Текст книги "Где поселится кузнец"

Автор книги: Александр Борщаговский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

Глава двадцать пятая

Смерть маячила в изголовье, не уступая Наполеона нашим мольбам, снадобьям Сэмюэла Блейка, псалмам и молитвам полковых негров. Пришли и трое черных рабов из усадьбы, которой принадлежал Наполеон. Мне понадобился Авраам, его не доискались, исчез он и два молодых негра; их солдатские мундиры валялись в палатке, будто негры бежали в одном белье, страшась показаться на земле Алабамы в мундирах северян. Пришлые негры заглядывали в штабную палатку; кто они? Друзья Наполеона или лазутчики? Не они ли держали в руках ножи, нанесшие пять ран в грудь и в плечи Наполеона и смертельную – в живот? Я позвал их к умирающему, проститься; они стояли почтительно, молча, и в глазах Наполеона я не заметил вражды.

Он умирал, и я послал за капелланом.

Вот что рассказал Наполеон Надин, пока она везла его в лагерь, взяв на ипподроме первый попавшийся рессорный экипаж; он бормотал, сожалея, что кровь пачкает светлую замшу обивки. Хозяева не истязали Наполеона, когда из нью-йоркской тюрьмы его водворили на плантацию у реки Куса, неподалеку от Гадсдена. Старый плантатор умер, молодой не помнил Наполеона и принял негра, как крещенский подарок. Его сжила бы со свету вдова плантатора, – любого черномазого, который прогневил ее мужа, умершего от прилива крови к голове, она считала убийцей и сумела бы его извести, но к той поре над ней взяла верх невестка. Невестка с мужем повели хозяйство по-ученому, купили машины, гнали воду из реки Куса на плантации кукурузы и хлопка, кормили рабов и даже врачевали, как хороший хозяин врачует скотину. Они богатели, купили городской дом не в Гадсдене, а в Афинах и много земли на Элк-ривер и на правом берегу полноводной Теннесси. Наполеон, чтобы не остаться в долгу перед благостынью небес, женился и наконец-то принял на свои плечи заботы о вдове с пятью детьми. Старшую девочку, Джуди, увезли в афинский господский дом, ей исполнилось 14 лет, и на сто миль вокруг не было девушки красивее. Наполеон снова стал рабом, вспоминал многодетных вдов Филадельфии и Нью-Йорка, свободных и голодных, печалился, что на них падает долгая зима, сырость подвалов, погоня за куском хлеба, что нет с ними алабамского солнца, светлой воды Теннесси и щедрой земли, которая и без башмаков согревает ступни. Но дело пошло к войне, и в молодого хозяина вселился дьявол, будто он с женой для того и наживали деньги, чтобы тратиться на армейских лошадей, на седла и фургоны, на австрийские и английские ружья в заморских ящиках, из Нового Орлеана, на порох и дедовские сабли, скупленные со всего штата. Он оставил пылиться в каретном сарае парижское ландо, открыл в Гадсдене волонтерское депо и набрал конный полк. Усадьбы на Элк-ривер и на берегу Теннесси отныне знали только кавалерийский постой, солдатский разгул и разорение. Негры жили в страхе, честь раба, и без того жалкая, и сама его жизнь зависели уже не от хозяев, а от произвола кондотьеров. А хозяин, новоиспеченный майор, вспомнил, что Наполеон – беглый, и Наполеон проклял день, когда он привел в методистскую церковь вдову; теперь не знала снисхождения ни она, ни ее дети. Одна Джуди жила с хозяйкой среди цветов и в сытости. Майор со своими кавалеристами уступил Афины 18-му Огайовскому полку бригады Турчина, видел, как негры встретили северян, и, прискакав к себе на Элк-ривер, согнал рабов в амбар. Месяц тянулся домашний арест, потом негров стали под охраной водить на работы. Наполеон узнал о вторичном взятии Афин северянами и о том, что солдатами командует полковник Джон Турчин. Однажды он увидел меня близко, я с офицерами возвращался в Афины, а кучка рабов пряталась за кизиловыми кустами, опасаясь выдать себя. Наполеон узнал меня, он не решился бы бежать и теперь, но его нашла стряпуха из Афин, она рассказала, что Джуди увезли из города и доставят в суд, где она должна подтвердить, что при вторичном взятии Афин ее изнасиловали солдаты-северяне. Если она откажется, ее отдадут в руки мятежных кавалеристов. Наполеон задумал искать меня в Афинах, но перед зданием суда его настигли.

Надин меняла мокрую салфетку на лбу Наполеона, смачивала губы, и они тут же сохли. Плантация вернула Наполеону сухость мышц, грудь подымало и опускало судорожным дыханием, сила была в его руках, вытянутых вдоль тела, в длинных ногах, – им была коротка кровать Скотта, грубые, сбитые ступни темнели на весу, – только черный, вздутый живот напоминал о скором конце. Боль безгласно жила внутри его плоти, в красноте закатывающихся вверх глаз, в вытягивающихся, как перед воем, губах, в стиснутых до скрипа челюстях.

– Кто эти негры? – Я сел на раскладной стул.

– Люди… мистер Турчин…

– Не трать сил, не повторяй всякий раз мое имя.

– Хорошо, мистер Турчин.

– Почему ты не подождал меня в лагере?

– Боялся опоздать…

– Зачем тебя убивали негры? Не белые – негры!

Он с усилием повернул голову, смотрел, тот ли я Турчин?

– Хозяин прикажет, и раб убьет раба. О-о! Если бы наших господ не одолевала спесь и они дали бы рабам свободу, Юг получил бы черную армию…

– Они боятся дать вам ружья.

– Бог ослепил ваших врагов и отнял у них разум…

Я часто думал об этом после того, как мы вошли в Теннесси и Алабаму. Среди тысяч и тысяч черных открылись не только наши друзья, но и люди осторожные, осмотрительные, угрюмые; они прятались при нашем появлении. Хорошо обученный негр, если его освободит Юг и поставит под командование бывшего господина, сделается для нас страшнее, чем белый солдат в холмистых и болотистых землях. Он вынесет любую жару, змеей проползет сквозь колючий кустарник, и если вчерашний господин внушит ему, что янки покушаются на земли его свободных детей, то он и встретит нас как врагов. На негров Севера он станет смотреть с состраданием, как на глупцов, и думать, что они потому перебежали на Север, что были рабы, а будь они свободными, они не изменили бы Югу и собственной расе. Я доходил до этой гнетущей мысли и, страдая, отвергал ее. И вдруг та же печаль в устах раба, который познал тайную свободу и рабство; в замешательстве я пожаловался на бегство Авраама.

– Аврааму невмоготу среди нас, – сказал Наполеон опечаленно, он подумал, будто я жалуюсь, что библейский Авраам отвернулся от нас. – Он вернулся к своим пастухам и сидит у костра… Возьмет ли он теперь нас с собой в землю Ханаанскую, в свои черные шатры?.. Вывел бы он вдов и детей… на них нет вины.

По палаточной улице приближался капеллан, узкие плечи и круглая шляпа приплясывали на багровом к ночи небе, он шел быстро, черные одежды бились о сапоги.

– Сюда идет священник. – Я склонился к негру, услышал недобрый запах тления, поправил крест, соскользнувший под мышку. – Скажи ему про дочь, про Джуди, это будет твоим завещанием.

Он закатил глаза, чтобы увидеть Надин в изголовье.

– Мне нечего завещать детям, кроме любви…

– Большинство оставляют им деньги или долги, – сказала Надин. – Немногие могут оставить близким любовь.

– Я старался не делать долгов. – Он помолчал. – Вы назвали Джуди моей дочерью, мистер Турчин… спасибо. Но черная не должна родиться такой красивой.

Огастес Конэнт замедлил шаг, темная фигура обрела величавость. После стычек в суде только решительный человек или фанатик веры мог так спокойно идти навстречу мне и Надин. Когда мы сражались под Кейро, против нас и Гранта стоял мятежный генерал Полк, достопочтенный Леонид Полк, протестантский епископ Луизианы, некогда воспитанник Вест-Пойнта. Сделавшись генерал-майором, Полк сохранил и епископский сан, а рассказы о его мужестве терзали честолюбие Огастеса Конэнта. Он все более находил в себе талант военного и перестал бояться огня.

– Меня позвали к умирающему, – сказал Конэнт.

Я зажег лампу, чтобы он лучше разглядел негра и сам был виден в священническом облачении. Капеллан смотрел отчужденно, несобранно, на всех сразу и ни на кого в отдельности. Что-то его раздражало: молитва негров или мигом налетевшие ночные бабочки и насекомые с жесткими, сухо ударявшими в ламповое стекло крыльями.

– Вы уверены, что ниггеру необходим священник?

Блейк воздел руки жестом полного отступления.

– Медицина бессильна! – сказал он по-латыни.

– Верует ли он в бога? Крещен ли он?

– Он христианин, – сказала Надин. – На нем от рождения крест.

Капеллан потребовал оставить его с умирающим. Мы остановились у входа в палатку, в сумраке я узнавал многих: Крисчена, Барни, Пони-Фентона, Тадеуша Драма, Джонстона и других горячих сторонников свободы для черных. Барни О’Маллен не признавал осторожности Вашингтона. «Негритянские полки? – запальчиво рассуждал он. – А почему бы и нет! Какого дьявола им не дают оружия! Они имеют не меньше прав сражаться за самих себя, чем мы – сражаться за них!» Но когда я сказал Барни, что нам не нужны полки, отделенные от других цветом кожи, пусть негр вступит в любой полк, пройдоха склонил голову и зажмурил глаз. «Ну, а если башковитый негр, вроде нашего Авраама, возвысится в офицеры?» – «Это неизбежно», – подтвердил я. «Вот тут давайте и остановимся! Иначе белый солдат может угодить в подчинение к черному капитану: это же конец света!»

Негры пели у провиантского склада, их печальные псалмы не заглушали голосов за нашей спиной.

– Как твое имя, черный?

– При крещении мне дали имя Бингам.

– Почему же тебя зовут Наполеоном?

– Мне подарили это имя, когда я бежал от хозяина.

– Покинуть родину – мирской грех. Отречься от имени, которым тебя нарекли при крещении, – грех перед богом.

Капеллан поднял голос: хотя он и учил паству не бросать камни в грешника, сейчас булыжники назначались и мне; я покинул родину, я из Ивана сделался Джоном.

– Я Бингам-Наполеон… Всем нравилось больше имя Наполеон.

– А тебе?

– Тоже. Я думаю, он был святой.

– Он – разбойник!

– Иисус простил и разбойников, распятых рядом с ним. Бог ждет меня на небе, отец.

– Как же ты придешь к нему с руками вора?

Наполеон не понял капеллана; он не знал об оговоре.

– Ты украл у бедняков, у своих братьев!

– Однажды я отнял у нужды вдову и детей. Разве это – грех?

– Почему же ты бежал? Если ты честен, зачем ты бежал?

– Я бежал к своей смерти…

– Никто не знает, где его ждет смерть; гордыня говорит в тебе, черный.

– Пришли плохие времена, отец, смерть поджидает негра под каждым деревом…

– Но на тебя бросились негры, негры, не белые. Ты снова бежал от хозяина. Ты хотел стать солдатом?

– Нет, отец: это война белых.

– Ты хорошо сказал: война белых! Но белые воюют из-за черных. И умирают из-за вас.

– Наши джентльмены на Юге понимают это, а янки – нет. Янки думают, что сражаются из гордости: чтобы Ричмонд и Новый Орлеан поклонились Вашингтону. – Он перешел на шепот. – Отец, Иисус поставил тебя с крестом и Библией между двух армий, между ненавистью и ненавистью, между белым и белым…

Я вздрогнул, таким горестным и сострадательным к чужой беде был голос обреченного Наполеона.

– Отчего же ты бежал и зачем убит этими людьми?

– Подойди ближе, отец, – попросил Наполеон.

Тяжелая, в темной коже книга легла на неспокойную грудь, руки Наполеона накрыли Библию. Капеллан склонился над умирающим. Наполеон заговорил тихо, мы едва слышали отдельные слова; имя Джуди, мое имя, чье-то ранчо, Элк-ривер, насилие. Его покидали силы, антонов огонь брал верх над могучей натурой, а может быть, Наполеон не хотел, чтобы посторонние услышали даже и о мнимом бесчестии Джуди.

Подполковник Скотт избегал меня в этот вечер, будто сожалел о своем поступке в суде и о том, что уступил штабную палатку умирающему негру. Не упомню, чтобы Скотт заговаривал с ними, – но и с другими он был сдержан и молчалив, – взгляд его скользил мимо негров, словно ему не дано было замечать в природе черный цвет. Вчера Скотт решился на отважный шаг; быть может, он пришел в суд, не зная, что окажется на виноватой скамье, и, только выслушав обвинение, решился разделить мою участь. Я не ждал этого от Скотта и вздохнул свободнее. Не каялся ли он теперь в своем порыве? Судьба сделала ему предостережение: черные страсти остановили суд, разбирательство отложилось до утра, он имел время подумать, вернуться на скамьи свидетелей, оставив притом впечатление благородного офицера. Честь полка дорого стоит. Скотт постарался отстоять ее, но захочет ли он впутываться в дела рабов?

Утром, войдя в залу суда, мы увидели Скотта на скамье обвиняемых. Я устыдился своих мыслей: быть может, вчера, избегая встречи, он щадил меня, избавлял от нужды благодарить? И полковые заботы на нем: меня вернули в лагерь опальным командиром опального полка, не служить, а дожидаться приговора, я оставался всю ночь с Наполеоном, Скотт – с полком, близким к возмущению. Случись у нас бунт, вина упадет на меня и на Скотта, а между тем Бюэлл толкал волонтеров к взрыву. Они гордились, что в летнюю кампанию 1862 года проникли на Юг дальше всех полков Севера, отрезая дороги, по которым мятежные армии Миссури, Арканзаса, Луизианы и Миссисипи сообщались с востоком, с Ричмондом и портами Атлантика. Волонтеры уверовали в свою звезду, иллинойсцы шли во главе бригады и во главе всей дивизии Митчела. Я не забыл, как горели глаза моих солдат, когда штабной полковник, тот, что сидит теперь за судейским столом, объявлял им приказ Митчела, бросал похвалы построенным ротам: «Вы наносили врагу удар за ударом с беспримерной быстротой. Пал Стивенсон, в шестидесяти милях от Хантсвилла. Затем вы таким же образом захватили и теперь держите в своих руках Дикейтер и Таскамбию. За три дня операций вы расширили ваш фронт больше чем на 120 миль и нынче утром гром ваших пушек под Таскамбией могли услышать ваши боевые товарищи, что прославили себя победой под Коринфом!» И вдруг все рухнуло, как мост через Бивер-крик. Умолк гром пушек, быстрота сменилась неподвижностью; волонтер остановлен ударом в грудь, оскорблен плевком, объявлен вором и насильником. Никто не обвинен в отдельности, никто не назван, не уличен, а значит, подозревается каждый; отныне мы – парии, изгои и отщепенцы. Бюэлл приказал отвести наши роты в тыл, Митчел медлил, задерживал полк под Афинами, где сотни ненавидящих глаз на каждом шагу творили приговор и казнь. Роты негодовали в лагере за Элк-ривер, появление солдат на улицах Афин было подобно фронтовой рекогносцировке, когда лишь крайние обстоятельства удерживают стороны от выстрелов и крови. Плантаторы и торгаши не смели задевать моих солдат, но презрительный взгляд, кривые улыбки, смешки, кобылье фырканье вслед рваному армейскому мундиру бывали не слаще пощечины. В конце мая Митчел бросил полк на Файеттвилл, на Суиденс Ков, Чаттанугу, Джаспер, Кроу-крик, Белфонтен, Ларкинсвилл, Бриджпорт; и, бог мой как же дрались мои ребята, оскорбленные, оплеванные, изнемогшие среди афинских роз, гелиотропов и настурций! Месяц назад Митчел писал в приказе о беспримерной быстроте, теперь он мог бы написать о ястребином полете, но нет, его писаря сменили перья: пока волонтер брал станции и поезда, депо и провиантские склады, пока он побеждал мятежные роты и банды кавалеристов, писари Митчела отдали свои перья лазутчикам мятежа в Афинах. Мы умножали счет побед; за нашей спиной вырастал фальшивый счет грабежей и насилий. И вот мы, полком, перед судилищем, мы грязны телом и помыслами, отвержены великодушным полководцем Дон Карлосом Бюэллом, чьи приказы надежно охраняют магазины и склады врага и права рабовладения…

Можно было подумать, что бессонную ночь провел не я, а судья Гарфилд; он был раздражен уже в начале душного алабамского дня, его сердила неспокойная, что-то замышлявшая толпа на площади, всадники в надвинутых на лоб шляпах, то и дело маячившие у магазинов, угрюмый Джозеф Скотт, бросивший вызов суду.

– Итак, Скотт, вы не находите за полком вины?

Подполковник стоял перед судьями навытяжку: дело шло о карьере и единственно известном ему способе прокормить семью.

– Пусть высокий суд решит, правы мы или виноваты.

– Ваши люди обвиняются в грабежах и насилии, Джозеф Скотт.

– Преступника должно назвать по имени. Я не слыхал вчера ни одного имени.

И снова за дело принялся штабной полковник Митчела.

– Вы позволяли ротам фуражировку; когда это началось?

– Десятого марта полк во главе восьмой бригады выступил из Файетвилла, взяв с собой двухдневный паек. – Скотт повел речь о том времени, когда он стал командиром полка. – Мы выступили на Хантсвилл по проселочным тропам, шли через крутые каменистые холмы, выбирались из трясин. Ваша честь! – воскликнул Скотт, ободренный воспоминаниями. – Чтобы протащить фургон через болото или поднять на гору, нам приходилось впрягать мулов из двух или трех запряжек, а пушки вытаскивать на руках. Мы шли к Хантсвиллу шестнадцать дней, и на шестнадцать дней – двухдневный паек! Мы покупали продовольствие или брали его у врагов, чтобы утром солдат имел силы подняться с земли…

– А в Хантсвилле? Что вы взяли в Хантсвилле двадцать седьмого апреля?

– Конфедератского майора Кэвэноха, шесть капитанов, трех лейтенантов, кучу солдат и множество трофеев, Голодный волонтер держался в Хантсвилле, как джентльмен; неприятель в таких случаях не церемонится. Джон Турчин назначил полковника Гэзли начальником военной полиции Хантствилла, и спокойствие было восстановлено…

– Значит, прежде оно нарушалось!

– Еще бы! – Скотт пожал плечами. – Выстрелы, галоп кавалеристов, гром пушек капитана Саймонсона, разбуженные жители, женщины, падающие в обморок… И двоедушный мэр: кланяется нам, а горожанам говорит, что пошлет за кавалерией конфедератов и выбьет нас из города. Да, война нарушила спокойствие.

– Но когда дивизия Митчела получила сто тысяч суточных пайков, вы продолжали брать у населения?

– Генерал Хэлик послал баржи нерасчетливо; пайки пришлось уничтожить, чтобы они не достались врагу.

– Ваши люди подтвердили, – сказал, заглядывая в бумаги, Гарфилд, – что после Хантсвилла, в Камберлендских горах, они сжигали дома фермеров и убивали свиней.

– Мы спустились с гор против Чаттануги и отражали непрерывные атаки конных мятежников. У Турчина был список нескольких вожаков – их дома мы сожгли. В бревенчатых домах по пути мы находили женщин и детей и никому не причинили вреда.

– А застреленные свиньи?

– Северный солдат не понял, что эти свиньи хозяйские. – Скотт единственный раз в продолжении суда улыбнулся. – Они полудикие, острогорбые, ваша честь, и бродят далеко от жилья… Смею думать, мы принесли больше добра, чем убытков здешней земле. – Судьи ждали, какое же экономическое добро может принести солдат? – Мы ремонтировали кульверты и дорожные трубы, спасали мосты, политые для поджога дегтем и обложенные хлопком, быстрыми рейдами сохраняли обреченные уничтожению усадьбы лояльных плантаторов.

– А разорение Афин?

– Когда мы вторично заняли город и я увидел трупы замученных солдат, я сказал себе: ты должен сжечь этот город! Пусть и они почувствуют, что идет война…

– И вы приказали солдатам жечь?

– Сожалею – нет! Взгляните в окно – нет!

– А Турчин? Он крикнул: «На два часа я закрываю глаза»?

Джозеф Скотт оглянулся на меня.

– Нет. Джон Турчин не стесняется говорить напрямик… Но почему не вызван сюда полковник Стэнли? В Афинах были замучены и его люди, генерал.

– Штабные офицеры допросили полковника Стэнли, – сказал Гарфилд, – В деле есть его показания.

Полковник Стэнли предпочел бы забыть об Афинах; сожги этот городишко Джозеф Скотт, Стэнли, как добрый христианин, содрогнулся бы, но и вздохнул бы с облегчением. Я оставил его в Афинах, среди роз и присмиревших граждан, с боевым полком и поручил его заботам раненых солдат бригады; среди них был и хорошо сражавшийся Балашов, с пулевыми ранами в руку и в грудь. Стэнли стал лагерем на ипподроме, речи мэра усыпили его, тишина, ночной хор цикад и мирные стада обманули бдительность полковника; он не позаботился выставить пикеты – и на Афины налетели мятежники. Рассветная мгла, огонь двух горных гаубиц с ближних холмов, храп ворвавшихся на ипподром лошадей, и полк Стэнли, который я ценил в бригаде не меньше 19-го Иллинойского, бежал, теряя фургоны и новых раненых. Стэнли отходил на Хантсвилл, уверенный, что уступил превосходящему противнику; полк догоняли отставшие солдаты, они бежали задворками и в страхе рассказывали о крупных силах мятежников. Когда мы вернули себе Афины и вчерашние добровольные палачи снова бросились к нам навстречу, готовые руками обтирать пыль с наших сапог, открылась и правдивая картина бегства огайовцев.

Полковник Стэнли должен был дать в этом отчет суду.

Он обошел военные обстоятельства оставления Афин; однако свидетельствовал, что владельцы домов были понуждаемы силой уступить свои чердаки мятежным стрелкам: что женщины улюлюкали вдогонку северным солдатам, что благородные леди плевали на раненых и возбужденная толпа забросала несчастных грязью и гнильем, что конные инсургенты привязывали северян пеньковыми веревками к седлу и гнали лошадей вскачь, кричали афинским леди, чтобы они забирали янки на псарню. Эти обстоятельства, заключал Стэнли, объясняют, а отчасти и оправдывают эксцессы, возникшие при втором взятии города. Полковник Стэнли выражал надежду, что заслуги бригады должны на чаше весов правосудия перевесить невольные грехи солдат, разграбление скобяного магазина, съестных лавок и «другие, быстро пресеченные недостойные акты».

В судебном зале не нашлось людей, обрадованных уклончивостью Стэнли: офицеры бригады слишком хорошо помнили об оплошности полковника, которая и послужила потере Афин. Но и обвинителей не порадовал Стэнли: враждебность Афин выступила так несомненно, что и возмездие не казалось преступным.

– Вы намерены возразить Стэнли? – Показания огайовского полковника оскорбили генерала Гарфилда уклончивостью.

– Первыми в город ворвались огайовские кавалеристы, – сказал Скотт. – Мы были в скверном настроении, когда заняли Афины… Очень нам не понравился город, генерал.

– Но вы легко справились с мятежниками, Турчин, – обратился ко мне судья. – Взяли город, и почти без жертв.

– Скотт имеет в виду горожан; в нас стреляли жители.

– Такие лица подлежат военному суду.

– Мы не нашли их, – возразил Скотт. – Двое из них были убиты в перестрелке, но и их трупов не нашлось.

– Никто из жителей не погиб, – доложил суду лейтенант. – Нам предъявили приходские книги: никого в эти дни не отпевали.

– Но именно тогда на афинском кладбище прибавились две могилы! – Это поднялся Тадеуш Драм, за ним повелось обыкновение посещать тихие кладбища маленьких городков.

Гарфилд призвал в зал мэра, и тот объяснил, что накануне сдачи города от лихорадки умерли двое граждан.

– Хотел бы я знать, какого калибра лихорадка засела в их тушах! – проворчал Драм, опускаясь на скамью.

Мэр был один среди нас белоголовый старик, с серыми крыльями бровей над скорбными глазами, – его рот постоянно двигался, жевал, открывался, будто приготовлялся заговорить. Он подолгу не сводил опечаленных глаз с Джемса Гарфилда, всматривался в лицо молодой Америки, – образованной, умной, с хорошими манерами, – искал понимания, защиты от грубого сапога янки, от безродного иммигранта, готового обратить в пепел чужую страну. А ведь газеты Юга вытащили на общее обозрение домашнее белье тридцатилетнего генерала Гарфилда, объявили его уродливым произведением отца-пуританина и гугенотки-матери, писали, что он ожесточился в раннем сиротстве, в грубой жизни пограничного поселенца, что ему к лицу былые одежды рулевого и механика на Огайовском канале, а не мундир генерала, даже и северного.

– То, что я скажу, должно остаться в ваших бумагах… – Джозеф Скотт сделал паузу, дал приготовиться писцу. – Пленных расстреляли. Эти убийства случались и прежде, но в Афинах убийство сделали публичным зрелищем, допустив к расстрелянию жителей.

– Город оклеветан, ваша честь! – сказал мэр огорченно. – В Афинах стояли войска, это их суд и приговор.

– Здесь были ваши сыновья и братья, – раздался голос Надин; зал привык к ее молчанию, и теперь судьи были немало удивлены. – Войска, которые вы призвали на помощь.

– Эта женщина не знает нашей жизни, – сказал мэр с сожалением. – Не знает страданий и доброты жителей моей страны.

– Джозеф Скотт! Чем вы можете подтвердить обвинение? У вас есть свидетели? Назовите имена.

– Я не могу отдать людей кровавой мести мятежников.

– Мы защитим их.

– Сам бог не сделает этого, когда мы оставим Афины.

– Мы не уйдем отсюда, Джозеф Скотт, – сказал штабной полковник. – Север Алабамы очищен, дорога на Бирмингем и Монтгомери открыта до самого Мексиканского залива.

– Военное счастье изменчиво, – заметил Скотт.

– Мистер Скотт прав, – полкового неожиданно поддержал мэр. – Войска Конфедерации должны вернуть себе Алабаму и Теннесси, армиям Востока и Запада необходимо сообщаться…

– Именно поэтому мы не уйдем с берегов Теннесси!

– Уйдем! Хорошо, если не побежим, как Стэнли из Афин. – Я не утерпел, вся горечь отрешения вышла вдруг наружу. – Как может не отступить армия, которая держит в тылу боевые полки!

– Вы осложняете свое положение, Турчин. – Гарфилд сожалел о моей несдержанности. – Не с этой скамьи критиковать старших офицеров.

– Республика дала мне это право.

– А суд отнимает.

– Полковник Стэнли упомянул о солдатах, привязанных к лошадям, – продолжал Скотт. – Они разбились о камни, выжил один солдат. Стэнли полагает, что из домов стреляли мятежные солдаты, но куда они девались?! Конные мятежники полковника Хелма ускакали из Афин; кто же были люди, долго стрелявшие с чердаков? На площади, перед скобяной лавкой, убили артиллериста Моргана. В скобяной лавке не оказалось солдат Хелма, а Томасу Моргану разворотили голову свинцом.

– Кого вы нашли в лавке?

– Хозяина. И неостывшее ружье.

– И как вы поступили с хозяином?

– Дали ему уйти! – крикнул я. – Держали в руках убийцу и дали уйти, не расстреляли перед полком.

– Расстрелять без суда?! Не доказав вины? Он не солдат.

– Нет, генерал, он убийца… Убийца из скобяной лавки, имеющий право на суд присяжных. – Внезапная усталость подступила ко мне, сознание, что нас разделяет крепостная стена и суд не услышит меня и моих слез по Томасу. Слух об убийстве Томаса быстро облетел тогда Афины; город снова был наш, уже начался маскарад лояльности, майский гремящий ливень пролился над Теннесси и Элк-ривер, смывая кровь, и вдруг почти неслышный выстрел, удар свинца из глубины лавки, и тело Томаса на земле, будто влипшее в прибитую дождем пыль, старое пончо, брошенное на его обезображенную голову, доктор Блейк держит Надин, не допускает ее к мертвому. И следы убийцы в нескольких шагах от трупа; отпечаток длинных узких подошв, попятный шаг к магазину; казалось невероятным, чтобы убийца скрылся от толпы волонтеров, а он исчез, растворился, никто не услышал и стука копыт. – Нет! Суд присяжных не для тех, кто убивает солдат из засады. Так все и началось, генерал; солдаты разнесли железное логово убийцы, и его лавка тоже поставлена нам в счет в немалую сумму – шесть тысяч долларов. Кто предъявил этот счет? Убийца? Его жена? Сын? Пусть истец явится в суд! Но он не придет…

– Ваша честь, мистер Эдди в городе, – сказал мэр, его рука была обиженно обращена к двери, будто за ней стоял оклеветанный мною скобяной торговец. – Мистер Корнелиус Эдди, уважаемый гражданин города, допросите его.

Суд прервался в ожидании мистера Эдди. За окнами шумела площадь, но без песен; что-то было угрожающее в приглушенности страстей. Никто не подошел к распахнутым окнам. Сейчас в залу явится убийца: не в наручниках, а с поднятой головой, и мы не сможем отнять у него жизни.

– Что с негром, которого вчера настигли на площади? – Гарфилда тяготило молчание.

– Обычная история, ваша честь, – ответил мэр. – Грошовая кража и жестокая расправа.

– Кто его хозяева?

– Видите ли, хозяин – майор… один из офицеров полковника Хелма, у него имение в Гадсдене, на Теннесси и на Элк-ривер. Трудно установить, откуда эти негры.

– А этот черный жив?

– Его унесли люди Турчина. Если он мертв, то умер без исповедника.

Полковой капеллан подал голос, строгий, раздраженный на всех, кто находился в зале:

– Он христианин и умер, как подобает христианину. Я был при нем.