Текст книги "Где поселится кузнец"

Автор книги: Александр Борщаговский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

Хорошая была минута: улица раздалась, образуя у манежа площадь, дома и одинокие вязы не мешали вечернему солнцу подмешивать красное золото в смуглые лица волонтеров, в зеркально начищенную медь труб, проливать его на холсты фургонов, на крупы лошадей и стволы орудий. Судьба подарила мне не регулярного солдата, а волонтера, добровольца, в ранце у которого чаще найдешь конверт и бумагу для письма, а то и книгу, чем флягу вина или колоду карт, людей, солдат, перемешавших верования и языки. Мы жили верой в братство людей, – приближался час, когда наша вера вступала в великое испытание.

Замедлив шаг – впереди случился затор, – к манежу подходила рота Башрода Говарда. Капитан в седле, его лошадь, как в манеже на вольтижировке, поднимала тонкие в белых чулках ноги, а рядом, близко к всаднику, шла женщина с сыном на плече. Первое впечатление – рядом с капитаном идет рабыня, рабыня, полюбившая господина, а потому свободная хотя бы в чувствах, в страсти, в преданности тому, кто держался в седле неподвижно, не повернул к нам головы, досадуя на задержку колонны. Смолистые, прямые, как у индианки, волосы спадали ей на плечи, смуглое лицо с влажным ртом и грубоватым, чувственным носом обращено к капитану и к сыну, посаженному на плечо. Тугой фуляровый лиф, расстегнутый вверху; будто ее груди тесно в нем, темный кожаный пояс, не женский, широкий, без побрякушек, перехвативший талию, свободные складки юбки без обручей; казалось, для завершенности картины женщина должна ступать по мостовой босиком, как надлежит рабыне. Но ее ноги были в дорогих, с пряжкой, туфлях, платье сшито из лучшего материала, нательный крест на черной ленте сверкал каменьями, зеленый камень играл и в волосах, на черной, почти неразличимой в смолистых прядях бархотке, – этого камня хватило бы на то, чтобы неделю продовольствовать мой полк.

К досаде Говарда, колонна остановилась, пришлось ему придержать лошадь, обратиться нежным лицом к губернатору и снять шляпу. Повернулась и женщина, дав нам рассмотреть сына, крошечного капитана Говарда. Сходство было так полно, будто таинство рождения свершилось помимо этой смуглой красавицы, вернее, она была лишь преданным вместилищем новой жизни, не решаясь прибавить от себя ни одного штриха или краски. Одинаковость лиц отца и сына поражала; перед нами были двое мальчишек, только один из них увеличенный в размере и посаженный в седло.

Надин потрясло внезапное видение, совершенный образ материнства, смуглая иллинойская мадонна с младенцем рядом с отцом-воителем. Артистический глаз оценил законченность этой группы, смешение суровых и нежных красок, а сердце, бедное, раненное бездетностью сердце, страстно отозвалось чужому счастью. Я слишком хорошо знал эти мгновения смертной тоски, когда мир затмился, а дух словно бы сломлен, – упавшие плечи Надин, ее задержанное до невозможности дыхание.

– Рад видеть вас, Говард! – сказал Ричард Иейтс. – Надеюсь, мы скоро услышим о вас.

Говард молча склонил голову.

– Я представил вас, Говард, – сообщил ему Фуллер. – Здравствуйте, Элизабет, я думаю, из Миссури ваш муж вернется майором, если не полковником.

– Я бы сделала его генералом хоть сейчас, – откликнулась она весело, свободной рукой подняла крест и поцеловала его. – Господи! Пощади его и солдат, будь милостив!..

Колонна тронулась с места.

– Славная пара, не правда ли? – сказал губернатор Надин, не догадываясь об ее смятении. – Она из Арканзаса, из-под Бейтсвилла. Известный род, знаменитый и богатый. Все – мятежники, из них целая рота составилась бы. Говард – теннессиец, и его старший брат тоже с мятежниками. А они, – он кивнул вслед Говардам, – за Союз.

– Поторопитесь с его производством, – сказал кто-то из окружения Йейтса. – Как бы обида не толкнула его к Ричмонду.

– Капитан заслуживает повышения, однако не ради подкупа, – вмешался я. – Говард не изменит по обиде, напротив, она взывает к его гордости.

– Не ручайтесь, полковник, – мрачно возразил мне этот человек. – Мы повышаем офицеров, доверяем им солдат и оружие, а наутро недосчитываемся ни того, ни другого.

Надин опустошенным взглядом провожала Говардов; Томас в коротком, почти под полу перехваченном ремнем с патронташем, мундире, напрасно старался обратить на себя ее внимание. Я улыбнулся ему, прижмурил по-приятельски глаз, Томас ответил кивком, но все ждал взгляда Надин. Она отошла к коновязи, в поводу повела свою лошадь вперед.

Вновь мы с Надин ехали в голове колонны до Мичигана, а оттуда, после речей, пикника и фейерверков, к вокзалу, к двум поездам, поданным Иллинойс Сентрал для моих людей. Я не мешал молчанию Надин; эти истязующие часы были тогда для нее непобедимы, как приступы желтой лихорадки или затмение ума. О чем она думала? Какие образы мучили ее мозг? Серая щелястая дверь отнятой у горца сакли, за которой умирала от черной оспы ее мать? Груда листов ее «La Chólera», пылающих в огне, почерневших и безгласных? Тщета ее жизни? Неродившиеся дети?.. Я этого никогда не знал.

Без нее я стоял у штабного вагона, в толпе своих иллинойских друзей и незнакомых почитателей: Надин поднялась в вагон. Я невольно вспомнил наш отъезд из Петербурга, а затем и из Портсмута, где нас провожал один Тхоржевский. Откройся мы друзьям в пожизненном отъезде, кликни мы всех, совокупно с родней, и в Петербурге была бы изрядная толпа: русское сердце умеет откликнуться дружбе. Здесь мы были еще не вполне свои, еще на нас лежала русская мета, а между тем меня окружали товарищи, и провожали не до одной обязанности, как Фуллер, или провиантский комиссар, или губерантор с губернаторшей, а и по истинной дружбе; проживши четыре десятка лет, хорошо отличаешь ее в дневной суете,

Глава четырнадцатая

Из письма Н. Владимирова к отцу в Петербург

«…Я помянул в одном из писем Джорджа Джонстона, в прошлом юного волонтера, а ныне богатого дельца. Его опрометчивость привела нас к катастрофе: Джонстон отправился к генералу с кучей подарков, с коробкой дорогих сигар, с шахматами, на которых Джонстон помешан, – он решил, что крайняя нищета генерала миновала и теперь к нему можно сунуться с подарками. Генерал хитер, а Джонстон – простодушен: старик загнал его в угол и выпытал об обмане с пенсией.

Планы примирения сошлись на мне. Вирджиния вызвалась сопровождать меня и ждать у ворот. Два дня подряд я искал встречи с генералом, но принят не был.

Рассказ генерала подошел к войне, и я замечал, как тяжело он расставался с бумагами, как дрожала его рука, как опечаленный взгляд провожал листы и письма в докторский мой саквояж. Он сделал меня своим душеприказчиком.

Не знаю, был ли я хорошим исполнителем его-замысла; но, видно, ему нужен был русский и Россия для его бумаг, а я умел слушать, – люди рассудка слушают лучше, чем натуры чувствительные. Видно, ничем не вытравить родины даже из сильных сердец, даже и у граждан, честно отслуживших своей второй родине, молодому и беспамятливому народу. Огромность разделяющих верст не гасит тоску, а делает ее протяженнее.

И все оборвалось; а генерал плох, и развязка может наступить в любой час. Обиженный на друзей, с приливами крови, которые нездорово красят его лицо и лоб, он может скончаться, не договорив исповеди. Я спросил у Горации Фергус, жива ли Надин или он совсем одинок? Вдова посмотрела на Вирджи, и я услышал в ответ одно: „Жива“. Жива! Неужели и ее прогнал от себя, извергнул трудный характер генерала? Случались минуты, когда я негодовал на Турчина.

И вдруг короткое письмо от него – в адрес Горации Фергус, но предназначенное мне. В конверте записка, приглашение явиться возможно скорее.

Я нашел изменившегося старика: отяжелел шаг, замедлились движения припухлых рук, лицо тронулось бледной желтизной, как бывает с живой тканью после синяка, когда темный цвет исчезнет, а жизнь к этому месту еще не прихлынула. Снова я обратился в слух и собрал архивную дань, набираясь терпения, когда придет минута помирить генерала если не с конгрессом или сенаторами, то с Горацией Фергус. Из всех бумаг, переданных мне на этот раз, – а среди них письма начальствующим генералам и даже денежные расписки владельца парохода, перевозившего солдат Турчина по Миссисипи, – из всех этих бумаг я посылаю тебе только письмо Турчина генералу Хэрлбату. Оно писано через несколько дней по прибытии в штат Миссури и показывает, как дальновиден был Турчин».

Междуглавье второе

Штаб 19-го полка иллинойских волонтеров в Миссури. Лагерь Турчина, Пальмира

17 июля 1861 г.

Бригадному генералу С. А. Хэрлбату

Сэр,

из информации, полученной мною вчера от федералистов, я определенно делаю вывод, что в 18 милях к северо-западу от Пальмиры, поблизости от местечка под названием Маршаллс Миллс, на филадельфийской дороге, на реке Фэбиус, расположен лагерь, а возможно и несколько лагерей сецессионистов. Некоторые люди говорят, что там находится около 1600 человек, по большей части конников. Я слышал, что в Уоррене, в 10 милях к западу от Пальмиры, находится другой лагерь; я вчера послал разведывательную группу, которая подошла к этому месту и получила сведения, что там стояли три роты, но они отбыли в Шелбивилл. Между Маршаллс Миллс и Уорреном находится третий лагерь, но в каком точно месте, я не смог выяснить. Сейчас, когда я вам пишу, возможно, все эти лагери уже передвинуты в Шелбивилл или в какое-нибудь другое место. Многие граждане Пальмиры постоянно находятся в нашем лагере, а некоторые из них приходят и уходят каждый день, доставляя провизию и сообщая новости… Вообще же, за очень немногими исключениями, граждане Пальмиры – сецессионисты в той или иной степени. Мое мнение о войне в северо-восточной части штата Миссури сводится к следующему. Кроме войск, охраняющих железную дорогу, здесь надо иметь резерв в составе одного или двух полков, а также части кавалерии и артиллерии, которые, будучи независимыми от стационарных войск, все время передвигались бы в расположение противника для нанесения ему внезапных ударов. При этом подвижном резерве постоянно находился бы офицер, представитель командования всеми нашими силами, который сам получал бы на месте всю информацию и действовал быстро и решительно. Если же мы будем занимать только железную дорогу, не имея возможности атаковать эти лагери, то сецессионисты, увеличив свои силы, легко могут перерезать железнодорожную линию, изолировать наши рассредоточенные роты и уничтожить их по частям.

По моему мнению, в состав этого резерва надо включить кавалерийский полк, пехотный полк и батарею из нескольких пушек. Топография местности очень благоприятна для действий пехоты, но, поскольку силы противника состоят по большей части из кавалеристов, они, даже когда мы нападаем на них врасплох, легко могут отрываться от нас и отходить, хотя если бы у нас самих была кавалерия, мы бы лучше могли их бить, отрезать им пути отступления и уничтожать все эти полуорганизованные банды. По-моему, нам также лучше было бы иметь более легкую и более подвижную артиллерию.

Сам я не имею возможности достать хорошую карту штата Миссури, и я уже почтительно просил вас немедленно прислать мне такую карту, большого масштаба, но до сих пор не получил никакой. А нам нужны как можно лучшие карты для того, чтобы всегда иметь их перед собой и наносить на них все подробности о противнике, какие мы получаем из сообщаемой нам информации и данных разведки. Противник хорошо знает здешние места, мы же, не имея карт, похожи на людей, блуждающих с завязанными глазами по сильно пересеченной местности.

Задержки в доставке нам оружия, одеял, форменной одежды и других предметов довольствия действуют на нас обескураживающе, особенно сейчас, когда полк так рассредоточен.

У нас произошли некоторые беспорядки в первый же день, когда мы прибыли в Пальмиру, но я пресек их, а о результатах проведенного мной расследования я пошлю вам специальный рапорт.

С уважением

Ваш покорный слуга

полковник Дж. В. Турчин, командир 19-го Иллинойского полка добровольцев в Миссури.

Глава пятнадцатая

Испанец стоял передо мной и ротным, Джеймсом Гатри, оскалив в улыбке белозубый рот.

– Капитан, я пробыл в полку лишних две недели сверх законных трех месяцев: мне полагаются денежки за эти недели, да уж так и быть, некогда дожидаться.

Полк грузился в Куинси у речного дебаркадера на берегу Миссисипи, за ее простором начиналась война, лежали равнины и рощи штата Миссури, где галопировали мятежные банды Гарриса и Грина. На испанце стоптанные, не по ноге сапоги, мундиришко из траченных молью остатков мексиканской войны; его безоружность, быстрая, непочтительная речь, с романскими пассажами среди английского, уже и сами по себе словно вывели его из ротных списков.

– Деньги – пустое, – хмуро сказал Гатри. – Военная казна рассчитается с каждым до последнего цента.

– У кого денег много, тому – пустое: он доллар уронит и не хватится. – Испанец подмигнул волонтерам. – А мне ночью вдовушка прореху в кармане зашила, чтоб и центы не вываливались.

– А не трусишь ли ты, парень?

Испанец подобрался, нахмурился, показав, сколько силы и решимости в его тщедушном, на взгляд, теле.

– Он парень храбрый!

– Полегче, капитан!

– Четвертый месяц без ружья – всякому надоест!..

Даже и тот волонтер, кто имел старый мушкет, но истратил горсть выданных ему бумажных патронов, был теперь все равно что безоружный.

– Без оружия станешь трусом!

– Не в мишени же нас вербовали!

– Где наши ружья, полковник?!

– Их – все, сколько есть, в Вашингтон отправили!

– Слыхал, Мигуэль? Сбегай в Вашингтон за ружьем!

Уже не первый раз роты теряли людей; им выходил трехмесячный срок, положенный политиками на обучение волонтера, на всю войну и победные фанфары. Как-то я недосчитался и часового – среди ночи волонтер вычислил, что еще накануне ему вышел срок службы, бросил пост и преспокойно уложил белье, табак и галеты в солдатский мешок. Но тут разговор вышел публичный; он мог иметь последствия, из-за Миссисипи на нас смотрела зеленая земля Миссури, свободного штата, до самой границы с Айовой окровавленного враждой и страстями, – лучше перейти Миссисипи, оставив на этом берегу полсотни нетвердых волонтеров, чем рисковать успехом боя.

– Вы мне кажетесь человеком решительным, – сказал я испанцу. – И если задумали уходить – уходите, уходите, не затевайте размолвки, – торопил я его. – Из-под палки солдат воюет плохо, а у нас с капитаном Гатри не только что ружей, и палок в запасе нет.

– В волонтерском депо я подписал контракт на три месяца…

– И с богом, с богом, солдат! – пожурил я его весело: пусть лучше у него останется на зубах оскомина, вкус отверженности и скрытой обиды; вот каков был иезуитский мой план. – Вот вам моя рука, и – торопитесь. Нам на пароход пора, как бы вы не попали на палубу «Дженни Деннис» да не угодили в бой.

Испанец отошел, но сдается мне, когда плоскодонная «Дженни Деннис» отвалила от дебаркадера и зашлепала плицами по воде, удаляясь от Куинси, его фигура долго маячила среди тюков и ящиков. Мы плыли вниз по течению Отца Рек в Ганнибал, миссурийский город – откуда железнодорожная колея шла до Сент-Джозефа на границе с Канзасом, разделив штат Миссури на две неравные части; меньше трети его земель к северу, до границы с Айовой, большая часть к югу от дороги, со столицей штата Джефферсон-Сити, с Лексингтоном, Спрингфилдом и памятным мне городишком, где мне довелось оплакивать разгромленную типографию «Херальд оф Фридом» и ее изувеченного редактора Рэмэджа. «Дженни Деннис» погрузила пять рот, остальные шли за нами на открытом плашкоуте. Скоро стемнело, к ночи стихли песни, Миссисипи раздалась вширь, по левому борту, на иллинойском берегу, мелькали огни, но миссурийский был темен и глух. Казалось, и этот, свободный берег свободного штата принял сторону врага, черную краску рабства, угрожал нам, предостерегал не высаживаться, не испытывать судьбу.

Я поднялся в рулевую; вахту стоял Э. Л. Шибл, капитан и владелец маленькой «Дженни Деннис». Мы долго молчали; я и дыхания Шибла не слышал; только пыхтенье судовой машины, шлепки колесных плиц, тихое журчание струй, темнота, в которую мы входили все глубже. И когда я едва не задремал под непривычную музыку, Шибл заговорил, роняя слова в изрядную, падающую на грудь бороду:

– После того как его повесили, война и подступила к нам; всякая смерть зачтется на небесах, а уж за проклятое убийство в Виргинии Америка заплатит сполна. Когда-то народы умели чтить пророков, а мы?! Сколько дней мы помнили бы Христа, появись он среди нас?

– Эта война, мистер Шибл, многое изменит в мире.

– Эта война! – проговорил он с убийственным презрением. – Она ни черта не изменит и никогда не кончится; века пройдут, а белая скотина, забыв бога, все равно будет считать свою задницу краше физиономии негра. Уж так устроен человек, полковник.

– Меня зовут Джон Турчин.

– А хотя бы вас звали Моисеем! Никто не пойдет за вами, и господь не даст вам в руки новых скрижалей!

– С меня и полка хватит; дали бы каждому по винчестеру.

– Все мы скромники, а скромники войн не выигрывают, – обозлился капитан. – Вы рады восьми сотням шалопаев, а он открыл сердце всей Америке, миллионам рабов; понадобились ружья – он захватил оружейный завод и арсенал в Харпере-Ферри…

– Вот вы о ком! Я преклоняюсь перед Брауном.

– Лучше бы вы, полковник, не кланялись, – перевернул он мои слова, – а прискакали в то утро к виселице, перерубить веревку. Вашему Эйби жизни не хватит дождаться покоя и мира в Америке, – сказал Шибл свои пророческие слова, а я в ту ночь счел их раздраженной болтовней. – Кое-кто зовет Брауна праведником… Не знаю: от этого слова лампадным маслом попахивает, а он был человек, нехитрый был у него ум, без подвоха, а весь от прямоты и правды, от такого ума увернуться некуда. Вам этого не понять.

– Оттого, что я чужеземец?

– Дом у нас большой, недостроенный, даже двери не навешены, к нам каждый войдет, кому охота.

– А вам это горько?

– Мы еще без памяти народ – попадете в Миссури, найдете там и Париж, и Милан, и Новый Лондон, и Мехико, и даже Трою, и так везде, – явился кто-нибудь за три-девять земель, поставил дом и отхожее место – вот и готова Троя, а то и Афины или Петербург. Весь господень мир у нас в кармане.

Он пребывал в заботах и злости, пресытился, видно, миссурийской войной – топтанием на месте, неразберихой и проигрышами мятежникам, я же, хоть и устал, охвачен был тайной радостью. Откуда бы ей взяться, посреди черной Миссисипи, при старых мушкетах и летних солдатах, составлявших половину моих рот? А вот была, поверьте, была радость, и, скрывая ее от капитана Шибла, я ее еще острее чувствовал. Доски «Дженни Деннис» мягко сотрясались машиной, напоминая мне плаванье через Атлантик, темноту океана, палубу пакетбота и негромкий разговор с Надин, чтобы не потревожить спящих ирландцев. И теперь co мной были ирландцы и янки, немцы и поляки; пять мирных американских лет сомкнулись в один день и отлетели в прошлое, – я пересел с океанского пакетбота на речную посудину Шибла, явился в Штаты, чтобы вкусить другой, правой войны, доказать, что моя республика не идол веры, не бельтовская бесплодная мечта, а плоть и кровь.

– Я вам, полковник, вот что скажу, – снова заговорил Шибл, – когда в бою, в трудную минуту замаячит перед вами флаг Федерации и вы вздохнете: пришла, мол, подмога, – не радуйтесь прежде времени. Нацельте получше ружья: банды Гарриса и южные генералы готовы на бесчестье; они держат про запас наш флаг.

– Бесчестное дело допускает и подлые средства; а мы будем сражаться, – сказал я с верой.

– Вы все еще мечтаете о правильном бое; черта с два, тут все сбилось, как и на Миссисипи редко увидишь: водовороты, сулои, омута, поди разберись.

В рулевую проскользнул Томас – рота Говарда плыла на плашкоуте, но Томас был с нами: Надин попросила об этом ротного перед погрузкой. Томас пришел за мной: близился июльский рассвет, а с ним и причалы Ганнибала. Не найдя на реке огней плашкоута, Томас затревожился:

– У них старая машина, как бы плашкоут не застрял.

– Тут острова, река идет в два русла, вот и закрыло их огни. Соскучился по ротному?

– Капитану Говарду и без того трудно.

– Случилось что-нибудь, Томас? – Мы встали у двери каюты. – У вас не рота, а тайная ложа.

– У нас дружная рота, – определил он по-своему. – Может, я поступлю неблагородно, если расскажу вам о капитане?

– Ты смотри: я тебя за язык не тяну, – ответил я, берясь за ручку двери.

– В Куинси капитану Говарду кто-то подсунул газету. Из Сент-Джозефа или Лексингтона; в ней напечатано о другом Говарде, о его брате. Мятежный Говард с бандой всадников орудует между рекой Миссури и железной дорогой. Теперь за каждым пригорком капитана Говарда может поджидать родной брат: уж тут кто кого ни убей, а матери – слезы. И убить не просто, мистер Турчин.

– Не просто, Томас, храни тебя судьба от такого! – Передо мной возник образ поляка, распростертого на скамье в карпатском замке. – Это Говард сказал о материнских слезах?

– Нет. Капитан, как прочел газету, так и прикусил язык; за день никому ни слова. Он и мадам только кивнул, когда она попросила отпустить меня на «Дженни Деннис».

– Мадам? – Я удивился новому слову.

– Так зовут госпожу Турчин. Придумал Тадеуш, а теперь во всех ротах начали: мадам.

– Тадеуш хотел пошутить над ней, а получилось неплохо.

– Тадеуш – благородный человек, – защищал его Томас; он мне решительно не уступал роты и чести ее офицеров.

Я терял Томаса. Где причина? В молодости его новых товарищей, дающей чувство равенства при неравенстве звания? В том, что я отверг его, не сделал денщиком и слугой? В подозрении, что я поступил жестоко, согласившись взять полк у Говарда? Шаги Томаса затихли на палубе, а я все еще слышу произнесенное им слово мадам, почтительное и нежное. Мадам! Томасу, юноше, образованному первобытным и грубым Маттуном, и не понять было, сколь многое вкладывал в это слово Тадеуш, когда впервые положил его на острый язык, поворочал в насмешливых челюстях и вытолкал на свет божий.

Тут и намек на княжну, и признание ее независимого характера, ее благородства, ее никем не признанных прав, а рядом сомнение в этих правах, шутовской поклон самозваной королеве полка и подозрение, не барская ли это блажь хлопотать о стертых в кровь пятках и нечистом белье солдат.

– Мадам! – сказал я, войдя в каюту. – Я слушаю вас, мадам!

– Знаешь уже? – откликнулась она со смехом. – Мальчишки!

– Мадам! Это повыше полкового командира.

– И нисколько не похоже на маркитантку?

– Мадам! – возмутился я сравнением.

– Томас сказал тебе о Говарде?

Я кивнул; с вопросом Надин, с ее встревоженным взглядом вернулись и ко мне заботы.

– Междоусобица, спор своих – это не поход в чужую страну. Дело идет об устройстве общества; в такой войне враждуют и братья. Но в этой войне одна сторона непременно права: не о каждой войне можно сказать такое.

Полк не задержался в Ганнибале: едва подоспел плашкоут, как мы двинулись на северо-запад, в Пальмиру, оттуда, после недели боев, в Эмерсон и в миссурийскую Филадельфию, у дрянной почтовой дороги, соединявшей Пальмиру и Шелбивилл. Действительность явилась нам в более черных красках, чем краски капитана Шибла. Нам открывался штат, раздираемый страстями, штат заблудший, потерявшийся в переменах военного счастья, во взаимных угрозах, в страхе и неуверенности. Двигаясь по лесным просекам, со следами недавних колес и кавалерийских копыт, ты не знал, что тебя ждет за деревьями, даже если верный лазутчик обещал друзей или фермера, согласного продать пищу федералистам. Миссурийцы разделились на противников и сторонников рабства, ферма угрожала ферме, поселение – поселению, всадник – всаднику, угрозой звучали не только отдаленные выстрелы, но и скрип фургонов, окрик возницы, хруст ветвей или шорох шагов.

Я сразу убедился, что нечего и думать о действиях целым полком, здесь успевал тот, кто умел вести партизанские баталии – глухие, невидимые миру, скрытые лесами, без окончательных побед и закрепленных территорий, со скудными трофеями, а то и без них. Банды мятежников, случалось, добывали себе оружие, фургоны и боевые запасы за счет застигнутых врасплох союзных рот, но если отнимали продовольствие у фермера или торговца, то в миссурийское небо не неслось криков проклятий и обвинений в грабежах – что же и делать грабителю, как не брать чужое! Но стоило северному солдату польститься на горсть чужого маиса, взять – от нужды, от голода – котелок созревающих картофельных клубней, и тут же вопли протеста сотрясали воздух, газетные листы и чувствительные сердца северных генералов. Идти на мировую с врагом, брать их под свою защиту, проявлять дружеское, корпоративное к ним отношение – вот каково было мнимое благородство этих генералов. Они готовы были предать военно-полевому суду или разжаловать отважного офицера, отказавшего рабовладельцу в часовом для охраны его картофельного поля, готовы были прогнать командира только за то, что он отнял у мятежника быка для голодных солдат. А всякого офицера, отважившегося отнять у мятежника его рабов, дать им в руки вожжи, кухонный снаряд или лопату, – упаси господь даже и подумать о ружьях! – такого офицера посчитали бы за врага нации.

Горькая была пора для нас. Свист пуль и грохот рвущихся снарядов подействует на нервы всякому, кто не свыкся с войной, и многие наши генералы жарким летом первого военного года посматривали, нет ли где кустика, чтобы укрыться. Что ж, ведь и Фридрих Великий как-то прятался под мостом, а Генрих IV французский проклинал и срамил свою грешную телесную оболочку за трусливое поведение в первых боях! Вот и первые битвы иных наших генералов похожи были на мазню начинающего художника. Они полагали, что если армия заняла город или графство, то их можно считать завоеванными раз и навсегда, как мексиканские земли или страны, отнятые у индейских племен; они забывали, что война – это шахматная игра, и достаточно сделать один неправильный ход, как армия, сегодня одержавшая победу, будет завтра отброшена далеко назад. Миссури давал тому ежечасные уроки. Мундиры, пошитые из шодди, на изготовление которого идет худшее тряпье, превращались в лохмотья за месяц походной жизни; ботинки из гнилой кожи разваливались за один марш; неуклюжие ранцы резали ремнями плечи, давили грудь, кровенили спину; патроны со спекшимся порохом или набитые порохом наполовину, так что солдату для сорока выстрелов надо было таскать при себе восемьдесят патронов; снаряды с трубками, вделанными так плохо, что они взрывались на половине дистанции, убивая наших стрелков; пушки, которые разрывались от порохового взрыва, калеча орудийную прислугу и солдат; седла, уродовавшие спины кавалерийским лошадям; нижние рубахи, едва доходившие до поясницы, – все это наши генералы терпели, со всем мирились. Севастопольский солдат, преданный Петербургом, еще стоял перед моими глазами, – мне и на новом месте нетрудно было понять, отчего раздет и отдан беззащитной судьбе солдат не монархии, а республики.

Принялся за рапорты и я. В перерывах боев и стычек с мятежниками я донимал своего бригадного генерала Хэрлбата и командовавшего в этом районе Миссури генерала Поупа требованием оружия, лошадей, ротных фургонов, пушек, кавалерии, топографических карт, одеял, форменной одежды, которая особенно важна, когда полк рассредоточен, когда и рота разделена на небольшие отряды и только форма позволит распознать своих.