Текст книги "На суше и на море. 1967-68. Выпуск 08"
Автор книги: Александр Казанцев
Соавторы: Валентин Иванов,Георгий Гуревич,Александр Колпаков,Михаил Грешнов,Владимир Михановский,Валерий Гуляев,Ростислав Кинжалов,Олег Гурский,Владимир Толмасов,Викентий Пачковский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 41 страниц)
Не успели бросить якорь, как с берега отчалила маленькая лодка – динги, направлявшаяся к нашему судну. Из нее вышли два человека – радист Менон и лесничий Ачайя.
– Как здесь насчет крокодилов? – спросил их начальник джунглевой полиции Берн.
– Множество, множество – ответил Менон. – Правда, они поумнели.
– Мистер Вайдья хотел бы попробовать свои силы на одном из них, – сказал Берн, выдавая цель наших расспросов.
– Стреляйте сколько хотите, – хвастливо заявил Менон, смуглый мужчина с тонкими усами, говоривший с большим апломбом, – Когда я в последний раз был на протоке, там было множество крокодилов. Есть такое место, где они всегда спят. Мы можем запросто настрелять их. Но туда надо добираться на лодке и совершенно бесшумно.
…Отлив достигает самой низкой отметки к десяти часам утра. Мы – Берн, сержант джунглевой полиции Хла Дип, я и еще двое мужчин – отплыли точно в половине седьмого утра, чтобы иметь в запасе время для поисков крокодилов. Обогнув мыс, мы попали в протоку с илистой, стоячей водой грязно-желтого цвета. На ее поверхности плавала пена, будто кто-то стирал в ней белье.
Вначале протока была широкой, но примерно через три мили она значительно сузилась, и ясно различались оба берега. Примерно через пять миль протока раздвоилась.
По совету Ачайи мы поплыли по боковой протоке. По мере нашего продвижения она все сужалась. Уровень воды понизился. Во многих местах обнажились участки илистого дна со свежими следами когтей крокодилов. На крутом повороте Меной знаками попросил нас замолчать и, указав на илистую отмель, прошептал:
– Вот здесь я всегда вижу этих чудовищ.
Мы беспрекословно подчинились ему. Хла Дин, выключив мотор, тихо подгреб к указанному Меноном месту. Представьте себе наше разочарование, когда на большом участке илистой отмели мы увидели лишь двух отчаянно бившихся маленьких рыбешек.
– Куда этот крокодил сегодня провалился? – проворчал Меноп.
Он явно чувствовал себя неловко.
Протока продолжала сужаться. Теперь ее ширина достигала не более пятнадцати футов. На берегах виднелись густые мангровые заросли, но деревья были низкорослыми, кое-где проглядывали желтые листья. Мы пристально всматривались в лабиринт их корней, в илистые наслоения вокруг них, но, либо мы прибыли слишком рано, либо не на то место – крокодилов не было.
Хотя полный отлив ожидался не раньше чем через час, уровень воды в протоке сильно понизился. Хла Дину приходилось применять все свое искусство, чтобы благополучно провести динги среди бесчисленных илистых отмелей. Мы еще раз замедлили ход у излучины, где Менон часто видел «своего» крокодила, но чудовище, по всей вероятности, изменило свои планы.
Все же количество следов когтей крокодилов на илистых берегах увеличивалось. Это свидетельствовало о том, что крокодилы постепенно начинают выходить на солнце. Следы были похожи на отпечатки трезубцев и, как правило, вели в лабиринт корней мангровых зарослей.
Я не знаю, как далеко мы отплыли от того места, где протока раздваивалась, но обратный путь до него занял добрых полтора часа. Правда, чтобы лучше рассмотреть берега, мы специально замедляли ход лодки. К этому времени я уже покорился судьбе и от всей души молился о том, что если уж мне не удастся застрелить крокодила, то хотя бы удалось посмотреть на него: я ни разу в жизни не видел «дикого» крокодила. Моя молитва была услышана: что-то тяжелое плюхнулось в воду. Берн уверял, что он мельком видел животное.
– Не повезло, – промолвил Ачайя, пытаясь утешить нас. – На охоте иногда так бывает…
Менон, чувствуя себя виноватым, ерзал на своем месте.
– Почему именно сегодня нет ни одного крокодила? Мы видим их всякий раз, как приплываем сюда. – В его голосе зазвучали пессимистические нотки.
Берн заметил маленькую протоку, уходящую вправо, и попросил Хла Дина свернуть в нее. Скоро мы пробирались по узкой протоке, которой, по всей вероятности, никто не пользовался. Мангровые деревья так низко нависали над водой, что мы были вынуждены постоянно наклонять головы. Пологие илистые берега под сплошным навесом из листьев, казалось, были идеальным местом для крокодилов. Чуть дальше, по направлению к концу протоки, мы даже наткнулись на место, куда крокодилы приходят греться на солнце, но ни одного крокодила здесь не было и в помине. Мы решили было вернуться в Порт-Корнуэлс по главной протоке. Вода продолжала спадать, обнажая широкие, топкие и грязные отмели. Внезапно пейзаж резко изменился. Протока расширилась почти до тридцати футов, на обоих берегах появился густой лес мангровых деревьев. Протока была длинной. Весело тарахтел мотор динги, как вдруг футах в двадцати позади нас я услышал треск в корнях деревьев. Звук был особым, протяжным: он сначала как бы обогнал нас, а потом вернулся обратно. Да, это уже настоящий крокодил – мы видели, как он вылезал на берег из сплошного лабиринта корней. Крокодил двигался быстро, и я сомневался, успею ли прицелиться. Вдруг он поднял голову, собираясь перелезть через плотные сплетения корневищ, сквозь которые не мог протиснуть свое огромное туловище. Тотчас же заговорил мой верный маузер, и я увидел, как пасть крокодила открылась и закрылась – мне показалось, будто он зевнул.
Опытные охотники говорили мне, что убить крокодила труднее, чем других животных, так как у него единственное незащищенное место – шея. От всех остальных мест пуля отскакивает, предупреждали меня. Теперь мне впервые довелось проверить эту теорию. Я твердо знал, что пуля попала под челюсть, а не в шею, и все же успел заметить: после зевка голова животного упала на землю.
Настроение у меня улучшилось, да и у моих товарищей тоже. Менон похлопывал меня по спине и кричал: «Вот это выстрел!», а Ачайя радостно сообщил, что это первый крокодил, убитый в протоке вблизи Диглипура. Тем временем лежавшее неподвижно пресмыкающееся подняло голову и начало ползти вперед. Оно двигалось медленно, но вода была недалеко, а я знал, что, если крокодил доберется до воды, его можно считать потерянным. Я старался предотвратить это, но, увы, напрасно. Динги продвинулась вперед, и мне стало трудно прицеливаться. Я поспешно повернулся, выстрелил еще раз. Пуля пробила ноздри. Крокодил только моргнул и продолжал двигаться в том же направлении. Оп уже приближался к месту, где начинался ил. Я выстрелил в третий раз и попал в позвоночник. Теперь животное замерло и осталось лежать неподвижно.
Менон был крайне возбужден, без умолку говорил, а кислую физиономию Ачайи впервые за весь день осветила широкая улыбка. Хла Дин тоже был взволнован, но, как всякий истинный бирманец, не показывал этого. Он просто развернул динги и направил ее прямо к крокодилу. Я уверен, что Хла Дин собирался вылезти и забрать добычу, но в это время крокодил еще раз лязгнул челюстями, будто предупреждая: «Еще один шаг – и я схвачу». Мы словно примерзли к своим местам. Менон заявил, что мне надо бы выстрелить еще раз. Я не придал значения его замечанию, так как знал, что крокодил мертв и это была лишь последняя нервная конвульсия.
– И все же лучше не трогать его сейчас. Пусть он сдохнет совсем, – попросил Менон, но мы не обратили внимания на его просьбу.
Если забыть о скользкой, покрытой роговыми щитками коже и поистине ужасном рыле крокодила, его можно назвать красавцем. Он казался огромным – длиннее нашей лодки. Я тут же в уме начал прикидывать, сколько сумок и туфель можно сделать из его кожи для членов моей семьи.
Теперь, когда мы достигли своей цели, я жаждал вернуться обратно, но не тут-то было. Берну хотелось, чтобы я застрелил еще одного крокодила, так как в пылу преследования он забыл запечатлеть самый ответственный момент, когда пуля поражает животное. Поскольку Менон и Ачайя тоже стояли за продолжение охоты, я сдался.
Солнце уже светило ярко, и на открытых участках берега сквозь чащу корней ясно различались крокодилы, гревшиеся под теплыми лучами. Примерно в двухстах ярдах протока поворачивала; когда мы обогнули излучину, послышался еще один треск. Звук быстро распространялся. Мы подплыли ближе, я увидел, как сквозь корни поспешно пробирался крокодил и его брюхо волочилось по земле. Как теперь я узнал, крокодилы ходили по определенным тропам. Оказавшись вблизи одной из таких троп, я взял ее под прицел. В следующее мгновение крокодил появился, но, вместо того чтобы соскользнуть вниз, по склону, он стремительно бросился в воду. Моя пуля догнала его, застряв, по-видимому, где-то в области желудка. Крокодил тотчас же погрузился в воду и скрылся из виду. Мы подплыли на динги к этому месту, попытались прощупать тростью Менона дно протоки, но здесь оказалось слишком глубоко. Через пятьдесят футов протока кончилась, и мы повернули обратно.
Как быстро бежит время, когда охота идет удачно! Прошло по меньшей мере полчаса, пока мы добрались до убитого крокодила, но для нас они пролетели как несколько минут. Отлив достиг самого низкого уровня, и животное лежало на широкой илистой отмели. Нам пришлось задуматься, как втащить его в лодку. Берн придерживался мнения, что следовало вернуться на «Нилкамал» и послать за крокодилом группу людей, но Хла Дин отверг его предложение на том основании, что поездка туда и обратно займет по меньшей мере два часа, а в это время начнется прилив и вода унесет нашу добычу. Во избежание дальнейших споров Хла Дин залез в грязь и, ухватившись за голову крокодила, пытался подтащить его к лодке. У Хла Дина самоуверенности оказалось больше, чем сил, поэтому потребовалась еще помощь Берна. Они брались за крокодила и так и этак, но долго не могли сдвинуть его с места. Наконец путем нечеловеческих усилий Хла Дину и Берну удалось докатить добычу до динги. Осталось самое трудное – поднять крокодила на динги. Пришлось делать это по частям; поднять сначала голову, потом грудь, затем брюхо и так далее. Каким-то образом им все же удалось засунуть его на корму, но хвост свисал с лодки: он был слишком тяжел.
Теперь я мог тщательно рассмотреть крокодила и обнаружил некоторые особенности, о существовании которых раньше не знал. Пасть, напоминавшая глубокую пещеру, была действительно страшной – около пятидесяти сантиметров в длину с двумя подковообразными рядами зубов. Вместо языка виднелись миндалевидные железы величиной с теннисный мяч. Из любопытства я приподнял веки крокодила. На меня уставились два зловещих глаза, похожих на кошачьи. Но больше всего меня интересовали следы пуль: все три выстрела попали в цель, и пули глубоко проникли в туловище. Тем самым была опровергнута теория, согласно которой пули отскакивают от всех мест, кроме шеи.
Выйдя в главную протоку, Берн обнаружил еще один рукав и свернул в него. Берега здесь далеко отстояли друг от друга и буквально кишели крокодилами. Не успели мы проплыть и пятидесяти ярдов, как со всех сторон из мангровых зарослей стал раздаваться уже знакомый нам треск, за которым следовал всплеск воды. Тем, кто считает, будто крокодилы неуклюжие животные, следует изменить свое мнение: крокодилы двигаются быстрее, чем бежит человек, и с поразительной ловкостью пробираются сквозь запутанный лабиринт корней. Один крокодил, двигаясь с невероятной скоростью, не успел сообразить, что впереди него широкая полоса заболоченного берега. Он беспомощно сползал по скользкой почве. Чтобы добраться до спасительной воды, ему требовалось какое-то время, но и стрелять в него было невозможно. Он находился сзади нашей динги, и я едва ли успел бы повернуться я прицелиться. К тому же крокодилы проявляют известную сообразительность. Определив по шуму мотора направление движения динги, они появлялись только позади нас и никогда не всплывали впереди. Один крокодил был настолько любопытным, что довольно долго следовал за нашей динги, но в целях предосторожности оставался под водой, а на поверхности виднелись лишь глаза. Я не стрелял в него, поскольку знал, что даже в случае смертельного ранения он скроется под водой и будет потерян для нас. Крокодилы, которых мы видели в этой протоке, иногда достигали в длину около шести футов.
Протока оказалась довольно длинной, и мы повернули обратно. Треска больше не было слышно – животные, раньше выходившие погреться на солнце, теперь скрылись в воде, и просторные илистые отмели опустели. Лишь каравайки да бекасы прыгали по ним в поисках корма.
Когда мы вернулись в полдень, «Нилкамал» весело покачивался на волнах бухты. Услышав шум мотора динги, у поручней в ряд выстроились люди. С открытыми от удивления ртами смотрели они на нашу добычу. Крокодил действительно оказался большим. Восемь человек вытаскивали его на берег, где Берн сделал несколько снимков. Ачайя принес из своей хижины рулетку и измерил длину – девять футов!
В тот вечер Хла Дин в течение нескольких часов свежевал крокодила. Когда кожа была растянута для просушки, она заняла всю верхнюю палубу и даже свисала с бортов, частично закрывая иллюминаторы кают. Я спросил сержанта, что он нашел в желудке крокодила?
– Ничего особенного. Только панцири крабов и камни, – ответил сержант.
Около полуночи «Нилкамал» снялся с якоря. Мы обрадовались: после неподвижного воздуха в порту бриз в открытом море оказался таким желанным…
Юрий Язан
НА ТАЕЖНЫХ ТРОПАХ
Очерки
Рис. В. Трофимова
В щучьей упряжке
Однажды в июле, бродя по одному из диких суровых районов Северного Урала вместе со своим неизменным спутником по путешествиям псом Лаем, я попал в самые истоки Илыча, чудесной таежной реки. Нужно было обследовать долину реки, определить запасы кормовых растений по ее берегам, заодно подсчитать количество лосей, спасающихся в это время года в русле реки от несметных полчищ гнуса. Осторожно, без всплеска и шума, я сплывал вниз по реке на маленькой утлой лодчонке.
Полдень. Солнце светит прямо в глаза. Все цвета радуги играют в переливах воды за носом лодки. Тепло. Воздух, чистый и пьянящий, крепко настоян на цветущих травах, хвое. Лаи стал зевать – верный признак, что оп проголодался. Да и я был не прочь перекусить.
В прозрачной воде речки на фоне разноцветной галечниковой мозаики мелькали крупные харпусы, наверно килограмма по полтора. Такие встречаются только в верховьях глухих, не посещаемых человеком речек. В подходящем омутке я забросил маленькую блесенку. Только смотал за кормой метра три прочной нейлоновой лески, как из темной глубины омута показалась огромная щучья голова. Вот она разинула гигантскую пасть и, проглотив блесну, захлопнула ее и важно пошла в глубину. Мне не нужна была такая большая рыба, и я хотел, чтобы махина эта сорвалась. Но рыба прочно удерживала блесну. Пришлось вываживать ее но всем правилам. Щука билась несильно, позволила подтащить себя почти к самому борту лодки. Но всякий раз, как только я пытался схватить ее и завалить в лодку, она находила силы и снова уходила в глубину омута, сматывая метров по двадцать лески. Конечно, можно было пристрелить ее или взять багориком, но я хотел ее добыть непременно живой, чтобы потом осторожно отцепить блесну и выпустить щуку на свободу.
Боролись мы минут пятнадцать. Причалив к берегу, я вывел все-таки рыбу на мелководье и оседлал ее. Щука перестала сопротивляться, будто поняла, что у меня самые гуманные намерения. С большим трудом мне удалось освободить блесну. Потом я измерил и взвесил трофей: сто семь сантиметров, восемь килограммов. Развернув щуку головой к омуту, я отпустил ее и легонько подтолкнул. Но обессиленная щука перевернулась брюхом кверху, жадно хлопая жабрами.
Вот досада! Мне хватит, скажем, полкилограмма, Лаю – пускай килограмм. Куда же девать остальное? Зачем зря губить животное? Я решил отбуксировать щуку, пока она жива, к рыбакам и подарить им. Продев веревку сквозь жабры, пристегнул рыбу к корме лодки и поплыл дальше. Щука не шевелилась. Лай, с презрением относившийся к рыбной ловле, неподвижно лежал в лодке. Правда, позже, когда я предложил ему ухи из хариусов, он не отказался.
Плывем в тоннеле из вековых пихт и елей вперемежку с мощными кедрами и веселыми березками. Щука по-прежнему лежит кверху брюхом. Но жабры шевелятся, значит, жива.
Близился вечер, а с ним и забота об ужине. На перекате хариус не взял, и я стал быстро выбирать блесну, боясь, чтобы в омуте не повторилась старая история. Но… Сначала, как часто бывает, когда берет очень крупная рыба, я подумал, что блесна зацепилась за корягу. Лодка даже приостановилась. Вскоре блесна освободилась. Я подтягивал к лодке что-то тяжелое, но совершенно не сопротивляющееся. Вдруг резкий рывок – метров десять лески смотались мгновенно, и деревяшка с остатком нейлона вырвалась у меня из рук, больно оцарапав палец. Через некоторое время на середине ямы деревяшка с привязанной к ней леской всплыла. Сначала ее тянуло по глади реки, но вот она остановилась на одном месте.
– Ага! – обрадовался я. – Теперь держись, шельма!
В запасе у меня были и леска, и блесны, не нужна была мне и эта рыба, судя по рывку, не маленькая. Но не пропадать же бедняге! Сумел поймать, сумей и использовать рыбу. Не можешь использовать, не лови. А уж коли случился такой грех, освободи рыбу и выпусти. Заповеди эти – закон для настоящего охотника.
Выловленную деревяшку я прикрепил к шпангоуту лодки, смотал метров двадцать лески и после этих приготовлений стал подтягивать рыбу к себе. Как и в первый раз, она шла спокойно. Чувствовалось лишь, что за блесной волочится что-то очень тяжелое. Я подтащил рыбу к самой лодке. Это была огромная щука. Она лежала неподвижно, но плавники у нее шевелились. Да, рыбину эту просто не возьмешь, сил у нее еще много! Правда, хищница сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее пошла в глубину. Я притормаживал леску, чтобы избежать рывка. Вытянув метров тридцать лески, щука все еще продолжала тянуть. Но я не давал ей больше шнура. Лодка моя развернулась по ходу и тихо поплыла за щукой. К сожалению, это продолжалось недолго. Я вновь подтянул рыбину к лодке, и вновь она, показавшись, ушла в глубину, увлекая по плесу и лодку. Так повторялось много раз. Наконец щука всплыла и перевернулась на спину. Все! Я отбуксировал ее на песчаную отмель. Щука не сопротивлялась. С помощью ножа разжал ей пасть, вставил между челюстями распорку, чтобы обезопасить себя при извлечении блесны. Пасть щуки, увенчанная полуторасантиметровыми зубами, могла свободно проглотить утку. Тройник блесны удерживался в небе рыбы двумя крючками. Срезав прутик, я зацепил им тройничок и одним движением выбросил его вместе с блесной из пасти щуки. Щука-великан была свободна. Весом она оказалась намного больше десяти килограммов. Безмен мой свободно опустился на крайнее деление. Длина щуки равнялась ста тридцати одному сантиметру. Знатная рыбка!
В другое время, где-нибудь в компании с рыбаками, я гордился бы таким великолепным трофеем. Но здесь, где в каждом омуте рыбы, что в садке, и где водятся, пожалуй, «крокодилы» и покрупнее, я был скорее озадачен, чем удовлетворен.
Как и первая щука, эта, когда я бросил ее в глубь реки, перевернулась кверху брюхом. Пришлось и сквозь ее жабры продеть веревку и вместе с первой приторочить к корме лодки. Теперь, когда обе щуки были рядом, первая казалась всего лишь щуренком в сравнении со второй.
Солнце опустилось в тайгу, позолотив верхушки огромных елей. Разгуливавший днем ветерок поутих, и нас с Лаем атаковали мириады комаров. Лай упрятал свой уязвимый нос под хвост, а я обтерся диметилфталатом.
На ночлег мы устроились в очень удобном месте, под развесистым кедром, на мягкой и сухой подстилке. Поужинав и сделав необходимые записи, я установил полог, забрался в спальный мешок и под шуршание устраивавшегося на ночь пса и под мелодичные несмолкаемые песенки славок быстро уснул.
Проснулся я утром от всплеска воды у лодки. Это бушевали пришедшие в себя щуки. Первым моим побуждением было отпустить пленниц восвояси, но, видя, что они неплохо себя чувствуют, я решил повременить.
Плывем, как и раньше, в сплошном древесном коридоре. Лодочка у меня маленькая, и щуки, объединив усилия, легко вертели ее из стороны в сторону. Укоротил веревку, на которой они закуканены, – не помогло. Я плыл то наискосок к течению, то боком, а то и вовсе кормой вперед. Тогда решил я запрячь разбойниц в лодку, пристегнув их к носу. На берегу срубил подходящий шест и укрепил на носу лодки. К дальнему концу шеста, отстоящему от носа лодки метра на полтора, к палке, укрепленной поперек шеста, справа и слева привязал щук. И упряжка заработала! Временами я нарочно переставал грести, чтобы убедиться в этом. Я даже стал подгонять своих неожиданных и несколько необычных помощниц. Хлопну впереди веслом, щуки и пошли, и пошли… Удивительное зрелище! Посмотри кто-либо со стороны, сказал бы – нечистая сила. Шутка сказать – погонщик щук!
Потом я вставил в жабры пленниц алюминиевые метки и отпустил их на волю.
Через полчаса я встретил бригаду рыбаков и между прочим рассказал им о щуках, которые ходили у меня в упряжке. Рыбаки долго смеялись, но, кажется, так и не поверили. Не поверили в эту историю и мои сослуживцы по заповеднику. Не верят и случайные слушатели. А зря.
Попался…
На маленькой лодке я сплывал вниз по Печоре. Слетев с очередного переката, оказался на тихом широком плесе. Справа подходил высокий материковый берег, поросший веселым сосновым бором. Впереди виднелась лодка. Единственный гребец ее сидел на корме и, лениво взмахивая веслом, вел посудину книзу. За лодкой незнакомца тянулась леска.
«За крупной рыбкой, видно, охотится, – подумал я, – блесну по глубине ведет».
Вдруг – что такое? – лодка впереди приостановилась, весло вылетело у рыбака из рук, а сам он, взбрыкнув ногами, бултыхнулся в воду! Я заторопился, не понимая, в чем дело. Когда через минуту он вынырнул метрах в семи от своей лодки, отчаянно махая руками, я забеспокоился не на шутку. Рыбак между тем снова скрылся под водой. Было такое впечатление, что его тянул на дно какой-то груз.
«Уж не леший ли вцепился ему в ногу?» Я подогнал лодку к тому месту, где пузырилась вода, и, когда незадачливый рыбак снова вынырнул, схватил его за шиворот и с трудом втащил в лодку. С большого пальца правой ноги сорвалась леска и со свистом ушла в воду.
– Вот оно что! – присвистнул я. – Не рыбак рыбу поймал, а рыба рыбака!
Вид у спасенного был нерадостный. Бедняга крепко перетрусил, да и водички попил досыта. Палец ноги посинел, вздулся и слегка кровоточил.
– Ну, паря, вызволил, – заговорил незнакомец, – самому бы мне не выкарабкаться. Дурака, видать, свалял крупного. А все вроде из-за ничего. – Лицо его внезапно оживилось – Вон она, хватай!
– Кто, кого хватать?
– Да снасть, дорожка!
Метрах в тридцати от берега, на самой глубине, плавала небольшая дощечка, к которой, видимо, была прикреплена леска с пойманной рыбой.
– Гляди, осторожно бери, леска коротковата. На нее, пожалуй, эту рыбку не вытащишь. Я так думаю, с пуд уж верно потянет.
– Так уж и с пуд? Ну да, тебе лучше знать.
Брать рыбу решили при помощи моего спиннинга. Выхватив дощечку из воды, я быстро обмотал ее поводком и закрепил тройничком, глубоко загнав его в середину дощечки. Затем поставил катушку на тормоз и попробовал стронуть рыбу с места. Мощный рывок – дощечка с силой вылетела у меня из рук и врезалась в воду, взметнув фонтан брызг. Катушка жалобно затрещала. Охота началась.
По силе тяги я понял, что имею дело с рыбой, пожалуй, и побольше пуда весом.
– Что это за рыба? – прикидывал я. – Щука, даже очень крупная, сильна на первом рывке. Сумел сдержать ее сразу – и она твоя.
Семга? Но эта рыба в верховьях Печоры никогда не бывает особенно крупной. Десять, ну от силы пятнадцать килограммов. Других же крупных рыб у нас нет…
Рыба продолжала упруго сопротивляться. Я не мог ее подтянуть ближе чем на пятьдесят метров. Прочный нейлон внатяжку ходил в глубине. Иногда рыба подплывала близко к поверхности воды, поднимая мощные буруны.
После довольно продолжительной борьбы рыба наконец вымоталась, и нам удалось подтянуть ее к лодке. Это была крупная семга.
– Ах, окаянная! – изумленно и в то же время разочарованно крикнул парень. – Как же она взяла?
Я был поражен не меньше рыбака. Семга – рыба морская. В реки она заходит только осенью на нерест. За время пребывания в пресной воде – а это длится иногда до года – рыба ничего не ест, существуя лишь за счет жировых запасов. Изредка семга все же берет на блесну, но случается это в среднем и нижнем течении Печоры и по некоторым ее притокам, в верховьях же – не чаще одного раза за десять лет.
Нам здорово повезло: мы испытали всю прелесть борьбы с крупной рыбой, но воспользоваться своей добычей не могли: семгу в районе нерестилищ ловить запрещено.
– Гляди, – показал рыбак, – блесна-то в боку сидит!
Я подвел обессиленную рыбу к берегу и тоже увидел, что блесна зацепилась за грудной плавник. Стало ясно, почему она казалась такой тяжелой при вываживании. Когда я подтягивал ее, она шла несколько поперек, создавая дополнительное сопротивление. Рыба весом не более двенадцати килограммов показалась мне чуть ли не двухпудовой. На блесну она попалась случайно: рыбак тянул блесну медленно, по самому дну, вот она сходу и подцепила отстаивающуюся до нереста рыбу.
Пока я размышлял, спутник мой ловко оседлал семгу, осторожно извлек тройник из плавника и со словами «Гуляй, рыбка, наедай бока» бросил ее в воду.
– Ну что, будешь впредь наматывать на себя леску? – спросил я у рыбака на прощание.
– Не, паря, не буду. Кабы не ты, быть бы мне там, – и оп показал вниз, на дно реки.
Не дели шкуру загодя
На облаву собралось пять человек: Егор Егорыч – известный охотовед, Карл Иванович – лосевод и три егеря – Вениаминов, Николаев и Афанасьев. Октябрьское утро выдалось ясное, солнечное, но холодное. Пронизывающий ветер давал себя чувствовать. Носы участников предстоящей охоты приобрели синеватый оттенок, но компания не унывала. Охотники балагурили, смеялись, пока не подошли к урочищу, где накануне видели сохатого. Обошли круг, выходных следов нет. Лось находился в окладе.
Егор Егорыч и Николаев, вооруженные тульскими охотничьими карабинами, встали на номера, остальные приготовились выполнять обязанности загонщиков. Стали ждать. Вскоре со стороны загонщиков раздался выстрел, а вслед отчаянный крик Афанасьева:
– Сюда, скорей сюда!
Все решили, что случилось худшее – раненый бык набросился на беднягу Афанасьева. Тут уж не спасет ни нож, ни топор! Да и что можно сделать этим оружием против зверя с полутораметровыми ногами, которыми он бьет во все стороны. Не случайно мудрость народная говорит: «Идешь на медведя – постель стели, идешь на лося – гроб теши».
Охотники бросились на помощь. Николаев, делая саженные прыжки, несся по загону, что Куц на Олимпийских играх. Пробежал он довольно много, когда навстречу ему выскочил целехонький бык. Увидев человека, зверь резко осадил, развернулся, подставив под выстрел необъятный бок, и рванулся назад, в глубь леса. Николаев с близкого расстояния выстрелил в него два раза. Но, то ли потому, что у него тряслись руки после напряженного бега, то ли просто от неожиданности, промазал.
Тут появился из-за деревьев Афанасьев.
– Цел? Что случилось? В кого стрелял? – спрашивали у него подбегающие охотники.
– Да я, да вот… медведь! – выдавил наконец он из себя.
– Как медведь, откуда, да ты, парень, не шутишь ли?
– Правда медведь. Иду это я, как условились, тихо. Вдруг откуда ни возьмись медведь, матерый, что лошадь. Чикнул по нему пулей, да, видно, не попал. Маленько не смял, поганец!
В наступившей тишине совсем неожиданно прозвучали еще два выстрела и крик:
– Сюда, скорей сюда!
– Что за наваждение! – Все вдруг заметили, что нет Вениаминова. В мыслях пронеслось: «Медведь!», и снова едва отдышавшиеся охотники понеслись на выручку.
К счастью, на этот раз причин для беспокойства не было. После неудачного дублета Николаева перепуганный лось удрал в глубину урочища и там наткнулся на спешившего к Афанасьеву Вениаминова. Вконец ошалевший лось свернул от него и бросился в сторону. Решив, что причина переполоха именно этот лось, Вениаминов стал скрадывать его один. Он подкрался к быку метров на семьдесят. Зверь стоял, высоко подняв могучую голову, увенчанную массивными лопатообразными рогами, и прислушивался. Вениаминов выстрелил раз, другой, но, видя, что лось уходит невредимым, поднял крик, призывая охотников. Лось, конечно, благополучно удрал, отделавшись испугом.
Охотники собрались вокруг Вениаминова, немножко побранились и пошумели, выражая сожаление и досаду по поводу упущенного сохатого, и вернулись к медвежьим следам. И вдруг в молодом ельничке они наткнулись на труп молодого лося. Это был Крепыш, которого Карл Иванович сам вспоил и вскормил, сделав его почти домашним. Бедное животное лежало с разодранной глоткой… Потрясенный лосевод, увидев его, сгорбился, обмяк.
Вечером на квартире Егора Егорыча обсуждался план уничтожения медведя. Споров было много.
– Нужна выложенная привада, начиненная ядом! – шумел Вениаминов, размахивая руками.
– Но это лишит нас превосходного мяса, – возражал практичный Николаев. – Нет, на мой взгляд, яд не пойдет. Медведя надо брать по следам с собаками.
Егор Егорыч настаивал на петлях. Только Афанасьев да Карл Иванович не принимали участия в обсуждении. Первый был слишком напуган встречей с хищником, второй подавлен утратой.
На рассвете медвежатники были на месте и опять застали медведя на падали. За ночь он разодрал тушу Крепыша, оттащил большую часть в сторону, наелся и в пятидесяти шагах завалился дневать. Здесь его и подняли собаки Егора Егорыча. Однако мишке удалось избежать неприятностей и на этот раз. На неглубоком еще снегу отпечатались громадные лапы – медведь оказался очень крупный.
– Ковер будет хороший, – с удовольствием отметил Егор Егорыч, мастерски устанавливая петли.
Утром следующего дня выяснилось, что медведь по очереди влетел в обе петли, но благополучно из них выбрался. Правда, повозиться ему пришлось долгонько. С одной петлей он лазил даже на дерево, усаженное снизу доверху многочисленными суками, и освободился от нее, только зацепив петлю за сучок.
– Изобретательный, дьявол, – ворчал Егор Егорыч. – Но шубу с него мы все-таки снимем.
У одной части привады, где, по некоторым соображениям, можно было скорее ожидать прихода медведя, между стволами сосен устроили из жердей засидку. Желающих подкараулить медведя было много, но Егор Егорыч сказал:
– Опасно, ребята. Медведь у привады – страшный зверь. Нужно быть осторожным и выдержанным, чтобы выйти победителем из схватки.
