Текст книги "Где поселится кузнец"

Автор книги: Александр Борщаговский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

Глава двадцать третья

О нас забыли.

Побежденный, даже и без вины, не должен ждать облегчающих слов – их некому сказать. Одни – в сражении, берегут скорбные слова для близких могил, другие всю войну так далеки от опасности погибнуть, что и чужую гибель осуждают, как вину самих погибших. Для них война – числа, и сколь ни велико число потерь, его тут же заслонит другое число, огромное, примиряющее со всяким несчастьем.

Западный округ молчал, миссурийские двери затворились за нами, дебаркадеры Кейро забыли о дырявых подошвах иллинойсцев. Фримонт ссудил нас Мак-Клеллану, мы с Геккером спешили на восток, – миссурийские драчуны, изрядно раскалившие ружья на правом берегу Миссисипи. Теперь нам сбили дыхание, пришлось взять в руки костыль, хоронить мертвых, имя 19-го Иллинойского окружил ореол несчастья, а на Потомаке страшились запаха неудачи. В штате Огайо мы – мимохожие, обуза, страдальцы; на городских булыжниках Цинциннати не соберешь и горсти зерна, не накопаешь картофеля в ротный котел. Не стану хулить Цинциннати: исправно гремела оркестровая медь на похоронах, раненые получили места в двух госпиталях города, а горожане снимали перед нами шляпы. Наш поезд и два состава Геккера отвели на запасные пути, мы стали на карантин, имя которому не чума и не желтая лихорадка, а неудача. Я близко знал Мак-Клеллана, доброго в обыкновенной жизни человека, и через сотни миль хорошо видел его ладную, подтянутую фигуру в вашингтонском кабинете и то, как он страдает, именно страдает, от невозможности призвать в столицу таких славных полковников, как этот достойный русский и не менее достойный немец; как интересно он мыслит о необходимой перемене планов кампании и о несправедливой к нам судьбе; мыслит не скрытно, а вслух, логично, округло, грациозно, так же округло и изящно, как и его движения; и улыбка его окрашивается грустью, отчего делается умнее и тоньше; он думает, думает, ищет совета у собеседников, с надеждой поднимает на них глаза; но выхода нет, нет другого выхода, кроме того, который нашел он, и вот уже он говорит твердо, почти диктует, тихим, ясным, быстрым голосом объявляет, что Фримонт опоздал со своими полками и теперь он, Мак-Клеллан, гарантирует безопасность Вашингтона собственными силами, хотя в его распоряжении нет и двухсот тысяч штыков… Мак-Клеллан не отвечал на мои телеграммы, не откликался и военный министр, – телеграфисты Цинциннати стали опасаться меня.

На исходе вторых суток к поездам подали паровозы, военный агент объявил, что полкам приказано отбыть в Кэмп-Деннисон под Цинциннати. Кэмп-Деннисон не изменил нашего положения: та же жизнь, хоть и в полевом лагере, но впроголодь, без кухонь и ротных фургонов, без ясности, – зато Цинциннати избавился от наших постных физиономий.

Я обратился к Линкольну: президент, который терпит слишком медлительных генералов, принимает на себя и будничные заботы войны. Вот телеграмма, она ушла из Цинциннати до полудня 23 сентября 1861 года. «…В наличии у меня сто пятьдесят (150) человек, пострадавших в железнодорожной катастрофе, около ста (100) больных и неспособных к несению службы и пятьсот (500) оставшихся в строю. Форма, рубахи, ботинки у людей износились. Людям два (2) месяца не платили, а наше снаряжение из Сент-Луиса отправлено в Вашингтон. Полку приказано следовать на Луисвилл. Я дважды телеграфировал генеральному адъютанту, спрашивая, какой дорогой нам идти, но ответа не получил». Это так: две мои телеграммы Лоренсо Томасу, генеральному адъютанту армии Союза, не удостоились ответа. Я не тешил себя надеждой, что имя Джона Турчина приведет в благодарный трепет Линкольна, но упрямо ждал ответа. Вместе с Надин мы скакали из лагеря в Цинциннати, хотя, приди телеграмма Линкольна в город, ее мигом домчали бы в Кэмп-Деннисон.

Так и не услышал я ответного голоса президента. Четверть века спустя, допущенный к военному архиву, я попутно узнал и о судьбе своей телеграммы. 23 сентября 1861 года Линкольн написал на моей телеграмме: «Генеральному ад-ту, пожалуйста, дайте на это ответ или прикажите ответить». А внизу пометка рукою помощника генерального адъютанта, Абсалома Бэйрда, сделанная 24 сентября: «Президенту с почтением сообщено, что вчера этому офицеру была послана телеграмма о том, чтобы он „выполнял приказания своего генерала“». Славно они сплясали департаментскую кадриль, прошли полный круг под музыку канцелярских перьев, – один я не получил в ответ ни слова, а генерал Робертсон не успел и взглянуть на полк, как нас передали под начальство У. Т. Шермана. 25 сентября мы отправились в кентуккийский пограничный город Луисвилл, на берегу Огайо, и к ночи, на речных судах, прибыли в Лебанон Джанкшен, в 35 милях к югу от Луисвилла. Здесь мы разбили лагерь, отсюда начали новую военную кампанию.

В Луисвилле нам выпало еще одно испытание; не хочу винить в нем Геккера, – поверженный рыцарь немецкой революции, он мнил у себя за спиной быстрые, победительные крылья, когда там был солдатский ранец, ружье и скатка. Полк Геккера составили исключительно немцы: полковой – немец, немцы – офицеры, немец пастор и солдаты – немцы. Однородность полка ускоряла порядок, дисциплину, наружное единство, – я сознавал и бюргерскую поэзию такого формирования, но идею его отвергал. Апостолы этой идеи говорят о мудрости природы, о зернах граната под одной кожурой, о том, что в картофельных гнездах никогда не отыскать плод банана, как и в гроздьях банана – картофелины. Но если бы природа пеклась только о разделении, она не создала бы человека, единственное из живых существ, которое придет к общности, разрешит эту задачу или исчезнет.

Мы вместе прибыли в Луисвилл. В этом городке немецкая речь звучала так же часто, как и говор янки. Булочного, колбасного или пивного промысла не хватало для оседавших в Луисвилле немцев, и они проникли во все ремесла, составляя не один средний класс, а несколько – от батраков и наемных рабочих до фабрикантов и совладельцев контор и банков. Сколь ни корпоративен немец, луисвиллскую общину раздирали несогласные страсти, и немец-судья, негодуя, заключал в тюрьму нищего немца-вора. Прибытие полка Геккера давало желанный повод к манифестации единства немецкой общины, а с нею и бюргерской спеси, так расцветающей под защитой чужих штыков.

Полки сошли на пристань и двинулись к городской площади. На одной стороне площади оказались мы, а у мэрии и луисвиллской почты стояли роты Геккера, еще в Миссури получившие новые мундиры, сапоги и зимние шинели. Солдат Геккера окружили сотни луисвиллских немцев; нарядные женщины с угощением в руках; господа в черных и модных клетчатых костюмах открывали солдатам объятия и коробки сигар; из ближних домов для удобства вынесли столы; раздавались речи, псалмы и песни, а вдобавок еще и выстрелы шампанского. Где уж тут вспомнить о нас – толпе военных бродяг на другом краю площади. Полк обносился, просил смены обмундирования еще в Элликотс Миллс, – Бивер-крик не украсил нас. Мы затянули ремни на провалившихся животах; а там, у мэрии, не доев, бросали под ноги мясо индеек и кур, куски жареной свинины, запрокинув голову, пили из бутылок, будто смотрели в зрительные трубы, отыскивая на голубом небе счастливую немецкую звезду. Я послал в мэрию Мэддисона, – пусть распорядятся и проводят нас к вокзалу. Офицеры Геккера гурьбой повалили куда-то, и ко мне прибежал, звеня шпорами и придерживая рукой саблю, адъютант полкового, звать Турчиных и подполковника Скотта, – о нем речь впереди – на немецкий обед. Надин опередила меня, сказав, что офицерам непристало есть, когда голодны солдаты, но если они зовут весь полк, тогда и мы не прочь.

– Это невозможно! – огорчился адъютант. – Это офицерский… благородный обед.

До железной дороги оказалось недалеко, но отправка задержалась до прихода немецкого полка. Геккер нашел меня в вагоне; он пришел с запоздалой дружеской тревогой: почему мы не разделили их праздник?

– Я не приучен пировать, когда не накормлен полк.

Наши отчужденные взгляды вернули Геккера на площадь, к разобщенным полкам.

– Вы обидели нас, – вздохнул он прощающе. – Когда-нибудь и я вам отомщу, не приму от вас и кружки пива!

– У нас с вами есть кому мстить, полковник Геккер, – возразила Надин.

Геккер задумался, глядя за окно на вокзальную сутолоку.

– Если бы вы знали, как велики страдания моего народа! – воскликнул он негромко, со страстью избранного, принявшего на себя терновый венец нации. – Стоять в шаге от победы, уже касаться ее рукой и вдруг потерять все, все… Если бы вы измерили глубину нашего страдания!

– В страдании наш народ не уступит никому!

Это сказала Надин: в таких случаях она выходила вперед, чтобы не допустить меня до крайности.

– Но огромная Россия темна и безгласна, а с наших баррикад мог пролиться свет для всей Европы.

– Кто знает, что даст миру Россия; она уже сбросила с себя крепостничество и не будет стоять на месте. Мы изгои монархии, зачем нам хвалиться друг перед другом цепями. Мы здесь ради братства, а не обособления. Знаете, что мне открылось здесь за пять лет жизни? Нет чужой свободы. Нет!

Он пожал мне руку, задержал ее в своей.

– Вы благородный человек, полковник. Но… – Он склонил голову на плечо. – Простите нам маленький немецкий праздник.

Сколько сделано было уступок ради Кентукки, ради его сомнительной верности Союзу! Как пасхальное яичко, перекатывали политики в ладонях Кентукки – только бы не уронить, не разбить, не упустить в чужие руки. И вот оно, береженое, взорвалось погромче миссурийской бомбы. Войска мятежного генерала Бакнера двинулись на Луисвилл, кондотьеры из Теннесси и Виргинии вступили в Кентукки, и тысячи тех, кто почитался вчера другом Союза, сбросили личины, подняв синее знамя с девизой «Права Юга». Едва запахло порохом и черные шайки Моргана замаячили на сытых лошадях, мой полк снова стал прежним, а роты дрались так, будто не пролили страшной крови на Бивер-крик. После боев мы возвращались в лагерь Лебанон Джанкшен, сюда, потом в Элизабеттаун приходили свежие волонтеры, вернулись немногие из покалеченных на Бивер-крик, а среди них и Барни О’Маллен.

В городе печатался «Элизабеттаун демократ» – один из самых крикливых мятежных листков. Требуя ненасытно нашей крови, издатели газеты ценили свою и бежали из города, оставив нам типографию. А я имел опытных людей: в ротах нашлись и репортеры – среди них Редфилд из «Чикаго ивнинг джорнэл», и наборщики – Хэйни и Уильям Крисчен; в середине ноября мы выпустили первый номер своей «Зуав газетт». Я напечатал в ней статью о генерале Фримонте; он только что пал жертвой недругов в Вашингтоне и был удален из армии, когда мятеж в Кентукки сказал всей стране о правоте Фримонта. Большую часть газетной полосы я отдавал военному труду, печатал статьи о стрелковой подготовке, о службе сторожевого охранения, о тактике роты и тактике батальона, и каждый грамотный солдат получал бесплатно «Зуав газетт». Я мог бы сделаться и гравером «Зуав газетт», но не пришлось, эту работу выполнял Балашов. Да, наш добрый и опасный друг Балашов!

Из волонтерского депо Цинциннати в бывшую роту Говарда присланы были солдаты, числом тринадцать, а через день двенадцать из них дезертировали. Тринадцатый волонтер отсутствовал ночь, утром пришел, объявил, что он хочет видеть полковника, не тот ли это Турчин, которого он знал по Нью-Йорку?

Тадеуш Драм привел ко мне волонтера, и я узнал Балашова, с тоскливым, загнанным взглядом. Он снял шляпу, показав поредевшие волосы и плоские, будто вдавленные виски.

– Мне Сабуров передавал, что вы уже в полку, сражаетесь. А на вас все еще сюртук?

При имени Сабурова он испуганно поник.

– Разве фальшивомонетчикам режут языки в Америке? Видно, вам, Балашов, такие русские, как мы, чужие, вам лучше иметь дела с Сабуровым.

Вот чем я облегчил его до безумия, до крика.

– Я ненавижу Сабурова! Это уже мой четвертый полк…

– Не выдерживаете боя? – Я презирал его.

– Я не был в бою.

– Дезертируете?

– Три раза я убегал, не получив оружия… Один раз с ружьем.

Я ничего не понимал.

– У меня нет свободного времени, Балашов. Если вы не хотите воевать, зачем вы лезете в волонтерскую шкуру?

– Я боюсь Сабурова; мне от него не уйти.

– Что вы еще натворили?

– Сабуров говорит, что меня выпустили из тюрьмы под его ручательство и, если я перестану слушаться, он донесет, что я по фальшивой доверенности присвоил восемь тысяч рублей, которые прислали госпоже Турчиной из России в Филадельфию.

– С тобой рехнешься, Балашов! Какие еще тысячи?

– Отцу госпожи Турчиной кто-то написал, что она в Филадельфии, брошена, в нужде; он прислал деньги, а я будто бы присвоил их.

Я вспомнил коляску Сабурова в Филадельфии, лондонский долг, возвращенный мне в долларах. Неужто он сунул мне малую часть присвоенных денег Надин, изнемогая от благородства, щедрости и широты собственной натуры? Не об украденных деньгах жалел я: приди они к нам, мы отослали бы их в Россию; кровь стучала в мои виски от мысли о муках, которые принял страдающий отец.

– Но если вы стали американским солдатом, что вам до Сабурова?

– Я у него в табуне, – потерянно сказал Балашов.

Вот что он рассказал мне.

Он встретил Сабурова в одном из волонтерских бюро Нью-Йорка, из его рук получил, как и два десятка других волонтеров, несколько долларов аванса, потом Сабуров напоил всех, и очнулся Балашов далеко от Нью-Йорка и от конторы, где он поставил свою подпись. Сабуров сколотил не одну шайку фальшивых волонтеров, набраны они из проходимцев и упавших, безвольных людей. Дезертировав однажды, они уже в капкане Сабурова, в его табуне. Вербовщик получает за них премию и, назначив им отдаленное место встречи, ждет, когда они явятся для новой вербовки. В Нью-Йорке Сабурова заподозрили, и он перенес свое предприятие на Запад, в Иллинойс и Огайо. Теперь он дожидался лошадок в Гамильтоне, на границе штатов Индиана и Огайо. Мне бы, не откладывая, отправиться в Гамильтон с Балашовым и поставить вора перед судом; увы, обязанности командира не дают такой свободы действий, – я узнал от Балашова имена некоторых «лошадок», места сбора и отправил донесение генеральному адъютанту штата Огайо.

Моя жизнь наружно посветлела. «Зуав газетт» утвердилась не только в нашем полку; газету читали и соседи, даже офицеры Геккера, обычно не ждавшие истины с чужих скрижалей. Одно закрывало временами горизонт серой тучей: Иллинойс не слышал меня, когда я писал о повышении офицеров, просил о новых назначениях или об отмене назначений несправедливых. Так уж была выстроена наша армия: окажись иллинойский полк хоть в Новом Орлеане или в самом Вашингтоне, писать о производстве офицеров я мог только своим сюзеренам – губернатору Йейтсу и генеральному адъютанту Фуллеру. В архивах штата вы нашли бы десятки моих писем: я просил, грозился оставить полк, молил отменить назначение людей, окончательно негодных, и неизменно слышал от Йейтса: «отменять назначения не буду». Среди бумаг сохранилось письмо, посланное Йейтсу из Элизабеттауна, оно скажет вам больше моих сегодняшних слов: «Если вы, ваше превосходительство, назначаете и повышаете офицеров и других людей моего полка, не справляясь у меня об их деловых качествах, то вы допускаете ко мне несправедливость. Если мои рекомендации не считаются достойными внимания, то мне в этом полку делать нечего. Ваши назначения подрывают дисциплину и оскорбляют действительно хороших офицеров и сержантов. Умоляю вас отменить эти назначения, или же я вынужден буду, вопреки моему желанию, оставить полк».

Писано в крайности – это умоляю жжет мою гордость, – писано с угрозой, больно было за тех, кого я испытал на войне; но я верил, что добьюсь справедливости, и не оставил полк.

Тем временем армии Огайо получили нового командующего, – Дон Карлос Бюэлл появился в Элизабеттауне проверить и наш полк. Бюэлл – истинный талант неподвижной армии. Если бы цель армии была не война, а формировка, набор рекрутов, бухгалтерский счет, плац-парады и обеды – лучшего командующего не найти. Ум прямой, устремленный, глаз педанта; терпеливость к лести и мужество обходиться без нее хотя бы и целые сутки; доброе сердце, сострадающее не только жизни именитых мятежников, но и священной их собственности; медлительность, осторожность, осмотрительность, – совокупность талантов, необходимых командующему неподвижными армиями. Бархатный голос, бархатное сердце и рука в бархатной перчатке, – в лучшем положении оказывались его враги, рыцарское благородство Бюэлла не позволяло чинить им зло.

Я слишком поздно понял это и поплатился за слепоту, но в ноябре, когда Дон Карлос Бюэлл сменил Шермана во главе огайовских армий, на смотру в Элизабеттауне мы остались довольны друг другом.

– Я еще никогда не видел такой великолепной выучки людей, как в вашем полку! – признался Бюэлл.

В этот день он не уехал из Элизабеттауна. До глухой темноты оставался в лагере, хвалил командиров рот, запомнил их имена и среди десяти хороших рот выделил лучшие, – и не по капризу глаза, а все взвесив и оценив; нам еще не попадался такой неторопливый, зоркий старший офицер, и он поставил нас выше других полков армии Огайо. У Бюэлла даже походка поменялась; утром он сошел с лошади грузноватым отцом-командиром, которому не до улыбок и политеса, – полковой смотр омолодил его, звонче сделался серебряный голос его генеральских шпор. Бюэлл – полная противоположность и Фримонту и Гранту; без артистизма и остроты первого и без мужиковатой, ворчливой прямоты Гранта, но, верно, мне тогда нужен был именно Дон Карлос Бюэлл. В продолжение этого дня я видел в нем делового и не чуждого воодушевления офицера. На смотру Бюэлл часто ударял левую руку перчатками, зажатыми в правой, и чуть подергивал ногой, пришпоривая не коня, а людей, полки, армии, события.

В такие минуты он, верно, видел все полки огайовской армии такими, как наш, видел их наступающими к югу, через Кентукки, через Теннесси и Алабаму, видел, как в страхе бежит перед ними неприятель, развеиваясь в дым.

Мы взаимно радовались знакомству, чутьем удерживаясь от сокровенности и углубления в души. Инстинкт говорил каждому из нас: это все, что я могу дать тебе и взять от тебя, дальше дорога неизвестна. Он увидел моих негров, осведомился, чьи они, откуда, не отняты ли у лояльных хозяев, а ответа не слушал, хотел преподать мне, примерному полковому, еще и урок мудрости, и в мыслях не допуская, что мы можем не сойтись взглядами. Так же принял Бюэлл и Надин, – ему не приходило в голову, что она в полку; ему нравилось, что мы ужинали в палатке, хотя до окраинных домов Элизабеттауна рукой подать; что ноябрьский ветер ударяет по парусине; что за столом хозяйничает женщина, деля с мужем заботы военного затишья; что вокруг подобрались воспитанные люди, хоть по-французски заговори – не останешься в пустыне… Бюэлл заметил скрипку, пришлось играть, и я играл, дурно, играл с вынутой душой, потом понял почему, а тогда не понимал, сердился и так терзал смычком струны, что Надин изменилась в лице. А все оттого, что скрипка портится в обществе таких людей. Судьи ломают голову, виновен ли подсудимый или нет; тюремщики ищут способов – и каких! – вызнать правду, а поручите это скрипке, завяжите музыканту глаза, приведите испытуемого, и скрипка сама скажет, преступник перед вами или святой.

Я играл перед Бюэллом, будь я трижды проклят, я играл перед ним: еще сорок лет после этого мои пальцы держали смычок, но эта игранная ему пиеса умерла для меня.

– Я дам вам бригаду, полковник Турчин, – сказал Бюэлл, прощаясь. – Мне нужны такие люди во главе бригад. – В темноте ночи он придвинулся ко мне на рослом, сером до черноты жеребце и сказал с ворчливостью друга: – Напрасно вы о Фримонте напечатали: он готов отдать страну на произвол страстей; изгнанный из армии, он хочет поднять новый мятеж в пользу своего имени и барышей.

И он отпрянул, растворился в темноте, оставив меня навсегда с комком несказанных слов в горле. По приказу Бюэлла я принял бригаду из трех полков. Среди них был и 19-й Иллинойский.

Междуглaвье третье

Из писем Д. Медилла и Ч. X. Рэя к генеральному адъютанту штата Иллинойс Аллану К. Фуллеру.

«По моему скромному суждению, полковник Турчин – это лучший полковник во всем западном военном округе, и у него лучше всех обученный полк из Иллинойса. Этот полковник достоин быть бригадным генералом».

Джозеф Медилл, 15 ноября 1861 г.

«Девятнадцатый Иллинойский полковника Турчина – это мой любимец, и мне очень хочется, чтобы он занимал место, достойное его очень способного командира».

Чарлз X. Рэй, 15 ноября 1861 г.

«Если, как я слышал, предполагается повышение полковника Турчина, то я считаю своим долгом информировать вас, что он совершенно этого не заслуживает. Я назначил его командиром бригады, а теперь вижу, что его надо освободить от этой должности, так как он явно не справился с задачей установления и поддержания дисциплины в своих войсках».

Генерал-майор Бюэлл – военному министру Стэнтону, 29 июня 1862 г.

Из письма волонтера Джонстона.

Афины, шт. Алабама, май 1862 г.

«Дорогая мама,

Мы все прибыли в это место недели две назад. Палатки мы оставили в Хантсвилле, но через неделю они нас догнали. Место здоровое, вода чистая, и возможно, что здесь если не в другом месте, и будет наш летний лагерь. То есть мы останемся здесь, если нас не выбьют отсюда или, наоборот, мы не потесним противника. В настоящее время по эту сторону реки Теннесси у противника имеются только луизианская кавалерия Скотта, конники Моргана и другие части, оставившие лагерь конфедератов в Коринфе из-за нехватки фуража. Впрочем, доставать корм для лошадей трудно даже здесь. Я слышал от здешних горожан, что имеющегося провианта не хватит и на две недели, а если не завезут из Нашвилла, людям придется голодать. Такое положение дел более или менее характерно для всего Юга. Погода переходит с тепла на жару, и туманно-голубые тона весны постепенно сменяются в небе медно-красными оттенками лета.

Афины – место спокойствия, тишины и довольства. Афины и поныне представляют собой прекрасный и уютный уголок, настоящий город-сад, где, куда ни пойди, всюду ощущаешь тонкий аромат роз и всяких других цветов. Ходишь по улицам, и из каждого сада до тебя доносится свой, особый запах, в зависимости от того, сколько каких цветов там посажено. В какую сторону ни пойдешь, всюду увидишь дома плантаторов – и какие дома: огромные, с множеством комнат, комфортабельные, многие из них по-настоящему красивые, и все с садами и разбитыми газонами по каждую сторону. Вокруг каждого дома – большие густые деревья для тени, и во многих случаях за ними почти не видно дома. Заборы – грубо сколоченные, в большинстве некрашеные, некоторые сделаны из рельсов, и иные даже самые красивые дома обнесены простой загородкой, лишь окрашенной в белый цвет; это придает местности внешность, которая как бы сама говорит: „Здесь все мы у себя дома, в своих повседневных одеяниях, и нам дела нет, что нас увидят соседи, потому что это такие же, как и мы, постоянные жители, а не заезжие гости“. Чуть в стороне от города расположена ярмарочная, площадь, – на ней же устраиваются бега, – обнесенная таким же кое-как сколоченным забором, с элегантно выглядящими (хоть места на них и дешевы) трибунами и очень спокойным общим видом, словно никаких бегов здесь и не бывает, а люди просто приходят, садятся и смотрят, что им показывают, без той толчеи и суетни, что бывает на ипподромах на Севере или в других странах. В городе есть также Школа благородных девиц – изящное кирпичное здание со многими затейливыми выступами, окруженное широкими лужайками и тенистыми деревьями. Деревянный частокол вокруг территории школы выкрашен белой краской. Единственный деловой центр в городе имеет такой же вид, что и в большинстве южных городов, где я бывал. Это площадь в центре города, на которой возвышается здание суда и находятся все магазины. Других магазинов в городе нет, они только на этой площади. В общем же эти Афины – живописнейший и прелестнейший городок из всех, какие я до сих пор видел. Продажа спиртных напитков в самом городе и в радиусе 3 миль от него запрещена, ни игорных домов, ни бильярдных содержать не разрешается.

До падения форта Допелсон жители Афин только радовались тому, что их городок – самое тихое место на Юге, а что его займут федеральные войска, им и в голову не приходило…

Полковник Скотт [19]19
  Джонстон называет Скотта полковником, как командира полка. В мае 1862 года Скотт был подполковником. – Прим. автора.


[Закрыть] еще раз упал с лошади. Вся половина лица была у него в ссадинах и кровоподтеках, однако через день или два он уже был в седле. Мотта Темпла с некоторых пор не вижу. Передай всем дома привет от твоего любящего сына.

Дж. С. Джонстон».

Из письма Н. Владимирова к отцу

«…Вторую неделю болеет Вирджи. Ее сжигает неразгаданная лихорадка. Вдова Фергус в страхе и постоянных молитвах; состояние Вирджи так тяжело, что иногда я в обиде на тебя, зачем ты не научил меня молитвам, – как врач я не могу помочь ей. Все эти дни я не уезжаю из Чикаго и не уехал бы, хоть позови меня генерал телеграммой.

Я боялся приглашения от генерала, и вот вчера письмо, – с той стороны, откуда я не предполагал. Под ним подпись: Н. Турчина. Строки вежливые, но и сердитые. Она пишет, что скоро позовет меня, упрекает, что я тороплю Турчина, не щажу его старости, что всем известно его обыкновение „говорить, не заботясь о своих интересах“, и неужели я, врач, не понимаю, что ему нечем будет жить, едва он окончит рассказ…

Я увижу Надежду Турчанинову!..

Помнишь, я писал тебе о сигарном и ликерном деловом человеке Джонстоне? Трудно представить себе, прочитав письмо из Афин, что этот краснолицый, седой господин и юноша, описавший Афины, – одно лицо…»