Текст книги "Где поселится кузнец"

Автор книги: Александр Борщаговский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)

Глава двадцать четвертая

Полк стоял под Афинами, дорога в суд пролегла мимо живописных усадеб и деревянных трибун ипподрома, заставленного ландо и колясками окрестных плантаторов. Когда денщик в лагере стал седлать лошадей, к нам приблизилась ватага полковых негров во главе с Авраамом; он достался нам в Элизабеттауне, оказался опытным наборщиком и сметливым разведчиком.

– Они убьют вас, мистер Турчин, – сказал Авраам. – Лучше бы вам в закрытом экипаже; мы раздобыли карету.

– Я не привык прятаться, Авраам.

– Они подстрелят вас, – настаивал он под растревоженный гул негров. – Пальнут с чердака; с утра едут, как на ярмарку.

Слух о том, что мятежники в Ричмонде объявили меня вне закона и назначили 50 000 долларов за мою голову, достиг до каждого уха, любой встречный мог прикинуть, как поправились бы его денежные дела от удачного выстрела.

– Если они съезжаются в Афины искать моего позора, то они повременят стрелять. – Я подсадил в седло Надин.

– Скачите вовсю, мадам! – попросил Авраам; мои резоны не успокоили его. – Не дайте им прицелиться.

У моста через ручей мы пропустили стадо черных свиней и высокие фуры, полные янтарных початков старой кукурузы. При нашем появлении улицы Афин примолкали, сделался слышным мягкий шаг двух лошадей по немощеным улицам. На каменные крыльца особняков, к калиткам усадеб выбегали девушки в ворохах лент, наряженные как в церковь, и дети. Надин надела синюю форму Союза, ту, что не раз отстирывалась от крови, от грязи и пыли Миссури, Кентукки, Теннесси и Алабамы; в лагере у меня шевельнулось малодушное желание показать ее афинским леди в лучшем платье, чтобы к их ненависти примешалась и зависть, но я смолчал, – в суде разговор пойдет и о ней, запрещенной уставом женщине, пусть видят, что Турчина служит и солдатский паек принадлежит ей по праву.

Страх жителей Афин миновал, да и сколько его было, неправедного страха? Была наружная святость ханжей, пуританское самодовольство, что нога грязного янки никогда не вступит на мост через Элк-ривер; было притворство при первом взятии Афин моей бригадой, поспешные клятвы в лояльности, а затем исступленная, злобная мстительность. Ни один их дом не сожжен, не разрушены даже и разбойничьи гнезда, откуда стреляли по моим солдатам; даже и те, кто привязывал пленных и раненых к седлам и пускал лошадей вскачь, избежали суда, как и афинские матроны, те, что, задрав юбки, оберегая шелка от крови, метались перед мэрией, среди брошенных на землю раненых солдат, плюя им в лицо и осыпая их притонной бранью. Откуда и взяться страху, если офицеры генерала Митчела пишут в конторские книги лживые претензии афинских лавочников, обвинения в грабежах, кражах и содомских грехах, если под высокой рукой генерала Севера собран комитет граждан, цель которого доказать, как подло попираются права благородного Юга!

Зала суда просторна, шесть высоких окон выходили на городскую площадь; Афины не признавали театра, не пускали к себе комедиантов и цирковые балаганы, но зрелищем чужого порока и унижением сограждан в суде хотели насладиться вполне и с удобствами. Спиртных напитков в Афинах не продавали, каждая усадьба имела их в погребке; здесь не разрешалось открывать ни бильярдных, ни игорных домов – бильярдные и ломберные столы ласкали глаз зеленым сукном в богатых домах.

Мы подъехали к толпе у входа в суд. Внутрь пускали немногих – старших офицеров, репортеров, именитых граждан Афин; мэр города стоял при входе вместе с пришлым подполковником. Джозеф Медилл закричал, завидя нас, что Чикаго не даст полк в обиду, что Иллинойс поставил под ружье больше полков, чем любой другой штат, а 19-й Иллинойский – лучший из лучших. Под крики Медилла мы спешились, прошли на крыльцо, и по дрогнувшим зрачкам подполковника я понял, что ему не велено пускать в суд Надин. Но она шла невозмутимая, – впереди Медилл, позади я, хмурый и бесцеремонный, – шла в армейских доспехах, и подполковник промедлил.

В зале я обнаружил друзей – Тэдди Доусона и Рэмэджа, офицеров бригады; в дальнем углу полковой капеллан, склонив голову, о чем-то говорил с женщиной в трауре, – афинские жители занимали две длинные скамьи, – скоро появился и суд: бригадный генерал Джемс Гарфилд, шесть полковников и секретарь суда в чине лейтенанта.

Вы еще не слышали от меня о подполковнике Джозефе Скотте. Он появился после выборов полкового в лагере Лонг, плоскогрудый, с худыми щеками и землистым лицом, но сильный, хорошо обученный и выносливый. Видно, генеральный адъютант штата сомневался, осилю ли я полк волонтеров, дал мне в помощь служаку, и Джозеф Скотт стал служить без лишних слов, не робкий в бою, но и не выходящий из ряда; недостаток честолюбия вредил этому офицеру. Я избрал Скотта мишенью для глаз, пока судейский лейтенант читал страницы обвинения; замкнутый взгляд, неспокойный, отвергающий от себя все пункты обвинения, грубые руки, то скрещенные на впалой груди, то лежащие на коленях, ладонями вверх. Я обвинялся в трех преступлениях: в халатном отношении к своим обязанностям в ущерб порядку и дисциплине, в поведении, не приличествующем офицеру и джентльмену, и в невыполнении приказов. Лейтенант читал и читал, объявляя имена потерпевших, цену разграбленного, размеры потрав и незаконной фуражировки, номера и параграфы нарушенных приказов и пунктов армейского устава, мои грехи и мои возмутительные приказы, все содеянное мною во имя русской военной идеи, с тайной целью превратить друзей Союза в его врагов. С начала мая газеты Юга писали о разграблении Афин, «о разрушении прелестного, мирного города, заслужившего имя южного Эдема». Называли и сумму грабежа: 50 000 долларов, проломленные стены, руины, дымящиеся развалины, – американская Помпея, умерщвленная не лавой Везувия, но грязью Севера, варварством «дикого казака» и его орды. Странно сошлись числа! 50 000 долларов – это и цена, которую Ричмонд назначил за мою голову; отдайте мою голову мятежу – и Афины снимут иск. Нашлись перья и на Севере, готовые повторить клевету: особенно газета Брика Помроя, выходившая в Ла-Кроссе, – даже «Чикаго таймс» подхватила ложь о «разграблении Афин».

Я приготовился отвечать: мирная площадь за открытыми окнами суда, магазины без следов войны – мои союзники. Как наивен я был: лавочник поспешил поправить свой алтарь, чтобы не терять денег, но, скрыв ничтожные следы войны, он мог теперь стократно преувеличить урон. Пока в Алабаму не пришли мы, эти люди съезжались с плантаций на площади таких городков и там, в комитетах бдительности, вершили суд и расправу. Кабак служил им ристалищем, кучки бешеных, стакнувшихся у трактирной конторки, судили своих сограждан; обвиняемый, еще и не открыв рта, видел, как прилаживают к дереву веревку или заряжают ружье свинцом; крикни только вслед человеку – он аболиционист! он противник рабства! – и кабацкое правосудие не пощадит его. Афины обманули всех; у древних они взяли благородное имя; у Тартюфа – лицемерие; у церкви – наружную святость; у рабов – их кровь и будущее их детей; у солнца – плодородие; у земли – простор; у дьявола – все то черное, лживое и жестокое, что бурлило скрытно и вышло наружу, когда один из моих полков отступил, оставив на милость Афин раненых солдат. Тридцать семь солдат моей бригады оставалось на зеленой траве у трибун Афинского ипподрома, среди роз и гелиотропов; живым мы нашли одного, в свалке мертвых тел, на краю вырытой могилы.

Счет грабежам кончился, и в залу упали страшные слова, более неожиданные, чем если бы в сухом, оранжевом, безоблачном небе Афин ударил вдруг гром. Солдаты обвинялись в убийствах и насилиях. Жертвой иллинойских насильников пали девушки из пансиона благородных девиц; над их плотью надругались, но честь и имя должны остаться чисты, суд не может требовать их возвращения в Афины, пока в военной толпе бродят насильники. Надругались солдаты и над негритянской девушкой; ее тело не найдено, она жила далеко, на берегу Элк-ривер, преступники загнали отца и мать в кустарник за домом, потом в темноте ночи раздался тяжелый всплеск воды и смех убегавших солдат.

Мои друзья сидели окаменев, но как оживились те, кто пресытился жвачкой о разграблении торговых Афин и ждал новостей посолонее! Можно защитить от обвинения в насилии отдельного человека, но не сотни солдат, разгоряченных боем, вынужденных врываться в дома, откуда по ним стреляют; как отвести безличную, скользкую ложь? Мне не раз доносили о дезертирах из рот и Севера, и Юга, они прятались в брошенных усадьбах, охмелев, валялись на барских перинах, напяливали на себя мундиры времен войны за независимость и не трогались с места, пока оставались запасы в погребах, пока не услышат близкой перестрелки. Если насилие на их совести, как отвести пятно от невиновных солдат? А сутулый лейтенант не спеша двигался по кровавой, перепаханной дороге моих преступлений, – и как было не пахать ее, если на любом ярде земли мог открыться афинский святой, убитый и спрятанный моими головорезами, тело обесчещенной девушки, распятие, украденное в церкви, штуки сукна или дорогие камни алабамских леди, – которыми бедняжки выкупали свою честь. А над бесчинствующими солдатами стоял я, антихрист, дикий казак, стоял, воздев окровавленные руки, и повторял своим людям: «На два часа я закрываю глаза!»

– Полковник Турчин, признаете ли вы себя виновным?

– Встаньте, полковник! – сказал судья Гарфилд. – В цивилизованных странах подсудимые, отвечая, стоят перед судьями.

– В этих странах, генерал, исполняется и такая формальность, как следствие. Никого не поставят перед судом и толпой, не выслушав прежде его объяснений.

– Разве вам не объявили заранее полного обвинения? – Гарфилд был серьезный человек, но судья неопытный и не педант. Мы завели разговор сидя: Гарфилд в кресле с высокой спинкой, я на скамье, меня не оторвали бы от нее и штыком.

– В продолжение мая генерал Митчел довел до меня шесть приказов относительно поведения бригады: все они относились к Афинам, – я показал рукой за окно, – к варварски разрушенным Афинам. Митчел требовал, чтобы захваченная собственность была передана на руки квартирмейстеру…

– Вы сделали это?

– Окорока были съедены, а серебряные шпоры для майора Гросвенора взяты у лавочника, который заслужил казни.

– Не были ли приказы Митчела тем же обвинительным актом?

– Если бы это было так, командир дивизии обязан был отрешить меня от бригады и от полка, а генерал Митчел взывал к моей бдительности.

– Что же предпринимали вы в продолжение мая и июня?

– Как и требовал Митчел, писал рапорты об эксцессах, действительных и выдуманных лавочниками. Генерал Митчел требовал еще обрить головы ворам: этого я не сделал.

– Почему, полковник?

– Я не нашел их в полку. И вы, генерал, не найдете. Их нет.

Гарфилд заглянул в судебное дело.

– Первый приказ Митчела послан вам третьего мая; приказ генерал-майора Бюэлла об отрешении вас от бригады издан второго июля. У вас было два месяца, чтобы установить суровую дисциплину.

– Мне нужен не забитый солдат, а смелый и приученный думать. Вы спрашиваете, что мы делали полных два месяца? Извольте, мы сражались, мы заняли много городов, а среди них и Файеттвилл, Джаспер, Сэйлем, Чаттанугу, Стивенсон, Хантсвилл. Восьмая бригада, вместе с другими, делала то, что позволило бригадному генералу Митчелу стать генерал-майором…

– Недопустимо приписывать себе повышение начальствующего офицера! – воскликнул штабной полковник за судейским столом.

Я ответил сдержанно, не его рвению, а взгляду Гарфилда:

– Генералы могут проиграть сражение, завершить его успехом может солдат. В золоте наших мундиров и его доблесть.

– Не потому ли вы так распустили солдат!

– Я горжусь независимым духом нашего добровольца: это лучшее из всего, что я пока нашел на своей новой родине. Те, кто берут за образец для подражания формальную дисциплину, никогда не станут популярными командирами в армии волонтеров.

– Мы в армии не для того, чтобы искать популярности, полковник, – заметил Гарфилд.

– Но мы ждем хотя бы и новых эполет – у волонтера нет и этого! Когда ударил набат, он кинулся к оружию; голая, страшная правда открылась его глазам, но он не бежит, он дерется до последнего издыхания. А от меня требуют обрить ему голову! С середины февраля до отрешения меня Бюэллом восьмая бригада взяла более тридцати городов и поселений Теннесси и Алабамы, потеряв четырех человек, а благородные, несчастные Афины убили моих раненых и казнили пленных, около сорока человек! Теперь они хотят отнять и нашу честь; не много ли! – Гарфилд не ответил, и я успел закончить: – Я не признаю ни суда над полком, ни этих менял-свидетелей!

– Но вы явились в судебное заседание, – возразил судья.

– Явился, чтобы мое отсутствие не толковали как признание вины. Явился я – полковник Турчин, моего волонтера здесь нет, он выше подозрений.

– Но вы хотели избежать суда, Турчин! – сказал штабной полковник Митчела. – Пытались ретироваться с оскорбленной миной! Я прошу огласить письмо полковника начальнику штаба, Джеймсу Фраю.

Вот оно, письмо, отправленное в штаб Бюэлла из Бриджпорта 5 июля, – я сохранил список, я чувствовал, что впереди еще десятилетия клеветы. Я писал о делах бригады, о том, что в Кентукки, в Боулинг-Грине мы захватили провиант, которого хватило бы на прокормление дивизии; мы овладели Хантсвиллом и участком железной дороги в 137 миль, захватив у противника 16 паровозов, около ста вагонов, депо, мосты, склады, продовольствие – стоимость только этих трофеев два миллиона долларов. Писал о взятых городах, о переправах на баркасах и шаландах, о передвижении полков и о храбрости волонтеров. «Я всегда и везде шел впереди моей бригады, – заключал я письмо, – при исполнении ею своего воинского долга. В официальных рапортах и депешах еще никто не отзывался обо мне или моей бригаде дурно. Теперь же вместо благодарностей я получаю оскорбления, поэтому, как полковник и командир Девятнадцатого полка иллинойских добровольцев, я безоговорочно подаю в отставку и почтительно прошу принять ее немедленно».

– Разве это не бегство? – потешался полковник. – Так не поступает офицер, уверенный в себе.

– Только так и должен был поступить командир, не потерявший чести! Генерал Бюэлл искал моего изгнания; это он требовал от Митчела донесений и получил наконец лживый, уклончивый рапорт.

– Извольте, вот и рапорт генерала Митчела! – без запинки откликнулся полковник; Гарфилд и другие судьи полагались на судебное говорение, полковник изучил бумаги и знал все о моей службе. – «Грабежи, учиненные в Афинах войсками под командованием полковника Турчина, стали просто притчей во языцех, – читал он строки Митчела. – По моей просьбе комитет, составленный из граждан этого города, рассмотрел заявления пострадавших, и, согласно показаниям, данным под присягой, общий ущерб превышает 50 000 долларов. Я приказал обыскать ранцы и рюкзаки всего рядового и сержантского состава бригады. Офицерами были представлены рапорты, в должной форме, о том, что никаких вещей сверх того, что положено по уставу, они якобы у солдат не нашли. Полковник Турчин всегда уверял, что делал все посильное, чтобы предупредить грабеж и другие нарушения дисциплины его войсками. Но ему это, видимо, не удалось». Вот истинное мнение о вас дивизионного командира.

– И по такому рапорту бесчестят командира бригады! – Я владел собой: азартный, как из засады, взгляд штабного полковника, не приготовленные к разбирательству судьи – все требовало осторожности. – Генерал Митчел не верит ни мне, ни моим офицерам, но верит тайным мятежникам, от них он просит бумаг против моих волонтеров. Обысканы ранцы, – постыдное, напрасное унижение, – но ранцы пусты, в них, во всех, не нашлось добра и на сотню долларов, а где же товары на пятьдесят тысяч! Где серебряные подносы, меха, шелка, штуки холста и бархата, дамские перчатки, кресла, даже фисгармония, – где добро, поставленное нам в счет? Осведомитесь на почте – ни один иллинойский волонтер не делал в мае почтовых отправлений, – где оно все, награбленное? Я не давал Митчелу обещаний предупреждать грабежи, я утверждал, что они невозможны в моем полку.

Медилл некстати крикнул: «Браво! Это лучший иллинойский полк!» – и стал бить в ладоши.

– Я удалю из зала суда каждого, кто попытается мешать разбирательству. – предостерег зал Гарфилд.

Медилл любил меня преданно и бескорыстно: я был его фаворитом. Иметь свой любимый полк, знать его роты, делить их успех, пусть хоть на страницах газеты, – можно ли стоять ближе к народу, когда идет война? Если и можно, то только одним способом: войти в полк, но Медилл был издатель и меценат.

– Сейчас залу покинут лица, непричастные армии, – сказал Гарфилд, – по мере необходимости мы будем вызывать свидетелей. Репортеры могут остаться.

Комитет граждан и жертвы наших грабежей, одетые чисто, но с нарочитой сиротской скудостью, будто мои солдаты опустошили и домашние их шкафы, – все это воронье смиренно покинуло суд.

– Эта женщина тоже должна удалиться, – сказал полковник Гарфилду.

Надин заколебалась – можно ли пренебречь волей судей?

– Госпожа Турчина останется. – Удалились клеветники, лазутчики Конфедерации, и я поднялся, мне было теперь безразлично, сидеть или стоять перед военным судом. – Она принадлежит полку, как любой из его солдат.

– В этом и состоит один из пунктов обвинения против вас, Джон Турчин. – Гарфилд становился строг со мной.

– На Турчиной военный мундир.

– Он незаконно присвоен! – вмешался дивизионный полковник.

– Это сукно на Турчиной законно, оно впитало кровь солдат.

– Я предпочел бы, чтобы госпожа Турчина удалилась. – Наклонив тяжелую голову, Гарфилд смотрел на Надин с уважительным любопытством; кажется, он увидел в ней женщину, чья нежность ранена судом над любимым человеком, ее решимость и смятение. – Мне говорили, вы дворянка, здесь вас ждет нечистота.

Надин поднялась. Перед судьями стояла простая женщина, за которую никто не делал и самой черной работы, а вместе с тем и независимая, не знающая чужой власти над собой.

– Мы для того избрали республику, чтобы отбросить привилегии рождения, – сказала она.

– Мне не хотелось бы, чтобы вас коснулись некоторые подробности дела, – настаивал Гарфилд.

– Женщине здесь не место! – Капеллан поднялся, держа в вытянутых руках черную шляпу. Прозрачной голубизны глаза на загорелом, деревенском лице пылали пророческим огнем. – Ее нельзя призвать в свидетели, она не верит в Господа и не положит руку на Библию.

– Я и без Библии скажу правду, а иные солгут с именем Бога на устах.

Судьи молчали в замешательстве.

– Если вы удалите жену, уйду и я. Вам придется взять меня под стражу.

– Вы ищете эксцессов?

– Хочу избежать их: мадам в полку почитают, а полк оскорблен – весь, от командира до последнего волонтера.

За окнами шумела площадь. Со своего места поверх листьев платана я видел магазины в глубине площади, возбужденную толпу, лица, злорадно обращенные в нашу сторону, будто горожане ждали, что вот-вот суд швырнет из окон им на растерзание мое тело.

– Я надеюсь, – сказал Гарфилд, – вы не платите военного жалованья своей жене?

– Я плачу солдатское жалованье неграм: волонтеры считают это справедливым. Но Турчина не получает денег, на войне даже женщине не на что их тратить.

– Зачем тратиться, если можно отнять произволом! – Капеллан все еще не садился.

Мы поменялись ролями – я нащупывал верный тон, узнал в лицо своих судей, Огастес Конэнт все больше открывал враждебное полку сердце.

Судьи больше не трогали Надин; они склонили головы над столом, – крепкие головы, без седин и плешей, молодые, быстрые головы молодой американской армии, – и решили большинством не удалять ее из судебного присутствия. Это попустительство дорого обошлось Гарфилду, – с первого же дня газеты мятежников не знали снисхождения к его имени.

Гарфилд снова обратился ко мне:

– Признаете ли вы себя виновным в проступках и преступлениях против закона и чести, Джон Турчин?

– В том, что я здесь услышал, есть два, относящихся до меня пункта. – Я стоял перед Гарфилдом. – Первый – то, что мои обвинители назвали русской идеей войны. Неточно сказано; этой идеей руководились еще древние. Я исповедую ее и, значит, виновен перед лицом уклончивых политиков.

– Перед законом, – поправил Гарфилд.

– И перед уклончивым законом. В полку находится женщина. Если и это преступление перед законом, то, презирая такой закон, я признаю, себя нарушителем.

– На армейских складах Федерации нет женских мундиров.

– Там не хватает слишком многого, генерал!

– Им не возбраняется посещать тыловые госпитали, служить сестрами милосердия.

– Женщины не покупали бы себе полков и бригад, их привел бы к нам патриотизм республиканок.

– Армейский устав положил границу, а вы преступили ее.

– Я признаю это; но ввел я женщину в полк не тайно, еще в лагере Лонг я предупредил генерального адъютанта штата.

– Фуллер надеялся, что вы образумитесь, Турчин.

– Он ждал другого: что госпожа Турчина не осилит войны.

– Вы не нарушали приказов?

– Слава богу, я их почти не получал!

– Приказы запрещали фуражировку, а вы брали провизию.

– Я платил за нее.

– Всегда?

– Платил тем, кто соглашался продавать. Брал у тех, кто кормил банды мятежников, но перед нами захлопывал двери.

– Разве это не право гражданина, продавать кому хочешь?

– Война останавливает такое право: хлеб или мясо быка так же важны, как и патроны для ружей.

– Значит, вы самочинно останавливали действие закона. Разве это не значит превращать друзей во врагов! – вмешался в допрос штабной полковник. – Вы толкаете к мятежу человека только за то, что он боится мести мятежников.

– Я толкаю его не к мятежу, а к выбору.

Внезапно поднялся со скамьи Джозеф Скотт,

– Допросите меня, генерал Гарфилд! – сказал он нелюбезно. – Я – заместитель полковника Турчина.

– Придет и ваш черед, подполковник.

– Вы все говорите с Турчиным, с полковником Турчиным, – сказал Скотт. – Этому не будет конца.

Я не знал, чему больше удивляться: бунту служаки-педанта или раздражению, с которым он дважды произнес мое имя. Что у него на уме? Зачем-то же он не судим, хотя в Афины полк вошел при командире Скотте, а не Турчине. Не оттого ли он на свободной скамье, что ему назначена роль свидетеля обвинения? В продолжение мая и июня генерал Митчел и комиссары Бюэлла усердствовали, пытаясь расколоть полк, разделить офицеров на чистых и нечистых, но полк не прельщался улыбками армейских Макиавелли. С судьями оказался один Конэнт. А Скотт: почему он избегает моего взгляда?

– Джозеф Скотт! – раздраженно воззвал Гарфилд. – Не заставляйте меня думать, что в полку даже старшие офицеры забыли о дисциплине.

Подполковник Скотт шагнул ко мне, сделал поворот по всей форме и опустился на скамью. Скотт – несуразный, слоновые ноги в огромных сапогах, при плоской, запавшей груди, косматые брови сведены над маленькими, скучными глазами.

– Вы сели на скамью обвиняемых, Скотт!

Конечно, волнуясь, он ошибся местом.

– В продолжение полугода, от ноября до июля, я, Джозеф Скотт, командовал 19-м Иллинойским полком волонтеров. – Он медленно поднялся. – Я не вижу ничего в действиях полка, за что его можно было так оскорблять и отправлять в тыл перед лицом врага. На мой полк… – Он повернулся ко мне: – Простите, Турчин, что я называю полк моим, в данную минуту этого требует справедливость. На мой полк наложено клеймо. Я был командиром, когда полк вошел в Афины, и оставался им еще два месяца, и я требую разделить с Джоном Турчиным скамью обвиняемых.

Гарфилд не успел ответить, как на площади, под окнами суда раздался крик: «Мистер Турчин! О! Мистер Турчин!» – громогласный, живой и отчаянный. Я бросился к окну, тревожась, что когда-то слышал этот голос; знакомое, близкое даже, прорывалось сквозь отчаяние и смертную тоску. Если бы закричали: «Ваня! Ваня!», я подумал бы, что это брат Сергей или отчаявшийся отец. Голос еще раз воззвал ко мне: «Мистер Турчин!» – и захлебнулся, потонул в реве толпы.

На площади свалка. Желтая, будто смерчем поднятая пыль закрывала дерущихся. Я увидел черные спины, литые, курчавые головы, размашистые руки: казалось, свора черных накинулась на своего собрата и он держался один против всех, но разглядеть его в бешеном клубке было невозможно. Негры дрались в кольце белых; алабамские фермеры тоже норовили ударить негра, достать его сапогом, но главной их заботой были солдаты, фермеры не подпускали волонтеров и отступали от суда, в направлении магазинов. Снова послышался призыв: мистер Турчин! – глухой, словно из-под земли, ужасный крик жертвы и два ружейных выстрела.

– Они его убили! Это он, он, Ваня! – крикнула Надин и бросилась из зала.

Все застыли у открытых окон. Джемс Гарфилд оказался рядом со мной. Судья и подсудимый у одного окна, – он, устало опершись о раму поднятой рукой, с горечью и укоризной на лице, и я, дрожащий от того, что остался бессильным зрителем преступления. Толпа остановилась, приняла убийц и спрятала их. На открывшемся месте остался негр; он стоял на четвереньках, потом руки скользнули в пыли, и он упал на бок. Надин бежала к нему, опустилась рядом, взяла его руку, склонилась к груди, потом волонтеры по ее знаку подняли черное тело на руки.

Она оглянулась на окна и жестом отчаяния, личного, еще непостижимого для меня горя закрыла лицо руками.

– Простите, господа! – послышался учтивый голос; у порога стоял мэр Афин, назначенный Митчелом главою комитета граждан. – Ниггер обворовал ниггеров и хотел убежать.

– Но он звал меня!

– Я полагаю, вас звал кто-нибудь из солдат, чтобы вы защитили черного вора… Негр здешний, он жил на Элк-ривер.

– Как его имя?

– Не знаю. – Мэр повернул седую, аккуратную голову на тонкой шее. – Эй, Адамс, вы не знаете, как звали убитого вора?

– Как же! – откликнулся веселый голос. – Такое имя не забудешь: его звали Наполеон.