Текст книги "Где поселится кузнец"

Автор книги: Александр Борщаговский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

Медилл сообщил мне, что я опоздал на дневной поезд и нужно ждать утра. А утром приехал майор с солдатами; оглашение приговора требовало торжественности. Квентин Конноли поразился моему виду после бессонной ночи: налитым кровью глазам, всклокоченной бороде – и открыл мне приговор. Суд решил, что я виновен в поведении, недозволенном офицеру, но не сделал ничего такого, что не приличествовало бы джентльмену, а также признал меня виновным в поступках, которые наносили ущерб должному порядку и военной дисциплине. Суд приговорил меня и подполковника Скотта к увольнению от военной службы.

– Шесть членов суда рекомендовали помиловать вас, Джон Турчин, – сказал Конноли. – Они нашли, и это записано в приговоре, что проступки совершены в нервной обстановке и были скорее упущением, чем преступлением. Однако Дон Карлос Бюэлл приказал привести приговор в исполнение.

– Я свободен и могу ехать в Чикаго?

– Выслушайте приговор, и тогда – в Чикаго, куда угодно.

– Кроме Юга, майор! Кроме мятежного Юга, – сказал я не без гордости. – Кажется, только там еще знают мне цену.

Я снова переступил порог штаба, чтобы стоя выслушать уже известный мне приговор.

Междуглавье пятое

Штаб роты «К» 19-го Иллинойского полка.

Первый мост к югу от станции Рейнолдс.

Дорогая мама,

Твое письмо получил, стало быть, его не успели перехватить войска Джона Моргана, которые последние 4 или 5 дней занимали Галлатин и перерезали на это время связь между Луисвиллом и Нашвиллом. Нет нужды спрашивать, «почему» не утихомирят Моргана и «когда», наконец, это сделают. Генерал Бюэлл, с его политикой бархатной перчатки, использует все свое влияние, чтобы выбросить со службы энергичного Турчина. Можешь себе представить наши чувства, когда мы узнали, что военный суд приговорил уволить Турчина из армии. Вчера он выехал в Чикаго, и от расположения роты «А» в семи с половиной милях от Хантсвилла до места, где стоит наша рота, ребята выбегали, завидя его, и махали ему вслед руками, пока он не скрывался из вида. Там, где поезд стоял дольше, Турчин обменивался рукопожатиями с солдатами. Часто он с трудом сдерживал слезы, видя такую привязанность к нему его бывших подчиненных, которая только выросла, а не уменьшилась после того, как с ним случилось такое горе. Значит, его по-настоящему любили, если, завоевав такую к себе привязанность всех, кем он командовал, он сохранил ее по сей день…

Хантсвилл укрепляют, но только для того, по-моему, чтобы давать работу неграм и платить их хозяевам. Здесь все того мнения, что нам в этом районе не удержаться. Мятежники, вероятно, хотят заполучить в свои руки негров Теннесси и Кентукки. Не знаю, удастся ли им это сделать. Когда я ездил в Нашвилл, то встретил случайно г-на и г-жу Темпл и был представлен. Она сейчас в Хантсвилле.

Генерал Бюэлл приказал капитану Гатри вернуться в его роту и ждать там замены. Еще ни в одном полку, как в нашем 19-м, стольких людей не назначали в другие места. Кому только он не поставлял квартирмейстеров, комиссаров [20]20
  То есть офицеров – служащих комиссариатов, как назывались отделы войсковых соединений, ведавшие снабжением.


[Закрыть] , клерков. Брали из него и офицеров в другие полки. Причина, я думаю, в том, что поскольку наш полк был сформирован одним из первых, в него записалось, не дожидаясь назначения, больше интеллигентных людей, чем в другие полки.

Теперь всем офицерам и рядовым приказано вернуться в полк, и состав его увеличился по сравнению с тем, что одно время было. Правда, надо сделать исключение для некоторых рот, где люди, не придумав другого способа выразить свое неудовольствие существующими порядками, дезертируют и уезжают в Чикаго.

Передавай всем дома от меня привет, твой любящий сын

Дж. С. Джонстон.

Глава двадцать девятая

Чикаго. Редакция «Чикаго дейли трибюн»

Дж. Медиллу. Для Джона Б. Турчина.

«…Люди, бесстрашные в виду неприятеля, не имеют мужества возвысить голос гражданина. Лучше бы Ормсби Митчел не появлялся у нас в Хантсвилле, у меня остался бы образ решительного генерала и ловца военной удачи; теперь я знаю, что он еще и расчетливый департаментский искатель. Услышав, что я не буду допущена в трибунал, я сказала, что уеду, и назвала Чикаго. Не осуждай меня за скрытый отъезд: ты дал мне убеждение равенства, позволь же мне действовать с прямотой республиканца. Я знаю, в ярости ты бормочешь ужасные донские ругательства, но вспомни и то, как тяжело мне.

В мыслях я уже подъезжала к Мичигану, стучала молотком в дверь чикагского дома губернатора Йейтса, но в руки ко мне попал твердый клочок бумаги, три года пролежавший в нашем сундучке. Визитная карточка адвоката Иллинойс Сентрал Авраама Линкольна! В Маттуне он шутя предложил свои адвокатские услуги, если нас снова заподозрят в изготовлении фальшивых банкнот. Чикаго забыт, я еду в Вашингтон, к президенту; ты добывал республике чистое золото побед, Бюэлл объявил его фальшивой монетой, пусть адвокат, сделавшийся президентом, защитит нас.

И вот я в Вашингтоне, одна, в пансионе неподалеку от Арсенала. Окрестности Вашингтона и сама столица – военный лагерь. Повсюду ротные костры, полыхание факелов, – поезд пришел в темноте, – трубы, играющие вечернюю зорю, изрытая земля, насыпи, черные силуэты батарей, заметное даже и в сумраке движение и неподвижные громады фургонов. При свете дня теряешься среди армейского Вавилона; солдаты, конные отряды, обозы, открытые склады, в лихорадочном, как на речных пристанях, действии, блестящие офицеры и нарядные, возбужденные пороховым воздухом дамы. Из города видна армия на берегах Потомака, белые спины палаток – их тысячи! – дымы костров, уходящие за горизонт; кажется, пахари покинули землю, забросили плуги и мирных волов и всё уступили войскам. Закрой глаза, сделай шаг в любом направлении и протяни руку: ты непременно тронешь патронташ или саблю, ременную бляху, погон, ротного мула, наборную уздечку или мундирные пуговицы.

И что непривычно глазу вчерашнего европейца – двухэтажный каменный Белый дом; не всякий невский вельможа счел бы достойным себя это жилище. Нравы простые; солдат со штыком не препятствовал мне взойти на крыльцо. Мне сказали, что президент в войсках, у Мак-Клеллана, и его ждут к полудню. Я оставила чиновнику визитную карточку Линкольна и попросила сказать, что спрашиваю об аудиенции.

Ты догадаешься, куда меня понесли ноги: я бросилась в госпитали, о которых и прежде была наслышана. Два лучших столичных госпиталя – венец щедрости меценатов, свидетельство тому, на какие подвиги способен денежный человек, только бы ему позволили держать в руках не ружье, а чековую книжку, не проливать свою кровь, а оплачивать чужую. Один госпиталь в настоящем дворце, в здании музея Патент Офис: воздух чист, мраморный пол укрыт толстыми половиками, сестры милосердные – монахини-католички и монахини-протестантки здешнего монастыря Благодарения – появляются перед ранеными неслышно, как ангелы-хранители. Лежать просторно, белье, какое увидишь не во всякой гостинице; страждущий солдат держится, бедняга, из последних сил, чтобы не застонать, не взвыть, облегчая себе боль, не показаться неблагодарным перед дамами-патронессами, которые шуршат кринолинами, пересекая залы, как парусники – Мичиган. Другое заведение с виду конюшенное, но еще лучше для солдата. Богатейший банкир Коркоран, владелец особняка на улице Лафайета, оборудовал палаты в длинном ряду амбаров, коровников и конюшен. Постройки разгорожены, дерево сухо, вымыто, ароматно, политы полы – земляные и дощатые, – нигде ни соринки, повязки чистые, будто их меняют всякий день, а рядом склады, склады, склады, показывающие горы белья, медикаментов, лекарских инструментов, по которым мы не единожды проливали слезы, не зная, как облегчить страдания солдат. Здесь все ближе солдату, который и сам пришел не с мраморных наборных полов; он здесь как дома. При мне маркитантка приблизилась к постели раненого солдата, которому впору не пироги предлагать, а исповедника. Она поднесла ему свой лоток с черствыми коричневыми пирогами, и солдат, скосив глаза, шепнул: „Эй… старуха! Твои пироги дратвой сшиты или сколочены гвоздями?“ Вот ведь как сказал, лучше не скажешь, хоть пиши за ним.

В мраморном зале Патент Офис я угодила в шторм; суетились лекари и подлекари, метались монахини, уносили урыльники, подтыкали одеяла. В залу вошли важные дамы, а среди них и самая важная, стареющая, круглолицая женщина, неспокойная, с выражением тщеславных житейских забот и трудов на усталом лице. На ней громоздкая, пестрая, со всеми плодами и цветами Америки шляпа, дама всякий миг играла роль, подчиняла ей и шаг, и кроткий, богомольный тон, и царственные движения затянутых в темные перчатки полных рук стряпухи.

Я стояла закрытая мраморной колонной, одна из дам протянула солдату брошюру, а он, взглянув, рассмеялся.

– Мой сын! Зачем ты смеешься?! – сказала стареющая дама.

– Но, мэм, это чертовски смешно: леди подарила мне трактат против танцев, а мне отхватили ноги под самый зад.

Безногий подбросил брошюру „Sin of Dancing“[21]21
  «Греховность танцев» (англ.).


[Закрыть] и поймал ее, показывая, какие ему отныне суждены танцы. Засмеялись на соседних кроватях, и моя физиономия не выражала достаточно святости, и леди уставилась на меня:

– Я вижу, и вам весело… милочка. Кто вы? Почему вы здесь?

Цепкие, круглые глаза экзаменовали меня, не видели согласия между скромным платьем и независимостью взгляда.

– Я полковой фельдшер Иллинойского полка волонтеров.

Впечатление такое, будто я назвала себя генералом или капитаном легендарного „Монитора“: дама поднесла к лицу тонкий платок и сквозь ткань заговорила быстро и капризно:

– Что это, мисс Дикс! Ах, как дурно, дурно!..

Это была сама Мэри Линкольн, богомольная жена президента, несчастная мать, схоронившая зимой любимого сына. Надо же случиться такому, когда у меня одна надежда на президента! Упав духом, я побрела по запруженной людьми и повозками столице. Капитолий на холме не достроен: фигура Свободы лежит на земле, разъятая на бронзовые глыбы, будто сброшенная сверху. Но ее только что отлили и будут поднимать вверх по частям, составляя целое, и это сделается быстрее, чем другое целое, ради которого идет война. Разрушен Союз, недовершена республика и сама нация. Эти мысли отрезвили меня; я наняла кеб и требовала гнать к Белому дому, торопила и торопила так, что и кебмен, вслед за Мэри Линкольн, кажется, усомнился, здорова ли я.

Линкольн тотчас же вышел навстречу мне со словами:

– Я ждал вас. Я рад, рад, госпожа Турчина!

Вспомни человека за нашим столом в Маттуне и представь, что он еще исхудал, запали щеки и глаза, нижняя губа оттопырена с выражением знакомой тебе насмешки, а глаза те же – умные и неотпускающие. Он повел меня в кабинет, церемонно приподняв мою руку. Какой трудной должна быть его жизнь, как худо ездилось ему в войска к Мак-Клеллану, если его согревает и память о Маттуне!

– Я к вам по делу, мистер Линкольн.

– Ко мне теперь без дела не ходят. – Он вздохнул. – И прекрасные леди не являются без забот. Все помню: вас, вашего несносного мужа, храброго мальчика помню…

– Он убит! – вырвалось у меня. – Подло застрелен в Алабаме.

Президент опустил глаза, сожалея, зачем и я говорю ему о смертях, когда на это есть генералы.

– Его звали… Томас! Видите, помню! Я скоро забываю только тех, кому удается выклянчить у меня доходную должность.

– Тогда я ничем не рискую: я не за должностью.

– Сейчас и я вас удивлю. – Он открыл бюро, вынул матерчатый комок и развернул его на ладони: камень! – Не узнали? Это маттунский, он разбил ваше окно. Я тогда сунул его в карман: все-таки первое покушение.

– Разве были еще?

– Я не заметил, но охрана утверждает, что я не замечаю по рассеянности. – Он запеленал камень и спрятал его в бюро. – Если кто-либо захочет убить меня, то он и сделает это, хоть носи я кольчугу: есть тысячи путей достичь этого. А теперь садитесь и расскажите о своем деле.

– Разве вы из газет не знаете о суде над Турчиным?

– Газеты лгут, я предпочитаю к вечеру забыть читанное поутру. Да и место надо освободить для завтрашней лжи.

Мне не нравилось, что он уклоняется от разговора.

– В минуты отчаяния я говорила себе: сегодня мы услышим голос президента, он остановит суд…

– Тот, кто имеет право помилования, не смеет торопиться: иначе что же останется правосудию.

Я рассказала ему о войне в Миссури, о нужде волонтеров и катастрофе на Бивер-крик.

– Но вы так рассказываете, – прервал он меня, – будто всему были свидетелем?

– Я не расстаюсь с полком: я полковой фельдшер.

– В седле?

– Не в карете же, мистер Линкольн. И не в фургоне. В седле.

– Как это возможно?! – Он поднялся с кресла, и меня подмывало встать. – Не дурной ли это пример?

– Дурным примерам следуют особенно охотно: но ведь ни одна леди не села в седло!

– Несносная же вы пара! Это русская кровь такова?

– У нас кровь республиканцев. Сегодня я взяла право воевать за республику, а завтра буду с теми, кто потребует и другого права для женщин – вотировать на выборах.

– К тому времени я удалюсь от дел, вы будете вонзать свои бандерильи в другого быка! – Он вытащил такой же огромный платок, в какой был завернут камень, и утер выступивший на лбу пот. – Неужели нельзя было обойтись без суда?

– Когда терпит поражение храбрый генерал, он думает о том, как нанести новый удар; бездарность – ищет виноватых.

Он вставал и садился в забывчивости, не спросив разрешения, снял пиджак; подходил к окну, ероша волосы; услышав подъехавшую карету, сказал тихо: „Мэри вернулась…“; охватывал грудь руками, так, что пальцы едва не сходились за спиной; несколько раз, приставив к губам костлявый палец, останавливал секретаря, появившегося в дверях, и слушал, слушал, молча вышагивал по кабинету, когда я умолкала, и вдруг остановился против меня:

– Вы только что проехали Алабаму, Теннесси и Кентукки – каков там урожай?

– Все уродило: кукуруза, маис. – Я готова была рассердиться. – Хлеба хорошие, они теперь сеют много пшеницы.

– Как жаль: всё возьмет Ричмонд. А ведь и нам надо!

– О тамошнем хлебе не печальтесь, господин президент, – сказала я со злостью. – Даже и не отступив, Бюэлл не позволил бы голодным солдатам взять и бушель зерна.

– Хватает ли там людей? Я имею в виду солдат.

– Солдат достаточно; не хватает решимости воевать.

– Ну, а Вашингтон, как вы нашли его?

– Я впервые в столице…

– И каково впечатление?

– Солдат и офицер так много, что как бы они не перестреляли друг друга при первой тревоге!

Он воздел руки и рассмеялся, оглядываясь и будто сожалея, что меня не слышит никто, кроме него.

– Если бы я дал Мак-Клеллану столько солдат, сколько он требует всякий день, ваш кеб не смог бы проехать к Белому дому. Солдатам пришлось бы спать стоя! Швед Эриксон, один, принес больше видимой пользы, чем все наши генералы совокупно. Он построил железный „Монитор“, и я, по крайней мере, знаю, что это такое: „Монитор“ плывет, движется, стреляет! Мак-Клеллан – великий инженер, но у него особый талант, он создает неподвижные двигатели.

– Подвижным генералам приходится солоно, – сказала я напрямик. – Обозам не поспеть даже и за пехотой, и, если южный хлеб запретен, солдат вынужден отступить.

– Меня все торопят! – сказал он с горькой улыбкой. – Я отстраняю от службы одних генералов, других предаю суду, третьих – сам опасаюсь, ну, а четвертых, быть может самых энергичных, защищаю от здешней своры. А ведь надо еще и воевать, госпожа полковой фельдшер.

– В полку меня зовут мадам!

– Уверяю вас, мадам Турчин, что, появись у нас свой Наполеон, мы бы и ему не дали цены. – Он приблизился ко мне и посмотрел в глаза. – Теперь вы вкусили всего, ягод и терний, скажите: вы не жалеете, что переплыли океан?

– Мы не искали готового, готовое – в лавках и лабазах.

Он прислушался к шагам на лестнице.

– Я вас познакомлю с Мэри… С женой. Она славная, домашняя женщина и тоже тяготится всем этим… – Он заговорил поспешно и поднял глаза к потолку, показывая, что имеет в виду Белый дом. – О Турчине я помню и не отдам его произволу случая… Нужно дождаться приговора, Дон Карлос Бюэлл! – воскликнул он с усмешкой. – Может ли человек с таким именем оказаться плохим генералом?!

Вошла Мэри Линкольн. В домашнем платье, с открытой, в проседи, головой она казалась добрее, чем в госпитальном зале. Я стояла, съежась, против окна, чтобы Мэри не сразу узнала меня; но Линкольн взял меня за руку:

– Мэри, это Надин Турчина. Она может рассказать тебе такое, чего не знает ни одна вашингтонская кумушка, даже миссис Доублдей. Она – контрабандистка и незаконный армейский фельдшер. Когда я был в безвестности, Надин и Джон Турчин рискнули накормить меня ужином; в отместку я пригласил сегодня госпожу Турчину отобедать с нами.

Мэри Линкольн кивнула мне с холодной небрежностью, и президент удивленно уставился на нас. Так, в натянутости, прошел обед. Я не мастер описывать смену блюд за столом, молчаливые взгляды, малозначащие слова.

И не до трапезы было мне; все мысли, тогда и сейчас, о приговоре, которого ждут в Вашингтоне, и о том, как далеко может простираться независимость президента…»

Я покинул Хантсвилл и в Чикаго получил это письмо, Надин верно рассчитала, где меня искать. Следом приехала и она; решение президента задерживалось.

Между тем Чикаго, оскорбленный огайовскими судьями, решил устроить публичный прием в мою честь в Брайен-холле. Отцы города постановили вручить мне новый меч с золоченым эфесом. Иллинойс не уступал своих офицеров огайовскому генералу; в этом была и справедливость, и ревнивое соперничество штатов, и задетая честь Чикаго, отдавшего фронту лучших сыновей. Толпа увидела Надин со мной на сцене; я вывел ее на подмостки под дружелюбные крики людей. Год назад иронические к мундиру Турчиной, они теперь хотели видеть меня и мадам рядом и в нашем союзе – упрямство Иллинойса, вызов военной иерархии, гонителям вольности. Толпа благословляла нас, и я не отпускал нежной, оробевшей руки.

Семь лет назад мы избежали аналоя, и вот другое повенчание, в опале и нечаянной радости, на глазах у тысяч людей, в старинном Брайен-холле, и доброта в чужих глазах, и утвержденное толпою право на жизнь, когда и любовь не заперта в алькове, когда и она – свобода и осуществление.

Группа граждан, во главе с Медиллом, показалась в зале, к ним неожиданно присоединился какой-то майор. Приближаясь к подмосткам, он уверенно перехватил меч из рук редактора Медилла, и тут я узнал сына сенатора, молодого дельца, одного из директоров Иллинойс Сентрал. Он надел мундир прежде меня, но делал короткие вылазки в армию, в штабы, в провиантские склады и возвращался в Чикаго за новым повышением, так что еще и подивиться можно было, что он пока не генерал. Я готов был получить меч хотя бы из рук подметальщика улиц, но только не от чуждого мне устроителя собственной жизни.

А он уже шагал по ступеням, с мечом на вытянутых руках; на нем перехваченный в талии, только что от портного, мундир одного из чикагских полков, но полк – я знал это – в беде, в трудном отступлении от Коринфа, а красавчик на славу завит, напомажен, благоухан.

– Кто вы такой и почему не на фронте? – спросил я.

Он поднял на меня плутовские глаза и назвал известную в Чикаго фамилию.

– Громкое имя не освобождает вас от службы, напротив, оно требует подвига. Вы из госпиталя? Или в командировке?

Майор не решался солгать, и я повернулся к губернатору:

– Моим долгом, как офицера, было бы арестовать этого военного; он отлучился из армии самовольно. Но он представляет Чикаго, и мне придется лишить себя этого удовольствия. Однако меч я хотел бы получить из других рук.

И когда Медилл взял у майора меч, и отдал мне, и обнял по-братски, овации Брайен-холла показали, что я поступил справедливо. На этом торжество не кончилось, судьба решила разом вознаградить нас за обиды; в Брайен-холл, запыхавшись, вошел офицер из Вашингтона, он открыл пакет, а в нем решение Линкольна – генеральский патент на имя Джона Бэзила Турчина.

Вот мне и пришлось говорить слово к Чикаго, к людям всех сословий и ремесел. Едва я начал, как из толпы кто-то взмахнул светлым платком, и раз, и второй, и приглядевшись, я увидел Сабурова. Он быстро приложил платок к глазам, и отнял, и снова приложил, показывая, что он растроган, покорён, что прощает мне все подозрения, потому что добр ко мне, великодушен и рад, рад, как за родного брата. Удивительная физиономия была у этого негодяя! Он словно хотел втолковать мне, что он со мной и в радости, и в горе, что только мы двое и можем понять друг друга в этой грубой толпе, двое дворян в чужом мире, среди чуждой черни.

Удивительная физиономия: десятилетия скитаний, нужда хитрить и пресмыкаться, пребывать в гувернерах и посредниках – ничто не поменяло в нем самоуверенного барина.

Эти мысли на миг остановили меня, прервали фразу, насторожив толпу в Брайен-холле.

И тут же я выкинул его из головы; люди в зале были мне ближе, я давал отчет своим согражданам.

Сабуров не искал меня при выходе из Брайен-холла. Прошли десятилетия, прежде чем я, еще единожды в жизни, увидел его: белого старика и все того же барина.