали ему живот. От щекотки крокодил совсем разомлел. Он не заметил, как, уже не таясь, к нему подплыли еще двое, как связали ему лианами челюсть, лапы, прикрутили к сппне хвост. Только очутившись в лодке, он вдруг забился в судорогах. Но разорвать крепкие лианы у него не хватало сил.
Пирога двинулась дальше… Скоро охотники поймали второго крокодила, третьего…
Потом я проснулся, взволнованный и удивленный. Крокодилы? К чему бы это?
Почему они мне пригрезились, я понял только утром.
Едва рассвело, Нагурдан принес нам завтрак – завернутые в банановые листья куски сырого мяса. Готовой пищей папуасы никого не угощают. Тебе дают «полуфабрикат», чтобы ты приготовил его по своему вкусу. И еще потому, чтобы ты не боялся, что пища отравлена. Даже яд маниоки, способный убить лошадь, становится безвредным, когда маниоковые клубни сварят.
Мясо в свертках было странного цвета – желто-белое, с бурыми прожилками.
– Анди, – сказал я, – спроси его, что это за мясо?
– То, что было вчера. Мои люди поймали большого крокодила, – перевел Анди ответ старосты.
Оказывается, вчера мы ели все-таки крокодилятину! Нам дали такие же свертки и два глиняных горшочка. В темноте цвет мяса казался обычным. Голодные, мы поскорее сунули его в горшочки, стушили на костре и съели. По вкусу оно походило на молодую свинину. Только на минуту мне почудилось, что жаркое слегка отдает болотом.
– Послушай, Анди, это не крокодил? – спросил я тогда в шутку. Я где-то читал, что на Новой Гвинее едят крокодилов, но я не думал, что отведать крокодилятины можно так запросто.
